Жемчужина морей

Солнце начало клониться к горизонту все ниже и ниже, утопая свои яркие серебряно-золотые лучи, которые растворяются в лазурных водах, указывая на приближающийся третий час после полудня. Корабль под черными парусами полнился шумными воскликами, прокуренным смехом и гоготом, звоном свежих захваченных драгоценностей, монет, украшений, что исчитываются целыми сундуками из красного дерева, с различными золотыми, серебряными, бронзовыми замками, и много других драгоценных побрякушек, таких как подсвечники, золотые тарелки, сервиз, одежда из добротного бархата с украшениями из золотых нитей. -Ай да капитан! — то и дело слышалось в разных частях корабля. Безудержный смех новой взрывной волной прокатился по кораблю, когда старпом корабля долго, внимательно и с небывалым интересом рассматривал своими глубокими сапфировыми глазами довольно-таки необычный и, можно даже выразиться, чересчур вульгарный и вычурный атрибут гардероба. А речь идет о большой шляпе одного испанского герцога из черного бархата с необычайно широкими полями и, только представьте, огромным и пушистым розовым пером! — Эй, Гаспар, — прохрипел прокуренный голос престарелого мужчины с седыми бакенбардами, что срослись с бородой. Глаза у него мутные, серо-голубые, и один, кажется, видит намного хуже, чем второй. Может быть, все из-за шрама на этом самом глазу. А может быть потому, что как-то раз в одном порту его нехило огрела одна пышноформая женщина с мощными и сильными руками, что как раз была из тех самых женщин, которых называют наёмными возбудительницами сладострастия. Однако за что же Генри получил и по заслугам ли получил — отнюдь не известно, хотя тот сам с большим удовольствием рассказывал в любом подвернувшемся удачном и неудачном случае. Правда, каждый раз его рассказ отличался от предыдущей истории. Кто знает, может быть потому, что в тот раз очередная бутылка рома уж слишком развязала его сознание и разморила тушу, ведь осознанным телом его даже при всем желании нельзя было назвать. — Что, Ваша Светлость, — сказал он, язвительно прищурившись и растянувшись в однотипной улыбочке, — зачесалась голубая кровь? Я могу ошибаться, — тут мужчина скривился, изображая смятение, сведя брови к переносице и поджав губы, — но мне кажется, Вы уж больно скучаете по тем временам, когда Вы, по молодости конечно же, щеголяли среди напыщенных дворян в уж больно намудреных и расфуфыренных тряпках, купаясь в золоте и графском общении, что было уж больно привычно Вам по Вашем титулу. Генри противно расхохотался, заражая язвительным смехом всю палубу. Гаспар переменился в лице. Не кардинально, но уголок губы резко взмылся вверх, растянувшись в ухмылке. Он вальяжно и возможно даже чрезмерно медленно встал под окружающие его свисты и гогот, гордо выпрямился, ловко подхватил за широкие поля черную шляпу длинными гибкими пальцами и водрузил ее себе на голову, важно поправляя. Затем, вскинув голову вверх и задрав подбородок, он плавной походкой, выпячил грудь вперед колесом как индюк, важно и наигранно качая плечами из стороны в сторону с каждым уверенным шагом, начал дефилировать под возбужденный одобрительный смех публики то вперед, то, разворачиваясь на каблуках, стукая ими друг об друга слишком сильно, назад. А потом, когда его хождения были окончены, начал раскланиваться в разные стороны, слишком низко и резко, чуть ли не падая, выкидывая в прыжках по очередности ноги, делая реверансы вместе с подлетающими кистями, попутно размахивая шляпой с довольной улыбкой. — Ай да Гаспар! Ай да сукин ты сын! — Ага, пригрели маменька с батюшкой змеюку на груди, а он вон какой пират! — Да что там, лучший старпом, что знает всю их херову подноготню! — Ага! И грабит теперь ее до кружевного белья и оставляет с голой задницей! Опять новый и безудержный взрыв гогота и смеха, что в момент заполнил весь корабль, вливаясь липкой массой в уши, и распространяясь вместе с острых запахом крепких напитков. К слову сказать, на том испанском корабле помимо драгоценных побрякушек было взято нечто более важное, что набивало не кошельки, а желудки и дурманило голову, а именно вино, естественно, ром и элитное шампанское, которое начали дегустировать незамедлительно, распрыскивая в качестве победного жеста. А продовольствия, ммм… Хватит на целый месяц! Хотя соблазнительные поросята, курица, телятина и молодые ягнята — явно не задержатся на палубе слишком долго, ведь даже для этого корабля это была большая редкость. Да и это было бы и ни к чему! — За капитана! — За лучшего капитана, к которому счастье попасть любому пирату! — Да-да, вот только не каждый сможет попасть, оставшись с головой! И вновь взрывная волна восхваляющего смеха и гогота. Чистое, неподдельное уважение, конечно же, страх за свою собственную жизнь, которая, без всякого преувеличения, каждый миг висела на волоске от смерти, неосознанное раболепие, покорность, угодничество перед более сильным и властным человеком. Не перед женщиной. Не перед мужчиной. Да и вообще глуп тот человек, что разделяет способности исключительно на женские или мужские. В этом каждый из команды не просто убедился, а прознал на своей собственной шкуре. Перед капитаном. Самым безжалостным, самым жестоким и ужасающим до обжигающего мороза по костям. Однако и безоговорочная преданность искрится в каждой паре мужских глаз жгучим огнем. Но вдруг все это неуемное веселье лопнуло, как струна на скрипке. — Да что вы все как облезлые вшивые шавки! — внезапно прозвучал надрывный мужской ор басом, что уж больно не присущ этому голосу, видимо, для того, чтобы предать себе большей значимости и важности. К слову сказать, каждое его слово оставляло знатный шлейф специфического крепкого аромата рома, видимо, выпитого все по той же причине. Нахмуренные глаза моментально впились в нахального мужчину. Тишина вмиг расползлась по всей палубе. Был слышен лишь тихий плеск мирных волн, бьющихся о судно. Даже Гаспар с каменным аристократически вытянутым лицом развернулся на источник шума, странно прикрыв сверкнувшие лишь раз потемневшие глаза и высокомерно вздернув подбородок, попутно разминая шею. Этот голос принадлежал новенькому в команде, которого мало кто помнит, как и при каких обстоятельствах его подобрали. Но Свид до сих пор выделялся. Ему было немного больше сорока. Волосы его черные, замыленные, длинными скомканными и редкими паклями доходили до плеч. Нос у него большой, картошкой, щеки, шея — пухлые, а глаза, как бы это ни звучало, были по-свинячьи посажены. Весь его облик кардинально разнился с тем, что было на нем: чистая белая рубашка и брюки без единой царапинки. Вот только он всем своим видом высказывал неприязнь и отвращение. — Вы что, совсем все умом тронулись, идиоты?! — вопил он, то и дело размахивая руками. — Вы все, все без исключения прогнулись под эту ведьму! Эту мразь и шлюху! — Не смей трогать капитана! — завопил кто-то во вмиг образовавшейся вокруг него плотным кольцом толпе. — Ты жрешь, пьешь и одет, а главное под сильным покровительством на самом быстром судне всех морей могущественного капитана, от одного упоминания которого содрогается сам Голландец, — прохрипел Гари, с внезапно выступившими в оскале, как у дикого волка, зубами, изрядно нахмурившись. — Чего тебе еще, ублюдок, надо! — Голландец? Ха! Да не смешите меня! Мы — пираты! А в ваши пустые бошки, почему-то, лезет всякая хрень! Нет никакого Голландца! Нет никаких ведьм и русалок! Есть только мы! Мы! — выкрикнул он, ударив себя кулаком в грудь. — Я — пират, и мне мерзко находится под руководством женщины! Это стыд для пирата и позор! Это унизительно! Неужели никому из вас не противна одна мысль о том, что вы все, все, — с большим жаром повторил он так, что глазные яблоки чуть ли не вылетают из орбит, как в безумном припадке с пеной у рта. — Все под ней! Чего мне еще надо? — Насмешливо повторил Свид, мерзко рассмеявшись. — Да мне нужен нормальный капитан, а не эта девица с дыркой между ног, которая только и годится на то, чтобы ее трахать! А это не вы, это она вас всех прогнула под себя и имеет каждый день! В оглушительной тишине раздался звон битого стекла. На удивление Свида это не было жестам его поддержки. Один высокий, под два метра ростом, широкоплечий темнокожий мужчина разбил бутылку, держа ее за горло и теперь опасно направляя на него остриями, попутно надвигаясь на него, что сделал не ради орудия, а ради оглушительного и разрезающего тишину шума. Для Свида это стало откровением. Как же так! Почему? Почему его никто не поддерживает? Неужели всем нравится тот факт, что ими управляет… Свид даже подумать о таком не может и выговорить про себя. Женщина! — Ну давай! — неожиданно даже для самого себя Свид, то ли под действием вмиг подскочившего адреналина в крови, то ли еще черт знает по какой сумасшедшей причине, подался вперед, раскинув руки в стороны. Губы его бешено скривились, а черные глаза засияли бешенством. — Давай! Чего стоишь? Боишься, что ли? — продолжил он, когда темнокожий замер как вкопанный, отбросив оставшееся от бутылки в сторону. Глазные яблоки его налились чем-то поистине жутким и кровавым, крылья и без того крупного носа стали разлетаться, как у быка, испускающего пар прямо перед тряпкой. А Свид только осмелел, противно засмеявшись. — Не-ет, — гадко протянул он, словно уличая в чем-то низком (а что для пирата может быть слишком низко — думайте сами!), — ты боишься ее! — и громко заржал, чуть ли не выплевывая легкие. — Вы все, кретины, боитесь ее! Ее! — повторил он ором. — А чего боитесь-то? Она всего лишь слабая женщина! Ничего из себя не представляющая! Так почему вы все боитесь и трясетесь на задних лапках перед этой дрянью? — Власти захотелось? — с насмешкой выкрикнул Гаспар, сузив глаза. Но вопреки его спокойному и даже насмешливому тону, что-то жуткое скользнуло на его лице, отбрасывая нагоняющую ужас тень. Руки его, казалось, спокойно скрещены на груди, вот только костяшки пальцев сильно побелели и ногти впиваются сквозь темно-синюю ткань. — А почему бы и нет? — опять развел он руками в стороны. — Все будет лучше, чем от этой суки! Даже я ее могу нагнуть голыми руками! Я готов! А вы, — он демонстративно с небывалым высокомерием и разочарованностью прошелся глазами по каждому хмурому взгляду, — какие же вы пираты! Позорище! Убогое позорище! Впервые на корабле было настолько тихо. Но Свид явно расценил это за хороший знак, когда вся команда отвела глаза: кто в сторону, кто в пол, а кто к небу… Словно взывая, смешно сказать, к Небесам! И Сиду вдруг отчего-то стало не по себе, как по щелчку. В душе вмиг все похолодело. Его сердце начало бешено колотиться о рёбра, отстукивая слишком быстрый ритм. И чем дальше, тем сердце еще яростнее, еще настойчивее хотело отделиться от его тела и вырваться из груди в противоположном направлении. Оно пропустило сначала один удар, потом второй, после чего резко взмылось прямо к горлу и также резко упало вниз. И так несколько долгих раз, пока бешеный ритм вновь не стал глухо барабанить в его ушах. Что-то липкое и отвратное просочилось внутрь, склизкое, противно скользящее по ребрам, по каждой косточке, проскальзывая ловким червем в неудержимом сердце, легкие, желудок. Вообще везде. Постепенно обволакивая склизким кольцом, сковывая необъяснимым, непонятно откуда взявшимся без всякой причины, и от того самым настоящим животным, диким страхом. И Свид не понимает, что же его так могло напугать? И только тогда, когда Свид посмотрел на свои руки, он увидел, как трясутся его руки, как на морозе от дикого холода или как водная гладь во время ураганного ливня. — Так ты говоришь, что сможешь одолеть меня голыми руками? Уверенный, твердый голос раздался с довольной полу-ухмылки — полу-улыбки. Капитан окинул взглядом территорию, и уголки ее губ довольно приподнялись, словно идет все так, как она ожидала. Ее словно сканирующие глаза прошлись по каждому, взбудораживая и пронизывая до ледяных колючих мурашек. Миловидная девушка с вытянутой осанкой стояла перед ним, спокойно сцепив сзади руки в замок. А толпа моментально расступилась, как косяк рыб перед акулой. Длинные, густые огненно-рыжие волосы раскаленным водопадом спадали вниз по спине к самому копчику, попутно расплываясь по плечам и ключице. Она не высока ростом, хотя казалась таковой. Кожа белая, с небольшим бронзовым оттенком, возможно, можно назвать ее немного смугловатой, совсем чуть-чуть. Она словно сияла. Как фея, нимфа или русалка. Ресницы ее невероятно густы и черны, прикрывают глаза с медовым отблеском золотого солнца. Но с хитрым прищуром. По кромке карих глаз пляшет что-то бесовское, отражается озорным блеском. Интереснейшая особа со странной улыбкой пухлых растянутых вишневых губ смеется одними глазами, не спуская тихий смешок. Однако страх и ужас моментально замелькали в черствых глазах, лишь только капитан вышел на палубу. Кто-то качал головой, более пожилые, говоря: «Ой, дурак!», и смотря на него точно также, как смотрят на покойника. А те, кто помоложе, наоборот с довольно растянутой ухмылкой на губах и сложенными на груди руками. И взгляд их едко сочился ядом, как у змеи острые клыки. — Ты столько всего наговорил, что я невольно заслушалась. И много лестного услышала в свой адрес, — на распев говорит она, по-прежнему улыбаясь той странной улыбкой, отрицательно покачивая головой. Кажется, ей весело. Взгляд у нее как у кошки. Хитрый, смеющийся, пристальный и пронизывающий настолько, что становится не по себе, когда кажется, что черный зрачок ее всматривается не в твое лицо, а в самую душу, выворачивая ту наизнанку. — Друзья! — вдруг громко со смехом выкрикивает она, раскидывая руки в стороны, окидывая взглядом каждого члена команды, не упуская ни одного. — Да я погляжу, тут бунт! Нерешительная и сконфуженная попытка смеха скромно проползлась по палубе. — Вот только… — И уже кажется, что взгляд ее до этого кошачий, теперь на него совсем не походит. А становится острее, холоднее, пробирающим до мурашек. Глаза теперь самые настоящие змеиные, и вроде бы зрачок даже стал значительно тоньше и вытянутее. — Готов ли ты отвечать за это? — а потом ехидно добавляет, расплывшись в наигранной приторно-сладкой улыбке, склонив голову набок. — По уставу, конечно же. Да и к тому же ты действительно не блещешь умом, раз не веришь в Голландца. А потом она так же неожиданно и резко расслабилась, как и напряглась. Плечи ее облегченно упали, а вот уголки губ наоборот подпрыгнули. Блум развернулась на каблуках к морю с довольной улыбкой, попутно делая жест рукой, как бы прикрываясь от солнца. А дальше произошло совсем что-то странное, что весь экипаж будет еще не раз вспоминать с трепетом в груди вместе с этим незабываемым бунтом, вернее его жалкой пародией, прокручивая каждое сказанное слово до единого. Но случится это еще нескоро. А пока что это что-то странное совершенно вогнало в полнейший ступор не только Свида, но и всю команду, кроме одного единственного старпома. Он, кажется, испытывал даже некую удовлетворенность, словно кот, объевшийся сметаны, и довольно мурча в предвкушении чего-то более вкусного и интересного. Вдруг ни с того ни с сего Блум, ошарашивая всех с довольной улыбкой и прикрытыми веками, словно бы все это время у нее в голове звучала какая-то назойливая, но, несомненно, приятная мелодия, тихо и совсем ненавязчиво, как бы между делом запела насыщенным голосом:

И пускай наш путь опасен, мы достигнем своей цели. У судьбы на прицеле. Так вперед экипаж. Пробивает мандраж. На абордаж. Нас не догонишь, не остановишь. Ты либо с нами, либо за борт. Всех наверх, поднять якорь и полный вперед. Каждый день мы готовы бить новый рекорд. Пусть подводит удача, жесток мир вокруг, Для пирата страшней Дейви Джонса рундук.

Она нарочно пытается запугать. Свид в этом, черт побери, уверен! Пытается сбить его настрой. Но не тут то было! Он просто так не отступит от своего! Свид стискивает челюсти еще сильнее. Глаза его непоколебимо упрямые и настаивающие на своем. Он почти выплевывает слова, чеканит. — Хватит меня запугивать, дрянь! — Я никогда никого не запугиваю, — брезгливо фыркает она, — я всего лишь предупреждаю тебя. Ты говорил, что ты — настоящий пират? — Блум саркастически приподняла бровь. — Вот настоящие пираты, — кивнула она на не смеющую издать звук команду. — И ты туп как пробка, если считаешь иначе. А они… — Заткнись! — заорал он в истерике. — Настоящий пират — каждый сам за себя! — сквозь сцепленные зубы цедит он. — А ты, сучка развела на своем корабле… — Настоящий пират каждый сам за себя на висельнице! Вздернут, и смотрит пустыми выклеванными зрачками в небо! — плавно ведет она головой. Насмешливый голос ее резко понизился на несколько тонов, стал более низким, более глубоким и насыщенным, спокойным и в то же время с устрашающе-серьезными нотками. — Но раз такого твое желание, — Блум глубоко вздохнула, изображая сожаление, однако растянутые в ухмылке губы никак не унимаются, — значит я, как капитан… — А затем брови ее испугано взмылись вверх, а ладошка прикрыла пухлые вишневые губы. — Ой, как женщина, — растянула она с плавной и нежной улыбкой и жуткими помутневшими глазами, — исполню твое желание! — А это и есть твоя природная обязанность — ублажать мужиков и раздвигать перед ними ноги! — выплюнул Свид скопившуюся на его языке желчь. Ох, как же он хотел раздавить ее грудную клетку. Разорвать! Растоптать! Расчертить ее личико! За что же, спросите вы, такая ненависть? А все довольно-таки просто, если не сказать элементарно! За унижение! И зависть. Да-да, именно зависть! Известнейший человеческий порок. — Дерзкий, — конкретизирует она растянутыми губами. — Или все же тупой. А вот готов ли ты отвечать за свою дерзость? — плавно ведет она головой. Змеиные глаза опасно заблестели ярким огнем. А странная ухмылка вдруг плавно стала походить на страшный оскал уже загнавшего жертву в угол ликующего зверя. И веселья еще больше добавляет, горячо разжигает прежнее непоколебимое упрямство и упорство в черной пучине глубоко посаженных глаз, которая ошибочно полагает, что она сильнее и сможет завалить любого. — Ты говорил, — Блум сделала задумчивое выражение лица, приложив костяшку указательного пальца к подбородку и нахмурив брови, — что сможешь завалить меня голыми руками… — А затем весело щелкает пальцами, — хорошо! Затем слегка дергает коротким движением головы подбородком в сторону, и левый уголок ее рта резво взлетает слишком высоко и сразу же немного припускается до привычного состояния. Смешок вырывается с растянутых губ. А она готова рассмеяться в голос! Но всего лишь хмыкает вперемешку со смешком и громким выдохом. — Сдавай оружие, — лукаво протягивает она. — Сначала ты! — с надменным оскалом выкрикивает Свид на неизвестно отчего трясущихся ногах. На что Блум довольно прикрывает глаза. — Само собой разумеется, — говорит Блум, вытаскивая револьвер и тесак, и небрежно швыряет их не глядя в сторону, в то время как Гаспар всего в одно резкое движение ловко ловит оружие капитана. К взглотнувшему Свиду подошел тот самый темнокожий мужчина, чье лицо искажено оскалом, как у гориллы. Он пренебрежительно одергивает растерянного Свида и насильно вынимает из его рук оружие. — Нападай. — Сухо говорит она стальным голосом, когда потемневшие почти до черноты глаза сверкнули исподлобья. Она стоит словно статуя. Гордо, величаво, высокомерно. Но Свид не двигается с места. Лишь сильнее отводит левую ногу назад. Колени его согнутые, мягкие, готовые к быстрому и неожиданному движению. Локти высоко подняты и широко расставлены. Правая кисть немного вывернута, разворачивая кулак для более сильного нанесения урона. Блум скалится от распирающего изнутри смеха еще сильнее. Губы ее широко тянутся в ухмылке. Уж больно он самоуверен, что даже позволяет себе выжидать и выводит противника первым, слепо полагая, что имеет преимущество. Наивный! Ей втоптать сейчас его лицом в землю ничего не стоит! Что бы он там себе ни напридумывал. Но спешить нельзя.Иначе было бы просто неинтересно. Он еще ничего толком из себя не представляет, чтобы иметь подобную наглость, но уже гордо задирает нос. Боже, если бы он знал, как смешон сейчас! Думать, что если она нападет первой, то он победит… Смешно аж до коликов! Пора столкнуть его на землю, а лучше плашмя о водную гладь, чтобы расшиблись в лепешку мозги. А еще ему следует взять на вооружение, что любые приказы начальства надо выполнять, и оговору они не подлежат. Нечего уж и говорит про уважение к капитану! Его дерзость и гордыня до добра не доведут. И от этой мысли губы Блум сами собой растягиваются немного шире в ухмылке. Ах, как же приятно ставить подобных на свое место! Придавливать к ногтю, к подошве ботинок и медленно, смакуя каждое движение втаптывать их наглым рылом в грязь. И в один момент Свид не выдерживает. Резко дергается, как в припадке. Оттолкнувшись левой ногой от земли, он в одном прыжке оказывается рядом с Блум. Вытянутая правая рука, готова цепкой хваткой впиться когтями в ее горло. Все слишком просто! Ему достаточно большой ладонью сжать тонкую шею и просто перекрыть ей кислород, и всё. Уже ликовавший матрос ухватил лишь пустоту в миллиметре от кончиков огненных волос. Хм, глупо и ожидаемо! С разворота Блум ногой ударила Свида по спине, пригибая его тело вперед, ниже к земле и откидывая того другим ударом немного в сторону. Слегка до этого отведенная правая нога теперь резко отталкивается от земли, как сильно сдавленная пружина. Высокий прыжок и Блум словно летит к нему, делая крупный замах ногой. Блеск голубой искры. Усмешка. Свист. Хруст. Треск. Раздробленные деревянные обломки раскуроченных ящиков крупными кусками разлетаются в стороны. Сбитый с ног мужчина в последнюю секунду успел выкрутиться из-под острого, как лезвие, каблука. Она была близко. Опасно близко! Если бы он не упал, то был уже с дырой в животе, насаженным на каблук. Резкий разворот тела, подъем ноги, и Блум со всего размаха бьет ногой Свида прямо по ребрам. Да с такой силой, что тот, скрючившись, летит и бьется наотмашь прямо о мачту. Что-то затрещало, заскрипело. То ли его кости, то ли сама мачта. Разобрать было достаточно сложно. Все крутится перед его глазами, в бегстве на безопасное расстояние. А в голове мысли крутятся еще быстрее. Боль от резкого удара о пол и от биения об него костями, пока он скользит по нему, не чувствуется совершенно! Это потом будут синяки и гематомы. А сейчас до этого совершенно нет дела. Она ударила с такой силой, что не выдержал пол. Значит, она сама застряла, провалилась! И пока она сама не выберется, у него есть… Резкий удар голенью по ребрам оборвал поток и без того путающихся мыслей, заставив его сжаться в жалкий ком, чуть ли не выплевывая свои легкие. Воздух вылетел пробкой шампанского. Его подбросило, словно он кожаный мячик, и сразу же тяжелый грохот упавшего набитого мешка, чуть ли не с хрустом. Свид сильно бьется о перила, чуть ли не перелетая через них в соленую воду. Но команда с диким смехом лишь придерживает его, чтобы тот не сбежал от своей участи, которую заслужил по праву. Они бьют его по лицу, приводя в сознание. Поднимают на трясущиеся ноги и толкают ближе к капитану. Более-менее придя в чувства, Свид поднимает рассеченое лицо. А ведь она еще не трогала его руками. Она все продолжает смотреть на него свысока. И Свид это понимает. Ярость новой вспышкой бьет по венам. Блум видит, как он сжимает кулак до побеления костяшек и вновь разжимает, как микро импульсы бегут по рукам. Она видит это. Она знает, что он будет делать. Предсказуемо. Блум отводит локоть назад, замахиваясь и давая возможность Свиду пойти на нее, что он и делает. Толчок. Поворот тела. Блум проскользила под замахнувшейся рукой Свида и бьет кулаком по хребту. Он отскакивает. А она все идет, все нападает. Каждое ее движение вымеренное и точное. Нет всей этой обманной мишуры. Лишь четкие ощутимые удары, крушащие твердые кости в песок. Свид пытается уворачиваться, большими шагами отступает назад, ставит блоки руками. Шипит. Щерится. Назойливая! Отпрыгнув на несколько метров, Свид вдруг останавливается на пару секунд, и кривые плечи, словно в лихорадке, срываются, начинаются трястись, сопровождаясь тихим гортанным смехом. Да, ему именно смешно! Смешно, что он никак не может по ней попасть! Но ничего, скоро, она выдохнется, и тогда Свид разойдется в полной мере. — А не слишком ли ты много на себя берешь? — кинула прямо ему в лицо Блум почти вплотную, почти нагло касаясь его носа своим, хватанув за ворот. И отшвыривает его, пока тот не опомнился. Хитрые змеиные глаза смотрят пристально, изучают и смеются немой усмешкой. А он даже не понимает, что оскорбительнее. Ее смех, пренебрежение к нему или ее слова? Стало так гадко и мерзко, ведь задели его самолюбие. Склизкое унижение прилипает к ребрам, противно перекатываясь от косточки к косточке в грудину. С большими глазами Свид напрягается еще сильнее, пока мышцы не станут тверже камня, вновь делает грубый, напряженный прыжок вперёд, заводит руку назад от локтя, затем, сжав кулак до хруста, резко делает остервенелый удар, целясь в это мерзкое, противное лицо. Удар. Блок. Мимо. Словно ведомая воздушными потоками, она скользила в миллиметре от его натянутой на кулаках кожи, почти оставаясь на месте, делая поочередные шаги назад, водя то одним плечом, то другим назад. В один момент Блум даже довольно прикрыла глаза. Пока не услышала раздраженный гортанный крик. Он не может по ней попасть! Не может даже тронуть её! Он не успевает за ней! Его тело слишком большое, тяжелое и неуклюжее. И каждый раз, когда он уже уверен, что доберётся до неё, она вновь ускользает в миллиметре от него, открыто дразнит и смеётся над ним! Она попусту играется с ним как кошка с мышкой, держа ее за хвост! Его голова то и дело откидывается то вправо, то влево. Челюсть после точного удара хрустнула и немного сместилась. Свид вместе с кашлем и багровым сгустком выплюнул и свои желтые зубы. Блум дёргает плечом, посылая мощный импульс в правую ногу, бьет Свида прямо по рёбрам с одной стороны и по почкам с другого бока молниеносно развернув свое тело ногой, когда его откидывает в противоположную сторону. Блум делает несколько шагов вперед, и каждый ее шаг точный. Ноги ее мягкие, широко расставленные в твердой позиции. Руки прижаты к груди. Правильная группировка тела, позволяющая наносить точные сокрушительные удары, ломающие кости и сдавливающие органы. Сгорбленный, скрученный пополам запыхавшийся Свид тяжело дышал, жадно хватая воздух. Широкие плечи судорожно дергались, грудная клетка слишком быстро вздымалась и опускалась. Жалкая картина загнанного зверя. Вены заметно пульсируют, гулом отдаваясь в голове. Сейчас никто не важен. Мутные глаза фокусируют взгляд лишь на ней, на этой твари. Блум стоит с гордо выпрямленной осанкой победителя и с гордым спокойствием, казалось, в сияющих ярким огнем рассыпавшихся по плечам волосам. Казалось, рассудок Свида окончательно помутился. Глаза заслонила пелена бешенства, злости и ненависти. Чёрные от въевшейся грязи пальцы подрагивают и прямо сейчас готовы разодрать её на куски, выкрутить каждую косточку, каждое сухожилие, выдавить эти отвратные глаза, вырвать с корнем сердце и раздавить его ещё теплое, ещё бьющееся. — Чтоб ты сдохла… Свид глядит на неё во все глаза, и зрачки его спиральные сужаются в закрученную нить. И кулаки его так сжимаются, что ногти впиваются, глубоко входят в кожу. Струйки алой горячей крови крупными каплями падают на землю. Новый и резкий удар кулаком прямо в солнечное сплетение, заставляющий его согнуться пополам и наконец упасть на землю. Блум смотрит на него хладнокровно свысока, не скрывая своего отношения к нему. Как на червя, что выполз после дождя весь в земле. — Вставай, — небрежно кидает она и поворачивается к нему спиной до тех пор, пока сквозь шуршание не смогла убедиться, что он встал на ноги. — Признаться честно, я ожидала большего, — говорит Блум, скучающе вскинув брови. Некое разочарование все же присутствует на кромке ее змеиного зрачка. Ей мало. Да она только начала! Свид на удивление резво подорвался с пола, но вот удержать равновесие оказалось более сложной задачей, с которой он с трудом справился. Отдышка тяжелая, глаза блестящие, черные. Его кинуло в жар. Струи пота текли по разгоряченной коже. В этот раз он медлить не стал. Чуть ли не с помогающим криком и паром ринулся на отречено стоявшего капитана, делая молниеносно рассекающее воздух движение сжавшимся кулаком. Блум же всего лишь делает маленький шажок, поворачиваясь всем телом влево, в сторону удара, и как будто скользит. Слишком разогнавшийся матрос, не успевший вовремя затормозить, чуть ли не свалился с ног, грозясь вспахать носом глубокую борозду. Но на удивление он все же смог удержаться. Вложив небольшой импульс в руки, Блум рывком слегка отталкивает его в сторону. Затем отводит локоть назад, и бьет прямо в нос, что сразу же хрустит и неестественно выгибается. Она развлекается, а он уже весь измотан. Дышать так тяжело, словно пробежал двадцати километровый марафон и прибежал первым, обогнав кого-то всего на пол секунды. Перенапряженные мышцы, в которых медленно угасает энергия, уже почти трясутся. Ноги его ватные, отказываются слушаться. И если все сейчас резко прекратится, он просто упадет на четвереньки, и умрет от собственного кашля. Из последних сил он наскакивает сверху на Блум, вкладывая в прыжок все то, что у него осталось. Делает глубокий замах кулаком. Удар. Хруст. Легкая ухмылка и ярый оскал. Свид давит на нее со всей силы. Скользит по вдруг скользкому полу, словно бы на него только что разлили воду. Ему кажется, что он кричит во все сиплое горло, а на деле же слышится тихий хрип. Желваки перекатываются под влажной кожей, грозясь вот-вот лопнуть. Но Блум легко ставит блок обеими руками, а затем, когда обрадовавшийся новой открывшейся возможности Свид замахивается еще, она легко ловит его огромный кулак ладонью, останавливая его, сдавливая. Легкий импульс, посланный из плеча, и Блум, провернув, а затем перекинув через себя, заламывает ему руку и усиленно бьет о пол хребтом. Она придавливает его за шею к земле. Гортанный жуткий голос зверя хрипом вырывается из окровавленных губ, обнажая челюсти и выпячивая глаза. Блум выпрямляется, смотрит на него непроницаемым взглядом и вдавливает в гематому на груди свой каблук всё сильнее и сильнее. Очередная, почти успешная попытка Свида вырваться, была остановлена. Блум вновь с треском впечатала поднявшуюся грудь, вдавила ногу в солнечное сплетение, прокручивая каблуком до мяса, и немного склонилась над ним, давя так сильно, что его голова непроизвольно запрокидывается назад. Свид вопит не своим голосом. Бешеный, животрепещущий, нечеловеческий, жуткий крик, от которого кровь стынет в жилах, и бешено бегают мурашки по всему телу даже у убийцы, даже у заядлых пиратов. При одном взгляде на дико выпученные белые глазницы и скривившееся в мучительной гримасе агонии лицо. А затем новый удар, на этот раз ломающий ребра, что теперь выпирают из-под кожи. Свид кубарем катится в сторону, замирая на животе. Блум стоит с такой привычной и в какой-то степени уже естественной для себя гордой и величественной осанкой победителя. Смотрит на него свысока, брезгливо морщась, слегка вздернув свой подбородок. Сквозь пронизывающую боль, Свид еле приподнимается на трясущихся локтях от холодного пола. Струйки крови скатывается по опухшей нижней губе, скулам, лбу задерживаясь алой капелькой на подбородке и скатываясь глубже к шее и груди. Вид его, скажем так, теперь значительно отличается от вида пяти минутами ранее. Лицо припухлое, синяк под правым глазом, видимо задел сам себя, а может и не заметил, как неудачно упал или как она ударила. Белки глаз, покрытые красной тонкой сеткой, виднелись сквозь щель век. И опухшие глаза цвета черной грязи сразу же резко распахиваются на сколько могут, когда кожа чувствует, как рукоять плети проходится по бедру. — Ну что, пыл поубавился? — говорит Блум со спокойным лицом, хотя могло показаться, что выражение это если не брезгливое, то унизительно снисходительное, словно бы все идет так, как она рассчитывала, словно бы знала все наперед и ничуть не сомневалась в прошедших событиях. Скучно. И предсказуемо. Она остервенелой львиной хваткой ухватила его за волосы, запрокидывая голову. Шипит над самым ухом, опаляя горячим дыханием. Такое пренебрежительное отношение бьет по самой гордости. Прямо в центр. Разъедает кислой желчью, что хочется орать в голос. Раскромсать кулаки о пол до крови и костей от своей внезапно проявившейся никчемности. — Смотри, — говорит Блум с жуткой ухмылкой, продолжая держать за волосы, прогибая его еще сильнее. — Несколько минут назад, ты говорил, что прогнешь меня. А теперь сам стоишь раком, раздвинув ноги, — она щерится. Нос ее сморщился, и верхняя губа подрагивает. — Давай-ка вместе вспомним, что ты говорил еще… — Блум специально сделала паузу, чувствуя, как сквозь сломанные ребра забилось сердце, как у кролика перед забоем. И протягивает медленно, смакуя и растягивая каждое слово. — Точно… Ты говорил, что поимеешь меня. — Тут она рассмеялась тихим грудным смехом. А затем, лицо ее искажает звериный оскал. — Так вот пора отвечать за свои поступки. Я победила, это отрицать глупо. Значит отымею тебя я. Что-то сдавленное, похожее на тихий гортанный крик, вылетает из его горла, когда рукоять ее плети давит настолько сильно, что нещадно рвутся брюки, и стенки заднего прохода чувствуют неестественное заполнение совсем слегка, дразня и намекая на то, что будет дальше. Свид задергался, начал вырываться. Кричать. Мольбы о пощаде сами начали вылетать из его горла. — Не искренне, знаешь ли, — как бы с сожалением качает головой Блум. Как будто бы ей самой это не нравится. Но она наслаждается. Смакует каждую секунду доминирования и превосходства. А затем с остервенением сморщившись, она задирает его голову настолько сильно, что чуть ли не ломается шея. Из раскрытого рта сразу же высовывается язык. Ловко подхватив белый платок, капитан хватает им язык одной рукой, а другой, в которой уже был острый нож, резким и точным движением режет его под истошный крик Свида прямо под корень. — Если не можешь отвечать за свои действия или отдавать отчет своим словам, так лучше и не говорить вовсе! — цедит со змеиным шипением Блум, страшно сверкая глазами и как бы заинтересованно рассматривая отрезанный язык. Капитан вновь хватает его за волосы, запрокидывает искаженное болью лицо и разъяренно запихивает отрезанный кусок прямо в раскрывшееся горло. Свид кричит, орет, бьется в истерике от пронзающей и сводящей с ума боли. Слюни, сопли, слезы, пот, кровь, — все смешалось в единую скверно пахнущую и противную смесь. Но Блум не собирается отпускать его так просто. Эта мразь задела ее, ее авторитет. Так пусть же он поплатится сполна! Она вновь берется за плеть, готовясь окончательно унизить и раздавить наглеца. Она безжалостна. Она беспощадна. И никогда не прощает. Все это ее команда знает давно, поэтому и смотрит как на само собой разумеющееся как на то, чего было невозможно избежать. С тихим смирением, ужасом и уважением на своего капитана. Но вдруг губы Блум растягиваются еще шире в какой-то бешеной усмешке. В глазах заплескалось что-то поистине жуткое. Дьявольское. Словно пораженные какой-то манящей и соблазнительной мыслью, ее глаза вспыхивают лукавым огнем и блеском. Она вдруг останавливается, встает на ноги, попутно разминая позвонки, ведет шеей. — Кобэ, — подзывает она соблазнительным глубоким насыщенным низким голосом, словно журчание реки. Незамедлительно к ней подходит тот самый темнокожий мужчина, на чьем лице теперь покоилась довольная удовлетворенная улыбка. — Да, капитан! — с наслаждением произносит он, преданно глядя прямо в дьявольские голубые глаза. Но Блум не спешит отвечать. Медленно, словно выискивая новую жертву, ее твердые сухие глаза проходятся по каждой физиономии. — Есть ли еще недовольные? — вдруг громко спрашивает она с надменно спокойным выражением лица, прикрыв лишь немного веки и задрав подбородок вверх. Но в ответ ей была лишь тишина и плеск мирных волн. — Значит, нет, — спокойным ровным тоном констатирует она. — Хорошо, тогда может я неправильно поступила? — Никак нет, капитан! — сразу же послышались удовлетворенные возгласы и что-то похожее на выдавленный смех. — Так этой паршивой собаке и надо! — Так точно! — На корм акулам его! — Что-то вы говорите, — заулыбалась Блум. Ее настроение значительно приподнялось под этот привычный заразительный смех и гогот. — Раз того требует моя команда, то я, как хороший капитан, — передразнивающим тоном сказала Блум под вновь вспыхнувший гогот, — не смею вам отказывать! И вдруг ее прекрасное лицо очерствилось. Стало страшным, жутким, вгоняющим в дрожь. Губа неумолимо дрогнула с сощуренным носом. — Курс на «Русалочью бухту»! — с жутким оскалом твердым тоном процедила она сквозь сцепленные челюсти, глядя исподлобья куда-то за бескрайний горизонт потемневшими глазами. Волна дрожи прокатилась по всему экипажу. Всего на несколько секунд повисла гробовая тишина. Но четкий голос старпома вывел всех из жуткого оцепенения: — Капитан сказал держать курс на «Русалочью бухту»! От повелительного рычащего тона Гаспара, что был похож на звериный рев, содрогнулся каждый, кто был на этом корабле. Но оцепенение, словно призрачное наваждение, рассеялось как по щелчку. Настроение капитана, если не окончательно испохаблено, то совсем немного испорчено. А каждый хочет остаться при своей голове! Так еще и старпом просто в ярости, что можно заметить по его подергивающейся левой брови и лютому взгляду темно-синих глаз. Он порвет любого, кто осмелится сказать хоть еще одно дерзкое слово или же кинуть аналогичный взгляд. Даже если таковое ему просто покажется. Корабль наполнился привычным шумом и гоготом. Все забегали, точно выполняя свои обязанности, стараясь не встречаться взглядами с темно-синими глазами старпома и, уж Боже упаси, капитана! Поэтому курс был быстро взят, и корабль уже следовал по нему в течение нескольких минут. Блум стоит с идеально ровной осанкой, гордо и величественно. Лицо ее было спокойно и, казалось, безмятежно. Однако так только казалось. На самом же деле ее переполняло бешенство фурии и злость ведьмы. Ее задели слова этого мудака, его поведение и дерзкие действия. Он обязан поплатиться сполна! И поплатится! На глазах у всех, чтобы неповадно было! Жестоко? Да! Беспощадно? Конечно! Справедливо?.. Естественно! Об этом и речи быть не может! Да, ей мало! Он не получил еще своего наказания! Его смерть будет долгой и мучительной. И от этой сладкой мысли Блум наконец разулыбалась. Никто. Никто не смеет ее унижать и оскорблять. Она такого не прощает и никогда не забывает. Она мстительная, злопамятная и крайне жестокая. И это не пустые наговоры. Блум сама это знает, ведь это правда. Неумолимый факт. А как вы знаете, факт — вещь упрямая. От него не сбежишь, не спрячешься и не откажешься. — Кобэ, — сделав пару глубоких вдохов и плавных выдохов, сердце Блум приняло привычный ритм. Она даже прикрыла от нахлынувшего ощущения предстоящего удовлетворения глаза. — Да, капитан, — в тот же момент отозвался мужчина рядом с ней, хотя уже понимал, чего она от него хочет. — По мне больше женщины, капитан, — губы его растянулись в широкой ухмылке, — но ради вас я готов сделать все! — Если ты настаиваешь, — довольно промурлыкала Блум, направляясь к своему излюбленному месту на корабле, где ее уже ждал Гаспар. — Пошли давай! — грубо зарычал Кобэ, выпрямившись во весь свой громадный рост, презрительно хватая за плечо полуживого скулившего Свида, и небрежно потащил того за шкирку в трюм. Еще долго не было видно Кобэ. Из трюма длительное время доносились жалобные стоны и животные хлюпающие шлепки. Но безудержный, то ли привычный и такой естественный, то ли специальный усиленно оглушительный гогот заглушал эти постыдные унизительные звуки. Блум стояла на перилах у кормовой палубы, держась за натянутый канат. Ее величественная фигура с извечной самоуверенной ухмылкой и горящими в свете заходящего солнца глазами, гордо возвышаясь над всеми. Ей хватило пары минут, чтобы привести свое озверевшее сердце в безмятежный покой. Ничто так не успокаивает, как водная гладь бескрайнего моря.