Жемчужина морей

— Капитан, вижу землю! Вся палуба была заполнена чем-то непривычным и таким неестественным. Страх. Липкий страх, сковывающий черствые мужские сердца, неприятным морозом растекался по каждой косточке ребер, обсасывая каждую, и словно вытекал из самых глазниц прямо на деревянные доски пола. Он ощущался густым смогом, что спустился прямиком на корабль, начиная наползать еще около трех часов дня, а сейчас, когда солнце уже медленно подбиралось к горизонту, стал удушливо плотным. Веселый смех и гогот застряли в глотках. Твердые слова капитана, приказным тоном процедившиеся сквозь зубы еще днем: «Курс на Русалочью бухту!», произвели на команду магический эффект. В воздухе как будто что-то лопнуло, по голове ударили чем-то тяжелым, попутно окотив ледяной водой, что в ушах затараторила тонкая трель, отдаваясь в пульсирующих висках. Мороз по коже. И все лишь из-за, только представьте, совсем небольшого острова, вернее его бухты, название которой каждый пират не решается произнести в море даже шепотом, дабы не накликать на себя гнев преисподней. К слову, у которой слишком много имен для того, чтобы запомнить каждое. Блум была неумолима. Ее глаза сияли, полыхали, вновь разъяренно застучало сердце, отдаваясь рябью по всей груди. Оно требовало мести. И, как бы то странно ни звучало, справедливости. Разве она заслужила подобного к себе отношения? Да и если бы были основательные причины? А тут, на тебе! Претензия по тому до смеха идиотскому факту, что она — женщина! Не удержавшись, Блум брезгливо фыркнула. Это уничижение, унижение и презрение мужчинами (к слову, коими иногда язык не поворачивается назвать!) только потому, что у них в штанах трепыхается определенный орган. Ненавижу. Но все же сердце ее хоть и отдавалось рябью, каждый его удар был наполнен теплом и томлением ожидания. Да, все верно, совсем скоро он получит по заслугам! И от этого Блум могла бы даже улыбнуться, если бы не неприятнейший осадок, осевший на дне желудка, периодически комом подступающий к горлу, от которого она задыхалась от захлестнувшего ее негодования. Гордость. Была задета ее гордость и самолюбие. Это больно кольнуло, задело ее, с каждой минутой напоминая о себе постоянно жужжа, как назойливая муха. И это Блум совсем не нравилось. Со всеми «источниками проблем» она всегда легко разбиралась, буквально стирая их с лица земли. Она даже не заметила, как ногти ее начали скрести дерево, оставляя царапины. И как же ей сейчас хотелось просто взять и вырвать из себя эти надоедливые и мешающие ей ощущения, что, кажется, въелись в нее надолго (по крайней мере, до долгожданной бутылки рома). Блум, как могло показаться, брезгливо фыркает, морщит нос, продолжая впиваться в дерево, пока её не останавливает большая рука, приятное, мягкое и совсем не обжигающее тепло которой чувствуется даже под палящим солнцем. — Капитан, — приятный мужской голос раздался прямо рядом с ней. Но Блум настолько была погружена в сочившиеся ядом мысли, разъедающие ее изнутри, что даже не сразу обратила на него внимания, пока его горячая ладонь не сжала ее руку еще настойчивее, усердно привлекая ее внимание, выдергивая из своих собственных мыслей, и Блум еле ощутимо вздрогнула. Твердые темно-синие глаза теперь казались намного мягче, искрились чистым благородным сапфиром то ли в лучах золотого солнца, то ли еще по одним только ему известным причинам. Что достаточно странно, если учесть, что такие кардинальные изменения произошли всего за доли секунд. До этого его строгое, вытянутое аристократическое лицо было искажено оскалом. Черная яростная тень бешенства морозила мерзким ужасом вплоть до мурашек, как и его лютый, злой взгляд. Челюсти его сжались настолько, что скулы выделялись сильнее, а хмурый лоб, покрытый морщинками, побледневшие губы, сжавшиеся в одну тонкую полоску, и гуляющие по красивому лицу желваки, лишь больше нагоняли неподдельного страха до трясущихся и подгибающихся коленей и застрявшего в горле кома. Гаспар был в ярости. Его ноздри широко раздувались, зубы скрежетали, а выразительные глаза сузились до маленьких щелочек. Кулаки его сжались до побеления костяшек и следов полумесяцев от впившихся в кожу ногтей. Он был готов свернуть ему шею в первое же его слово. Ублюдок. Его дерзость, его, смешно вспомнить, слова… О-о, эти слова, брошенные в ее адрес он не забудет никогда, как и его мутные глаза, в которых начинал загораться мятежный огонь. И не простит. Эта собака оскорбила их, ИХ капитана, а значит, и каждого, кто давал присягу на библии служить и сражаться за этого капитана. Тихий рык вырвался прямо из груди, распирая, раздраконивая. Он видит, как напряглась ее спина, слегка округлившись, сгорбившись. Взгляд прекрасных голубых глаз теперь очерствлен исподлобья. И нос немного, совсем чуть-чуть сморщен. Гаспар выругнулся про себя. По Блум не скажешь, но он ее слишком хорошо знает, чтобы быть в этом уверенным. Ее это очень сильно задело. Даже не разозлило, не взбесило, а именно задело. Причем почти до невменяемого состояния. И прямо сейчас Гаспар может поклясться, что Блум думает об этом, прокручивает каждое его несправедливое до глупости слово, брошенное в ее сторону. Мужчина глубоко вздыхает, попутно прикрыв глаза и массируя брови большим и указательным пальцами, постепенно спускаясь к переносице. Блум не отличается женственностью, странно усмехнулся Гаспар даже с примесью некой досады, сожаления и абсурдности, а теперь будет изо всех сил стараться окончательно задушить зародыш своей женской природы. Неосознанно, не специально. Просто так устроена сама Блум. Только от этого Гаспар готов выпустить Свиду кишки прямо сейчас. Но вместо этого, он делает всего несколько, но широких шагов по отношению к облокотившейся на перила невероятной девушке, устало массирующей виски. Однако… эта грация, эта гордость и величие в каждом ее движении. Это упрямство, независимость и жар в ее глазах. Она безумна красива. Ее длинные черные ресницы, прикрывающие чистейшие голубые глаза, пухлые вишневые губы, густые длинные огненно-рыжие волосы, вьющиеся крупной волной и так… так притягательно спадающие по ключице, словно воды водопада по острым камням… Это завораживает. Перехватывает дух и спирает дыхание. А эта кожа бронзоватого отлива, к которой так и манит прикоснуться и ощутить ее бархат своими губами… И яркая и такая отчетливая мысль молнией бьет по пульсирующим вискам, и она настолько неожиданная, что застает его врасплох: Он невероятно, вплоть до окутавшего его безумия хочет прикоснуться губами к этим шелковым волосам, к этой нежной коже… Едва-едва и так аккуратно коснуться рукой нежного локтя, нежных коленей, тонкой лодыжки… Странное ощущение зародилось узлом внутри мужчины. Отголосок того, что так знакомо ему, и непохожее на это одновременно. Внутри все сжалось. Стало невыносимо жарко, словно он охвачен огнем. Судорожный вздох и вознесенные к небу глаза последовали в ту же секунду, как намертво стиснулись челюсти, да так, что отчетливо и с силой еще больше выделились скулы. Мужчина с трудом взглатывает, смачивая вмиг пересохшее горло. Кадык его резко подлетает вверх, но вниз сдержанно опускается и более плавно. Гаспар усиленно встряхивает головой, да так, что его густая синяя шевелюра немного растрепывается, однако подобный легкий беспорядок только идет ему, непроизвольно привлекая к себе женское внимание. К слову сказать, Гаспар был из тех мужчин, кто купался в излюбленном женском внимании. Эти прикованные восхищенные взгляды, блуждающие по крепкой фигуре и великолепному лицу, стоны и завистливые прищуры их спутников (если, конечно, таковые имеются) однако, к великому несчастью и их разочарованию, пользовался им довольно-таки нечасто, если не сказать редко. Мужчина делает глубокий выдох, чтобы сбросить с себя осколки внезапно нахлынувшего, подобно волне наваждения. Вся ярость, распирающая его изнутри, куда-то улетучилась, лишь он увидел, как она напряженно провела по волосам, приглаживая их. И как закусила пухлую нижнюю губу. Вот только ее влюбленный взгляд зачарованных глаз пусть и темных, пусть сейчас не таких ярких, как солнце, чистых, как лазурная вода, сквозь которую можно увидеть морское дно, но безумно преданных морю. И сейчас он стоит перед ней со своей привычной мягкой и одновременно задорной улыбкой. — Блум, — тихо произносит Гаспар. Лишь сильнее сжимает ее руку, проводя большим пальцем по тыльной стороне ладони и упиваясь нежностью ее кожи. Он редко зовет ее по имени в окружении команды. Только тогда, когда они остаются с ней вдвоем. Прямо, как сейчас. Но каждый раз, когда он произносит ее имя, оно всегда звучит по-особенному: плавно, нежно, исполненное чем-то странным, непривычным и таким неестественным для нее, тем, что Блум никак не может понять. Он смотрит на нее пристально, внимательно, словно заглядывает в самую душу своими завораживающими сапфировыми глазами. Блум видела этот камень лишь однажды, но и этого ей хватило, чтобы запомнить его и сохранить свое восхищение на всю жизнь. — Что случилось? Ты расстроена? — абсолютно глупые и пустые вопросы, на которых он не требует ответа. Наоборот, Гаспар знал их, знал, вернее, догадывался, о чем думает Блум. Словно в подтверждение его мыслей, Блум рефлекторно облизывает губы, слегка их поджимая. А левый уголок его рта резво взлетает в мягкой ухмылке. Он знает, что она сейчас скажет. — Глупости. Неужели ты думаешь, что меня может расстроить подобная мелочь? Мужчина прикрывает глаза без единого слова, лишь с доброй ухмылкой растянутых губ. Гаспар прикоснулся своей ладонью к ее волосам, мягко поглаживая их, вдыхая головокружительный запах. — Конечно нет, милая, — бархатный голос так соблазнительно и плавно лился из его уст опьяняющей рекой. Он подобно ей облокотился о перила обеими руками, чуть ли не прикасаясь к ее. Его спина округлилась, полностью закрывая Блум ото всех, отчего та теперь казалась еще больше, еще напряженней, а его грудная клетка каждой частичкой чувствовала ее тонкую и маленькую, по сравнению с ним фигуру, к которой он плотно прижался. Каждый изгиб спины, каждую мышцу ее прекрасного тела, и каждый удар горячего сердца. Гаспару давно не было так хорошо. Тепло и небывалое удовлетворение, спокойствие с бешеной скоростью распространилось вместе с его кровью по венам. Он даже на мгновение позволил закрыть себе глаза и прикоснуться носом к ее макушке, попутно водя им то по ее волосам, то постепенно спускаясь к ушку. И Гаспар понял, что еще никогда не испытывал подобную бурю совершенно противоречивых и ни с чем не сравнимых эмоций, буквально распирающих его изнутри, которые вот-вот разорвут его на части. Блум никогда не позволяла никому ничего подобного. Вот только не Гаспару. Это единственный человек, которого она уважала и доверяла как самой себе. Они давно знают друг друга. Поэтому, в этом нет ничего удивительного и сверхъестественного (по крайней мере, так чувствовалось самой Блум). Однако, Блум все же глубоко вздохнула и чуть ли не закатила глаза. Если Гаспар так делает, значит, непременно должен последовать долгий и выматывающий душу разговор. Но Гаспар молчал. И молчание это, в ожидании его слов, показалось Блум слишком долгим. Но он все молчал. Лишь сильнее прижимался к ней, слегка придавливая, трясь щекой о ее макушку, словно довольный кот. Блум показалось, что становится невыносимо жарко, отчего ее дыхание непроизвольно участилось. — Ты же знаешь, что в любой момент можешь поговорить со мной, — наконец произносит он слегка хрипловатым (видимо, от долгого молчания) голосом. — О чем? — усмехнулась Блум. Непонятно от чего, ей вдруг стало смешно. То ли от самой себя, то ли от Гаспара, что пытался ее разговорить только ему присущим забавным способом, то ли еще черт знает от чего. — Да хоть о погоде! — разулыбался мужчина, делая театрально широкий взмах рукой, очерчивая все небо, при этом забавно закатив глаза. — А что о ней разговаривать? — чуть ли не засмеялась девушка от его забавного мурлычущего кошачьего выражения лица. — Как? — наигранно вскинул брови Гаспар, словно бы его поразили ее слова до глубины души. — Солнце мое, знаешь ли, — чуть-чуть снизив голос до интимного шепота, слегка придвинулся к ней Гаспар, — в приличном обществе, — в насмешливой манере растянул он слова, — чтобы поддержать приятный разговор, ну или же что бы перевести надоевшую до мозга костей скучную или неприятную тему, всегда все сводится к погоде! А знаешь, как смешно наблюдать за жирными дамами, коих перетянул корсет, как рульку, да еще и размалеванных старух, которые пытаются омолодится подобным образом с семидесяти до шестнадцати, слушать разглагольства о погоде на улице, в то время, как они не удосужились поднять свой толстый зад с дивана и насладиться ей. О-о, а разговор о цветах? — наигранно устало и брезгливо закатил он глаза, отчего Блум не смогла сдержать смешок с губ. — Ой, знаете, — голос его вдруг слегка изменился в шутливом шарже, а движения стали слащаво жеманными, хотя он всего лишь приложил руку к щеке, правда пару раз быстро хлопнув ресницами, — я посадила сегодня в своем саду ро-озы, — протянул Гаспар, и тут же измученно выдохнул, кидая плечи вниз и жалобно сведя брови, моля о спасении лишь от одних воспоминаниях и от внезапно нахлынувшей усталости, под задорный смех Блум, что так неожиданно даже для самой себя разулыбалась. — Она садовника своего ни разу в лицо то не видела, кто их сажал, да и не имеет ни малейшего представления о том, что их, оказывается, нужно поливать. — Бедный, — унимая неудержимые смешки, проговорила Блум с задорно приподнятым уголком губ, — сколько же тебе пришлось вытерпеть! И Гаспар не смог отвести глаз от такой манящей улыбки. От завораживающих своей глубиной чистых голубых глаз… — Блум, — неожиданно, голос его стал серьезным, вмиг избавляется от забавных интонаций и смешков. — И все-таки я настаиваю на своем, — плавно продолжил мужчина. — Ты сильная, независимая, но даже тебе периодически нужно отвлечься и просто поговорить, выплеснуть и наконец избавиться от того, что отягощает твое сердце и сознание. Так почему бы не сделать это? Позволь, я помогу тебе, — тихо, почти интимно прошептал Гаспар, убирая выбившуюся рыжую прядь волос за ушко, попутно проводя по ее щеке. Но Блум лишь отрицательно замотала головой. — Знаю, но не сейчас. — Ты уверена? — с явно улавливаемым призрачным сожалением усмехнулся Гаспар, вздернув брови вверх. Он внимательно, почти не сдерживая улыбки, пристально на нее смотрел, и Блум готова поклясться, что смогла почувствовать силу его сознания. Его темные глаза были полны огня и энергии. — Тебе просто и стоит, что поговорить. Но Блум все же нашла в себе силы отвести взгляд от его чарующих глаз. Вырвавшись из их головокружительного омута, она плавно ведет головой, вновь облокачиваясь о перила. Легкий ветер кидает в нос любимый морской запах. Длинные рыжие волосы цепляются за ресницы, и Блум приходится убирать непослушные пряди за ухо. Яркое солнце словно игралось с лучами в размеренных бирюзовых волнах. Плескалось, перепрыгивало в манящей прохладе. Блум тяжело вздохнула, чуть ли не застонав. Ах, как же ей тоже хотелось окунуться в словно зовущую ее морскую воду. Прыгнуть с головой прямо в одежде, чтобы та потом приятно облепляла холодом разгоряченное под палящим солнцем тело. — Иди, — вдруг резко и так неожиданно раздалось прямо над ее ухом. Блум слегка вздрагивает, хлопая ресницами, словно бы вынырнула из ледяной воды, и начала оглядываться, анализировать, где она и что здесь делает.- Ты ведь так и хотела с самого начала. — Добрая и вместе с тем немного грустная ухмылка заиграла на губах Гаспара, и мужчина немного отстраняется до менее интимного расстояния. Чем же была вызвана подобная реакция, спросите вы? А дело все в том, что он знает, куда, а вернее к кому она хочет идти. К этим… Гаспар чувствует, как желваки опять начинают проступать под кожей от накатывающей злости. Нет, все же девушки (если их вообще можно так назвать) здесь ни при чем. Дело немного в другом. И если честно, ему совсем не хочется отпускать туда Блум. Потому что он знает, что именно там будет. И от этого на его лице сияет одобрительная поддерживающая улыбка, вот только кулаки его сжимаются до побеления костяшек от такого противного и уничтожающего чувства, объяснение которому найти очень тяжело. Оно тонким червем прорывается прямо к сердцу, больно копошась во внутренностях. И это что-то тонким голоском нашептывает очевидное слово: ревность. А Блум же наоборот словно засияла. Губы ее растянулись в счастливой улыбке (уголки рта приподнялись чуть больше обычного), глаза засверкали, подхватывая озорной блеск солнечных лучей в морских волнах. Она вдруг вытянулась, чуть ли не подпрыгнула от вдруг проснувшегося задорного ребячества. Еще раз кинув короткий предвкушающий и сгорающий в нетерпении взгляд, Блум, словно кошка, быстро и ловко запрыгнула на перила, держась за канат, и, резко развернувшись к Гаспару, с широко растянутыми губами громко и четко проговорила, попутно салютируя: — В таком случае, рассчитываю на тебя! Но, — тут по кромке ее зрачка забегало что-то бесовское, а уголки губ растянулись в ухмылке, — чтобы точно по моему сигналу, корабль спускал шлюпки с командой! Гаспар приложил немало усилий, чтобы изобразить непринужденную улыбку. — Так точно, капитан! Вознесенное лицо к горячим солнечным лучам и счастливая улыбка перед тем, как упасть в воду и окунуться в ее опьяняющую прохладу. Глубокий вдох, прикрытые глаза. Ловкий прыжок. И громкий всплеск за бортом вместе с блеском серебряных соленых капель, всполохнувшихся фонтаном. Тонкий женский силуэт вместе с огненно-рыжими волосами скрылся под водной гладью и морской пеной. А Гаспар все продолжает стоять и словно всматриваться в глубокие воды, пытаясь сквозь плотную толщу воды тщетно уловить милые сердцу черты. И резко дыхание его учащается. Становится горячим, невыносимо обжигающим, и ноздри разлетаются и вновь сужаются, втягивая морской воздух в разгоряченное тело. Кровь прилила в голову, отчего та, кажется, вот-вот разорвется от пульсирующего гула в ушах. Обезумевшее сердце его теперь не пропускает ударов, а норовит сломать ребра. Широкие плечи высоко и глубоко прыгают то вверх, то вниз. Пальцы его сжимаются в кулаки до побеления костяшек, до хруста и чуть ли не до крови впиваются. Баритон так и хочет хриплым ревом разорвать глотку. Но вырывается громкое шипение сквозь сцепленные зубы. Но вдруг волна гнева сходит также неожиданно, как и появилась. Кулаки разжимаются. Лицо в покое расслабляется. А брови искажаются, словно в немой мольбе вместе с вознесенными к небу светлыми голубыми глазами. Грудная клетка медленно и высоко вздымается от глубокого вдоха. Кадык его дергается спокойно, без надрыва, широкая спина выпрямляется, позвоночник вытягивается, словно мачта, как единственная опора, руки свободно спадают по швам, голова высоко запрокинута. И лицо его снова вмиг искажается в небывалой жуткой гримасе. Напряженное тело резко метнулось в сторону. Слышится гортанное сдавленное не то рычание, не то крик, но выходящее из самой глубины, прорываясь сквозь сцепленный оскал. Глухой удар. Треск. И, кажется, хруст. Сжатый кулак впечатался в перила, что, кажется, те пошатнулись, и пошла дрожащая рябь. А в следующую минуту Гаспар как ни в чем не бывало спокойно развернулся и направился в каюту и вернулся с простенькой баночкой, наполненной чем-то вязким. Ловко подхватив тягучую смесь гибкими пальцами, Гаспар, с глубоким вздохом, ловко нанес на царапины воск, нещадно втирая его до тех пор, пока от царапин не осталось и следа.

***

Солнце неудержимо тянулось к горизонту, норовясь вот-вот упасть прямо в море и наконец остудить свой жар. Ярко-оранжевые, красные лучи хватаются за яркую зелень, окрашивая пальмы в золото. Белоснежный песок, чистое голубое небо с яркими розовыми всполохами в сияющих нежных облаках и море чистейшей лазури, что мирно плещется, вливаясь в уши вместе с захлестывающим умиротворением. В этом, как может показаться на первый взгляд, рае словно все зовет тебя тихой, ненавязчивой, но, безусловно, прекрасной песней, которую просто невозможно забыть. Точно неведомая сила притягивает к себе корабли. Обломки которых неряшливо валяются на берегу и застряли в водах между острыми скалами. Прошло достаточно много времени, прежде чем солнце вновь прикоснулось своими мягкими лучами к рыжим волосам. Из воды, словно нимфа из морской пены, завораживающе плавной походкой, слегка покачивая бедрами, вышла Блум. Однако (скорее всего, сейчас вы удивитесь) на берег она вышла полностью сухая! Да-да! Ни единой капельки не упало с кончиков ее волос! Но и это, поверьте мне, не самое странное! В ее руках была неписанной красоты небольшая раковина, что игриво переливалась перламутром в лучах уходящего солнца, а позади, словно бы скрываясь в морской пене, за ней неотрывно следовали густые черные тени, всего лишь расплывчатые силуэты, что так были схожи с человеческими. Если бы не некое удлинение, сильно напоминающее плавники… И с каждой секундой теней становилось все больше и больше. Они поднимались, надвигались целой ордой, всплывая из самых глубин и заполняя собой все пространство чуть ли не до горизонта. Однако только подошва сапог Блум прикоснулась к теплому песку, и она развернулась лицом к морю с широкой ухмылкой, в коей растянулись ее губы, раздался мелодичный голос, переполненный радостным трепетом и волнением. — Сестры! Сестрица Блум вернулась! Едва нежный голос произнес ее имя, как из воды, десятками, сотнями (если не тысячами, но это уже явное преувеличение, однако ощущение складывалось именно такое) начали смело высовываться головы и оживленно приближаться к берегу. Блум быстро запрыгнула на камни, словно кошка прошлась по скользким валунам, что по чудному велению природы сложились в лагуну, чьи кристальные воды в момент стали наполняться силуэтами уже отнюдь не бесформенными расплывающимися тенями, а нежными тонкими женскими силуэтами. Только Блум запрыгнула на самый большой камень, как яркий озорной с дьявольским блеском взгляд заблуждал по нежной фигуре, что только вынырнула из воды. Настоящая красавица заинтересованно смотрела на нее, опираясь на локти, своими мягкими глазами цвета морской волны, что искрились добротой и нежностью. Волосы ее, цвета расплавленной меди, длинные облепляли тонкую спину и выступающие ключицы, очерчивая их, соблазнительно спускались по плечам, словно продолжение спадающих ручейков кристально чистой воды, капельки которой спускались, нежно обволакивали, скользили по идеальной жемчужно-белой коже, мягким скулам к подбородку, задерживаясь на пухлых приоткрытых в невинном жесте губах от невольного удивления и возбужденной радости. Однако под водной гладью от талии вниз, плавно двигался из стороны в сторону длинный, мерцающий в лучах чешуйчатый синий хвост. — Здравствуй, родная, — чарующим голосом, словно плеск перешептывающихся волн, проговорила она, проводя влажной рукой по щеке Блум, которая даже от обилия нежности, вложенного в такой простой жест, прикрыла глаза. Русалка расплылась в улыбке доброй и нежной, настолько широкой и искренней, что, не удержавшись, выступили совсем немного из-за губ едва проступившие острые, особенно клыки, зубы во рту. — Привет, солнце, — растянула, чуть ли ни пропела Блум, подобно сирене, немного грубовато схватив ахнувшую и широко распахнувшую глаза русалку двумя пальцами за подбородок, близко придвинувшись к ее лицу, чуть ли не касаясь своим носом ее. Селина чувствовала ее горячее дыхание на своих губах, и еле перебарывала себя, чтобы не податься вперед. Чуть-чуть. Еще совсем чуть-чуть. Из-под полуприкрытых век она заметила, как ухмылка расползлась по губам Блум, как заблестели ее глаза… И чуть ли не застонала от нахлынувшего мягкого жара, сковавшего низ живота, что обволок ее лишь от одной ее ухмылки и хозяйского взгляда… — Блум! Сестрица Блум! Сразу же в воздухе завитал задорный смех, хорошее настроение, любовь в каждом жесте и взгляде и безудержный интерес. То и дело слышался плеск воды, когда красавицы вылезали из воды прямо на теплые камни, плавно шевеля своими переливающимися зеленым и красным в солнечных лучах хвостами. Писанные нагие красавицы, что очаровывали только одним своим видом: белая жемчужная кожа, влажные длинные волосы, струи воды с которых текли прямо с кончиков, скользили по острым ключицам, спускаясь прямо по ложбинке груди и задерживаясь крупными капельками на светло коричневых сосках, скользя и очерчивая округлости, в том числе и бедра, которые казались под тонкой прозрачной светло-зеленой и красной просвечивающейся рубашкой вместо хвоста. Сидя на камнях, красавицы широко улыбались, тянулись к самому солнцу, пытаясь прикоснуться бледной кожей и поймать в ладошки тот самый свет, отчего грудь их приподнималась и капельки воды еще тоньше, еще соблазнительнее очерчивали грудь, скользили по полушариям, ключицам, по чешуйкам и волосам, нежным губам, задерживаясь на подбородке и путаясь в ресницах. — Девочки! — громко и задорно воскликнула Блум резво подскакивая и грациозно очерчивая рукой небо широким жестом. — Я принесла вам подарки, — улыбка еще сильнее растянулась на губах, когда ее рука нежно поглаживала переполненную коричневую кожаную сумку, что чуть ли не трещала по швам. В момент послышались задорный женский визг, шуршание, всплеск воды и оживленные вздохи нетерпения, что вызвало у Блум самодовольную ухмылку. Она присела на камень с заманчивой улыбкой и блеском в глазах, открыла сумку, которая полнилась драгоценностями различного вида, что безумно красиво переливались и мерцали, словно играющая водная гладь! Сережки, кольца, подвески, колье, гребни, диадемы — все это сие великолепие величественно переливалось, блистало подобно ярким крупным звездам, что нечасто в подобном мерцающем блеске можно увидеть на черном бархате ночи, вспыхивающие насыщенными и глубокими красными, зелеными, мерцающими темно-синими, желтыми и прозрачно кристально чистыми огнями. Вздохи очарованного восхищения, не удержавшись, изысканно и со сладостным стоном соскользнули с приоткрытых от восторга губ. Блестящие глаза с женским вожделением и, на удивление, покорным терпением и ожиданием заискрились под тон драгоценных камней, блеск серебра, золота. И непростого золота, а «Толедского». Наверняка, многие слышали про «толедское золото» — хотя это и золото и не золото одновременно. Речь идет об изделиях, выполненных в старинной технике дамаскинаж. Смысл ее в следующем: на стальную поверхность наносят узор, затем в него вкладывают тонкие золотые или серебряные проволочки (либо тонкие пластинки), далее изделие подвергают окислению — обрабатывают определенным составом и запекают при высокой температуре. После такой обработки узор из драгметалла становится выпуклым и ярким — получается и скульптура и гравировка одновременно, а сталь становиться черной. В результате создается красивейший контрастный узор. Но мы отвлеклись. Блум ухмыльнулась от обуявшего ее удовлетворения, самодовольства, ощущения собственной важности и неженской силы и мужского влияния очарования, что она производила на женщин, безудержной волной захлестнуло ее, растекаясь по венам вместе с кровью, лишь сильнее горяча ее. Как же хорошо, что Гаспар предусмотрительно рассказал ей о каждом украшении во всех подробностях и наглядно. — Солнце, — подзывающе протянула Блум руку к первой красавице, чья кожа была немного смуглее, нежели у сестер, с кудрявыми черными как смоль волосами и большими искристо-зелеными глазами и задорной женской улыбкой пухлых губ. — Адаез, — ласково подозвала она с довольным и свойственным ей прищуром русалку, которая тут же заискрилась светом и нежно потерлась щекой о приложенную к ней белую руку, в то время как в другой Блум держала крупную заколку в виде невероятно красивого цветка с лепестками из чистого золота, усыпанного рубинами и гранатом, — вот тебе цветок, что соответствует твоему имени и красоте. В волосах у каждой принцессы непременно должно быть украшение, подчеркивающее ее красоту! — чуть ли не в самые губы прошептала Блум, проводя по кудрявым волосам. Адаез с обольстительным смущением, присущим всем женщинам, радостно улыбнулась, задорно вертя в руках цветок, с безудержном интересом рассматривая его. А потом, чмокнув Блум в щеку, легко соскользнула с камня и, весело взмахнув хвостом, скрылась на глубине. Как только прохладные брызги упали на теплый камень и рассыпались словно жемчуг, Блум, все с тем же довольным выражением лица, кое ознаменовывалось по-особенному растянутым губам и прищуром блестящих глаз, протянула руку к следующей белобрысой красавице, чьи темно-синие глаза утягивали, точно морская пучина. — Изабель, — сладко подозвала к себе Блум, ловя ее смущенно-радостную застенчивую улыбку и пожимающий жест плечами от одновременного обилия и радости и стеснения, да так, что длинные слегка вьющиеся волосы облепили шею. — Красавица моя, — почти интимно произнесла Блум, а Изабель хорошо чувствовала жар на своей коже от сказанного ей слова, вызывающие по ее коже мурашки, — тебе — гребень, — протянула она украшение, золотой гребень удивительной работы — на верху девушка в облегающей тунике, сидящая на спинах двух несущих её дельфинов. Широко раскрыв от изумления невероятные глаза, девушка не смогла сдержать восторженный вздох, что невольно сорвался с ее мягких бледных губ. Она, словно не веря себе, аккуратно взяла гребешок в свои руки, зачарованно разглядывая его. И перед тем, как соскользнуть в воду, Изабель, словно маленький ребенок, получивший свое долгожданное и любимое лакомство, быстрым и до смешного по-детски рывком обняла Блум и также резко исчезла под морскую гладь. Каждое украшение, что точно и даже с неким трепетом тщательно было подобрано каждой красавице, зачаровывало своей красотой, и сдержать восхищенных вздохов было просто невозможно. Подвеска с тёмно-голубым бриллиантом, алмаз уникального синего цвета, окружённый шестнадцатью белыми бриллиантам и немного продолговатой формы, напоминающей грушу на мерцающей бриллиантовой подушке. Серьги из бриллиантов, уникальность которых заключена в два больших вытянутых каплей алмазах, практически одинаковых по размеру, что очень сложно подобрать среди драгоценных камней. Кольцо, выполненное из перламутра, передняя часть которого покрыта золотом и украшена плоскогранными рубинами и бриллиантами, жемчугом, а также декорировано эмалью. Цепочка ожерелья украшена драгоценными камнями. Ожерелье из двадцати четырех бриллиантов наивысшей чистоты и различной формы. Оно украшено цветами, фигурками змей, летучих мышей и бабочек из бриллиантов, нефрита и жадеита. — Это ожерелье имеет оригинальную форму, которая позволяет его носить разными способами, — нежно, опаляя горячим шепотом маленькое ушко, проговорила Блум, аккуратно застегивая застежку на тонкой шейке, пока Каталина с трепетом убирала каштановые пряди, стреляя яркими зелеными глазами, прикрывая их длинными ресницами. — А это ожерелье из древней китайской нити нефрита из двадцати зелёных жадеитовых бусин. Застёжка изготовлена из золота и платины и усыпана бриллиантами и рубинами, — шепчет Блум уже другой красавице с серыми глазами цвета серебра и миловидным личиком, маленьким носиком и хрупкими плечами, но с задорной улыбкой. — Нефрит изумрудного цвета — один из самых дорогих полудрагоценных камней, ему приписывают мистические свойства, — с непреодолимым нежным жаром говорит Блум одной из самых застенчивых девушек, Омелии, что даже сейчас прикусила в волнении нижнюю губу и спрятала большие глаза под длинными густыми ресницами. — Две серьги выполнены одинаково, но из разных камней, — Марита слушала Блум как завороженная, поглаживая в волнении серебристые волосы, в силу своей романтичной натуры, чему к тому же способствовал ослепленный и такой притягательный блеск камней, — розового и голубого бриллианта. У каждой из серёжек есть своё собственное имя. Серьга с розовым бриллиантом названа в честь богини Артемиды, а вторая с голубым — в честь бога Аполлона. Как только все подарки были розданы, солнце уже почти скрылось за горизонтом. Блум удобно уселась на камне, расслабленно вытянулась, согнув одну ногу в колене и положив на нее руку, в то время как красавицы-русалки облепили ее со всех сторон, демонстрируя и хвастаясь своими подарками, примеряя их, играясь с ними в последних лучах уходящего солнца, попутно пытаясь побольше прикоснуться к Блум своими ловкими руками: очерчивали круглые бедра, пытались прикоснуться к пышной груди, попутно мягко прикасаясь и проводя по мягким рыжим волосам, очерчивая скулы, спину, спускаясь к копчику, тонким щиколоткам… А глаза их искрились вожделением, горячим желанием и страстью. Словом, Блум была в центре любви и внимания. Умелые руки то и дело норовились приласкать ее как можно сильнее и заметнее прикоснуться к ней в благодарности и желании одарить Блум приятными ощущениями, отчего она блаженно прикрыла глаза, лишь приподнимая подбородок немного выше, смело открываясь. Когда Блум лишь немного запрокинула голову, сразу же почувствовала нежные, трепетные, а иногда и настойчивые губы на своих ключицах, плечах. Она чувствовала, как умелые ловкие пальцы расстегивают верхние пуговицы ее белоснежной рубашки, постоянно поглаживая открытые участки кожи: ключицу, плечи, плоский живот через ткань рубашки. И Блум это чертовски нравилось. Она в блаженстве прикрывала глаза, плавно переводила голову то в лево, то в право, попутно аккуратно поглаживая руками влажные спины ближайших девушек, медленно спускаясь к копчику и обратно, отчего, если не все, то многие, не могли сдержать многообещающих стонов и закатанных глаз от нахлынувших поистине райских ощущений, дарящих неимоверное удовольствие и опьяняющее головокружение. Они запрокидывали головы, подаваясь телами вперед, трясь об ткань ее рубашки затвердевшими сосками, в то время сладко постанывая от ее властных прикосновений. — Хватит, девочки, — вдруг строго, но по-женски обаятельно проговорила Селина, дернув синим хвостом, отчего сразу же девушки соскакивали в воду, а после сразу же по кругу забираясь на камни лагуны. Подле Блум осталось лишь несколько, что прильнули к ней с разных сторон и положили головы ей на пышную грудь. — Блум заходит к нам не так часто, как хотелось бы. И в ту же минуту послышались возбужденные завлекающие голоса как по щелчку: — Верно! — Блум, присоединяйся к нам! Ты можешь жить с нами! — Только представь, плескаться в чистом море целыми днями, играться в волнах вместе с дельфинами! — И завлекать мужиков на обед! — Сестрица Блум, спой же нам скорее своим чарующим голосом! Уголок губ Блум резво взмылся вверх в самодовольной ухмылке. От нее так и веяло сильной и живой энергетикой, властной, величественной и гордой. Селина ловко запрыгнула на камень рядом с Блум, укладывая свой великолепный длинный синий хвост, и вдруг ни с того ни с сего начала внимательно вглядываться ей в лицо то хмурясь, сводя брови к переносице, то наоборот вскидывая брови вверх, то и дело переводя голову то вправо, то влево. А глаза впивались в каждую клеточку бронзоватой кожи, подмечая про себя только ей известное, и заглядывала в ее озорные омуты, что поглощали своими чарами, утягивали в себя, затягивая словно сетями. А потом вдруг протягивает своим прекрасным голосом слова, что были пропитаны беспокойной нежностью: — Душа моя, что случилось, — плавно растягивает Селина, почти пропевая слова, попутно проводя мягкой прохладной ладонью по ее горячей руке. Блум не без триумфального удовольствия, что накрыло ее подобно бурлящей пене, усмехнулась и резко, с примесью грубости, аккуратно ухватила опешившую Селину, двумя пальцами за подбородок, заглядывая прямо в глаза, отчего та сразу же, словно маленькая девочка, а не глава сирен, забылась и приоткрыла рот от ее пылкого напора, от властных движений, которые туманили ей голову. — Солнце мое, — мягко протянула, почти пропела Блум с ухмылкой, властно запрокидывая ее голову назад, опаляя жаром бледные губы, — все хорошо. Не нужно отягощать свою очаровательную голову всякими глупостями. — Легкое и почти невесомое движение скользящей по щеке руки и такой же ненавязчивый поцелуй в макушку. Селина глубоко вздохнула, прикрыв глаза, и прильнула к ее груди, прижавшись своим прохладным телом к ее. — Ты всегда так говоришь, — по-женски обиженно проговорила русалка, глубоко вздохнув. Но при этом не потеряв своего лидерского величия. — И всегда буду, — усмехнулась Блум. — Но… — встрепенулась русалка, уперевшись ручками ей в грудь, — я вижу, — губы ее упрямо натянулись, а брови свелись к переносице. — Я вижу, как отягощено твое сердце… , — прошептала Селина, впиваясь глазами в соблазнительные вишневые губы и думая лишь о том, насколько они мягкие и сладкие. — Душа моя, мы видим, мы чувствуем как никто иной. В нас это вложено природой, — с каждым словом Селины, ее руки все настойчивее тянулись к ее лицу. — Расскажи… И сердце твое успокоится… В миг глаза Блум очерствились, зрачок по-змеиному вытянулся в потемневших глазах, желваки забегали по ее лицу, отчего Селина озадаченно отпрянула, словно обожглась. Словно разминая застоявшиеся позвонки, Блум повела головой, попутно высоко вздернув подбородок. Все ее движения стали наполнены чем-то устрашающим, на место былой мягкости пришла твердость в напрягшихся мышцах. Спина ее теперь казалась намного шире, нежели у женщины. А этот взгляд… Вызывает обжигающие, колющие иглами мурашки по всему телу. Да настолько, что хотелось спрятаться, убежать, сделать все что угодно, лишь бы не встречаться с ней глазами. А потом настроение ее меняется, словно по щелчку. Из жесткой линии губы растягиваются в наводящую ужас ухмылку (как может многим показаться, вот только не Селине). В глазах забегало что-то бесовское. Блум опять по-змеиному плавно ведет головой, гордо вздернув подбородок, и грудной смех, не сдержавшись, сорвался с губ, вырвавшись из самой груди: — А нечего тут рассказывать! — залилась она громким смехом, что эхом отскакивал от влажных камней, отчего слышался еще оглушительнее, еще ужаснее и громче, при этом резко театрально вскинув руки, непроизвольно заставляя девушек вздрогнуть. — Всего лишь бунт! Произнеся последнее слово, Блум, словно кинула камень куда-то далеко-далеко в море. Ей вдруг стало намного спокойнее. Сердце забилось мягче, больше не тревожа мерзкой трелью ребра. В секундно пойманном блаженстве, она даже прикрыла глаза, чувствуя, как легкий морской ветер обволакивает ее разгоряченную кожу. В ту же минуту лагуну окутала непривычная, если не сказать, что совсем неестественная, тишина. Неуютная. Неприятная. Воздух в момент точно наполнился густым порохом. Едва Блум произнесла «заветное слово», как на лицах красавиц нависла черная тень. Неестественно яркие глаза с вытянутым зрачком загорелись огнем из самой Гиены. Острые зубы, с которых чуть ли не капал яд, на вмиг вытянувшихся лицах, не в силах более сдерживаться, выступили из-за губ, опасно поблескивая в красных лучах солнца. Когти заскрежетали по камням мерзким звуком, с небывалой ненавистью впиваясь в камни, оставляя на них глубокие борозды. И реакция со стороны, которая обязательно подольет масла в огонь до неуправляемого бушующего пожара, не заставила себя долго ждать. — В каком смысле? — строго спросила глава сирен, Селина, сведя хмурые брови к переносице. Как это так. Кто посмел? — В самом что ни на есть прямом, — не без удовольствия протянула Блум, присвистывая и не сдерживая широкой усмешки. Вновь водрузилась тишина, что разрывал тихий плеск волн о камни. Что-то обжигающе жуткое, липкой массой расползлось внутри вплоть до самого хвоста, что так яростно и опасно задергался. По ребрам что-то заскрежетало, буквально выворачивая наизнанку. А в головах назойливо до боли крутились пропитанные схожим ядом мысли. Никто не проронил ни слова. Лишь настойчивые твердые глаза, что впились в Блум, кричали, рычали и щерились, подталкивая продолжать рассказ свою любимую сестру. И Блум продолжила. — Это новенький, Свид, — усмехнулся капитан жутким оскалом, непроизвольно вспоминая его рожу. — На моем судне он совсем недавно… И только представьте! — уже настойчивее и с утихающими нотками раздражения в спокойствие Блум слегка повышает свою интонацию, как будто бы вся эта ситуация кажется ей невероятно смешной и забавной. — Решил устроить бунт! Но и это еще не все! — задорно воскликнула Блум, завидя, как скрежещут их тонкие пальцы острыми когтями по камням, как играют их скулы… Но особенно Блум отчего-то воспряла, когда увидела их жгучие яростью нечеловеческие глаза. Кого-то они могут напугать до истошного ора и седых волос, вот только Блум эти глаза вызвали приятное спокойствие и умиротворение, обволокшее ее с головы до пят невероятно приятным чувством удовлетворения, как бы это странно ни звучало. — Вы только представьте, — с большим жаром воскликнула она, — и все из-за того, что я — женщина! Женщина! — еще громче вскричала Блум, акцентируя все внимание на глупом абсурде. — Женщина, которая нужна лишь для ублажения мужчин, — наигранно сладко протянула она. Ее слова, словно ведьмовское заклинание, произвело невероятный фурор. Вмиг отовсюду послышалось дикое шипение, скрежет зубов и камней. И море в лагуне забурлило, запенилось. — Сволочь! — зарычала Изабель, ощетинившись. На месте милого личика теперь зиял ненавистный оскал. — Мразь! — Он поплатится! Эта дрянь поплатится! — взревела Адаез, сквозь черные кудри которой искрились два жутких огня вместо чистых глаз. — Верно, — чуть ли не пропела Блум обворожительным голосом, если бы не растянутые в жгучей ухмылке довольствия губы. — Он поплатится. Селина глубоко дышала. Плечи ее то и дело подскакивали и опадали вниз. Ноздри широко раздувались от обилия жаркого гнева, исходящего прямо из груди. Еще один вдох… и плавный выдох. До этого прикрытые глаза цвета морской волны, резко распахнулись. Исподлобья засияли синие огни. Нос ее слегка сморщился, а верхняя губа неуловимо подрагивала. Однако все ее вытянутое лицо изображало натянутое спокойствие повелительницы. Она, плавно взмахнув волосами, гордо вскинула подбородок и вдруг завлекающе плавно чуть ли не пропела сладким голосом: — Конечно, он поплатится. За то унижение, что оскорбило тебя. Правда, девочки? — тихий смешок сорвался с ее растянувшихся губ. Но ей никто не ответил. Да и это было ни к чему. Эта шавка оскорбила Блум. Их дорогую и драгоценную Блум! И причем за что! За то, что она — женщина! Глупо, мерзко и так по мужски! Задел , унизил, оскорбил… А такого они не позволят. Не потерпят. Не простят. Лагуна наполнилась плеском. Зеленые хвосты то и дело замелькали, нещадно бьясь о гладь воды, скрываясь под ней. Еще минута, две… И тишина… Блум кажется, что дышать ей стало намного легче. Словно тяжелый камень спал с ее плеч. Кто бы мог подумать, ей действительно стало намного лучше. Она чувствует себя более… более… обновленной и свежей! Точно! Однако обуявшее ее хорошее настроение отчего-то все никак не передавалось Селине… Всегда спокойная и хладнокровная русалка теперь казалась озадаченной, отягощенной, что Блум не составило труда проследить на ее вытянутом милом лице. — Ну что ты, родная, — завлекающе прошептала ей на ушко девушка, поглаживая кожу ее плеч. Селина тяжело вздохнула, сильно прижавшись к Блум. Она не поднимала на нее глаза, пусто уставилась в одну точку, прикрывшись спадающими волосами. И Блум это не понравилось. Закатив глаза, она резко и даже грубо схватила ее подбородок, поднимая ее ошарашенное от подобной неожиданности лицо к себе. И соблазнительная ухмылка растянулась на губах Блум. — Всегда такая сдержанная, властная и холодная, — интимно проговорила Блум, почти касаясь ее носом своим, — а со мной как маленькая и податливая девочка, а не вожак русалок. Селина фыркнула, изрядно нахмурившись, и резким движением оттолкнулась от нее в сторону под ее смешок. Однако сделать этого не смогла. Блум с легкостью перехватила ее запястье, притянув к себе, и крепко схватила, поглаживая голую спину. А Селина не смогла сдержать томного вздоха. Ах, что же она делала с ней! Мучила, кружила голову своими властными одурманивающими прикосновениями, от которых сводило внизу живота, своим чарующим хозяйским тоном и голосом! Ах, как же Селина хотела быть всегда рядом с ней… — Держи, — вдруг в руках Блум появилась неписаной красоты высокая диадема, усыпанная бриллиантовыми раковинами и жемчугом. Самое подходящее украшение для морской королевы. Она была настолько красива, что Селина не смогла проронить и слова. — Вот украшение, достойное вожака. Королевы, — нежно добавила Блум, скользнув носом по ее ушку. –Ты рада? Однако, к ее дикому удивлению, когда она водрузила на ее голову диадему, глаза Селины по-прежнему не блестели тем лукавым и задорным блеском, что Блум так любила. — Солнце мое, почему твое лицо отяготилось подобной мелочью и ерундой? — тихо проговорила Блум, сразу поняла, о чем думает девушка. Блум начала водить носом по ее острым ключицам, заставляя Селину теряться в ощущениях. — Мне не понравилось, что какая-то дрянь так повела себя рядом с тобой, — еле справляясь со своим голосом, чтобы не прорвался томный стон, выдавила из себя сирена. На что Блум усмехнулась. Однако, только Блум уже хотела что-то сказать, как Селина резко извернулась на ее коленях, развернувшись своим лицом к ее, и твердо, в некоторой мере даже упрямо сказала: — Не смей отрицать этого, Блум. Тебя задели его слова. Я вижу! Но вместо ответа, Блум опять усмехнулась. — Родная, — она ласково провела по ее влажным волосам, — меня не может встревожить такая мелочь. Да, мне было неприятно, за что он уже поплатился, и поплатится сегодня еще больше, — промурлыкала она, убирая влажные пряди за ушко русалки. — Этот мудак не верит в Голландца, так значит, я покажу ему ведьму с сиреной. — Естественно, — с холодом и отстраненностью в голосе сухо сказала Селина. — Я тебе это обещаю, и, что более важно, настаиваю на этом. Вот только… — Селина собиралась сказать что-то еще, но Блум вдруг прервала ее тоном, не терпящим возражений, не дав договорить. — Давай закончим этот бессмысленный разговор.  — Как скажешь, — кивнула русалка. Но потом, резко вознеся глаза к небу, оскалилась, при этом сведя брови к переносице. — Почему они думают, раз у их есть пенис, так значит они — главные существа этого мира? Блум ничего не ответила. Потому что ничего говорить было не нужно. — Так разве не за это ты съедаешь их? Чтобы показать, что далеко не они правят миром? — высоко вскинула брови Блум, как бы в искреннем удивлении, однако после не смогла сдержать вырвавшиеся смешки. — Могу сказать тебе то же самое, — ответила Селина, не сводя с нее своих искрящихся глаз. Которые обращены лишь на Блум и видимы только ей и никому более. — Все они одинаковые, — спокойно прикрыла глаза девушка, но в следующее мгновение распахнула горящие ненавистью голубые очи. - Поэтому и терпеть их всех не могу. Они сильнее по природе, и нагло пользуются этим! Доминируют! Только они могут быть образованными, работать, делать карьеру! А женщина что? Ах, конечно! Она для того, чтобы рожать детей, ухаживать за ними и за мужем, убирать дом, готовить еду... Словом, прислуга! Блум говорит быстро, как на одном дыхании, рассерженно, изрядно жестикулируя и сводя к переносице брови, возмущение ее выплескивалось из каждого слова, каждого резкого жеста и грубого движения. Стиснутые челюсти, встревоженный крупными морщинами лоб, сморщенный нос и подрагивающая в оскале верхняя губа, а ее и без того низкий и глубокий голос жутко прозвучал еще ниже, от чего обычно у людей всегда пробегают табуном мурашки по спине. Они ее раздражают, вызывают отвратительные до тошноты чувства, которые обрушались на нее как сугроб на голову, такие же жгуче-холодные, неприятные, от которых начинает бросать в безудержную дрожь и ярость. Селина вдруг встрепенулась. Вся вытянулась, распрямилась. Ее глаза вновь плавно задвигались, словно проникая в самую душу Блум, что-то выискивая, ища и понимая. — Не могу с тобой согласиться, — не моргая, русалка продолжала вглядываться в голубые глаза, лишь изредка наклоняя голову то вправо, то влево. А Блум свела брови к переносице. Неужели? Она не ослышалась? — Признаться честно, — усмехнулась рыжеволосая под пронзительным взглядом, — твои слова стали для меня откровением. — Не нужно ухмыляться, Блум, — вдруг необычайно серьезным голосом проговорила Селина. — Не забывай, я вижу людей. — И что ты мне этим хочешь сказать? — Разве что намекнуть на то, что не все они сволочи, — загадочно протянула сирена непонятные для Блум слова с явно скрытым подтекстом, которого она не понимает. — Например? — приподняла она бровь. — Тот мужчина, — непонятно проговорила русалка, а Блум лишь сильнее вздернула бровь от непонимания. И Селина продолжила. Вот только ей стоило произнести заветное имя, в животе у Блум все скрутило и поднялось комком вверх к самому горлу и резко рухнуло вниз, прокатываясь приятной волной, заставляя ее губы слегка растянуться. — Гаспар. — Что, Гаспар? — переспросила Блум, как бы упорно не понимая, о чем говорит ей Селина. — Я вижу, как он на тебя смотрит. Я слышу каждое его слово, вижу каждый жест к тебе… — а потом тихим шепотом добавила: — Я чувствую то же самое, что чувствует он. Теперь она точно запуталась. Еще совсем недавно она злилась на мужчин и не желала слышать ничего подобного, а теперь ее глупое, явно что-то перепутавшее сердце пропустило приятный удар. Нет! Такого быть не может! Она уже давно для себя все решила!  — Мужчины меня не интересуют, — фыркнула Блум, однако глаза отвела куда-то в сторону, лишь бы скрыться от пронзительных глаз Селины. Однако… И все же… — Я не сдалась Гаспару, как, — тут же Блум засмеялась, — как женщина! Это так, я ему доверяю, как себе, и среди людей он — единственный мужчина, вызывающий у меня доверие. Однако не больше. Да и, — тут Блум лукаво прищурилась, словно в ее голове заиграла интересная мысль. — Женщине с женщиной намного лучше, — прошептала она. — Смотри, мы понимает друг друга и знаем, что нам нужно больше всего, как более приятно прикоснуться... — и словно в подтверждение своих слов, дразняще невесомо провела рукой по мягкой груди, поглаживая розовую горошину. Затем, резко оттянув его, отчего Селина, не сдержавшись, громко застонала, когда Блум сжала упругую грудь. Эта сладкая пытка, казалось, длится неимоверно долго. Селина запрокинула голову назад, закатывая от жгучего наслаждения глаза, открываясь для Блум еще сильнее, предоставляя ей всю себя. — Блум, послушай, — дрожащим от нахлынувшего возбуждения голосом простонала она. Но Блум ее словно не слышала, сдавливала, гладила, оттягивала еще сильнее, еще напористее прикасалась губами к основанию шеи. Однако дальше произошло то, чего Блум никак не ожидала. Селина ловко извернулась, слегка отстранившись, пыталась перевести и восстановить сбившееся дыхание. Ее аккуратные руки, нежно поглаживая, обхватили лицо прикрывшей от удовольствия и триумфа глаза Блум. — Душа моя, я лишь хочу, чтобы ты была счастлива... — Я и так счастлива, — отрезала Блум. — Нет, — упрямо качнула головой Селина. — Я хочу, чтобы ты была счастлива и любима мужчиной. Чтобы твое сердце чувствовало трепет и дрожь рядом с ним. Чтобы ты чувствовала себя защищенной и нужной, а не взваливала все на себя. — И грустно добавила, с тяжелым вздохом, грустно шевельнув хвостом. — Об этом мечтаем мы все. Найти правильного человека. Неважно: мужчина или женщина. Главное, чтобы души тянулись друг к другу, а не тела. Но в твоем случае, тебе нужен именно сильный мужчина, с которым ты будешь ощущать себя женщиной, а не отрицать свою натуру, данную тебе природой. — Неужели, — вдруг сухо проговорила Блум с вмиг очерствевшими глазами, грубо схватив русалку за подбородок, несильно надавливая, но принося тихую боль, от которой Селина зажмурилась. — Я тебе надоела? — Нет! Конечно нет! — шепотом заговорила Селина. — Я хочу, чтобы ты была счастлива, — в коей раз упрямо повторила Селина, разглаживая морщинки на ее лице, вызванные недовольством. И тихо добавила. — Ты заслуживаешь этого как никто, любовь моя... Немного подавшись вперед, Селина вдруг прильнула губами к губам Блум. Сначала совсем легонько невесомо, но с каждой секундой, охваченная жаром, углубляла его все сильнее и сильнее. Признаться честно, Блум не ожидала подобного, но быстро перехватила инициативу. Их языки переплетались, сливаясь в самом чувственном и нежном поцелуе. Мягко, совсем ненавязчиво. Но сносяще голову, безумно откидывая то вверх, то сбрасывая вниз. Сердце забилось как сумасшедшее. Тепло огненной лавой распространилось по венам, заменив горячую кровь. Заныл низ живота. Было настолько сладко и нежно, что, не удержавшись, Селина застонала, чувствуя на губах ее ухмылку...

***

Ночь уже накидывала свою бархатную тень. На судне зажглись факелы, освещая темные углы. А Гаспар все стоял и покорно всматривался в темный остров. Как и вся затихшая команда. Даже полуживого Свида выкинули на палубу. Они все чего-то ждали. Вот только никто из них до конца не знал, чего именно. Однако мурашки пробежались по мужским спинам, когда на острове вспыхнули огни. — Спустить шлюпки! — в ту же секунду закричал Гаспар. В следующие пять минут команда слажено исполняла приказ. Все точно, четко, а главное, тихо и без лишних разговоров. Треск канатов. Плеск воды. Глухой стук сапог о деревянные полы шлюпок. Зажженные факелы, брызги от бьющихся волн о весла. Пока шлюпки приближались к берегу, блуждающий мороз по коже был отнюдь не от вечернего морского воздуха. Тот самый страх. Дикий ужас, что вновь напал, сковал оковами, как мерзкими когтями, скрежеща и обсасывая каждую косточку. Особенно когда под дном слышался странный настораживающий звук. Как будто кто-то тонкими пальцами постукивал или скрежетал ногтями по дереву. Забавлялся. Дразнил. Но это было так тонко и тихо, что казалось совсем нереальным. Вот и приходилось все скидывать на разыгравшееся воображение. Правда, так поступила бы любая другая команда, но не эта, во главе с дьяволом. Ведьмой. Сиреной. Но даже закаленных мужчин не покидало ощущение, что за ними пристально наблюдают нечеловеческие глаза. Да и ощущение чьего-то присутствия, словно они плывут над акулами, что черными тенями кружат под ними, готовя острые зубы вонзить в их тела. И разорвать. На мелкие куски. Они чувствовали себя, как мелкая рыбешка перед морскими хищниками, от которых не скрыться и не сбежать. Наоборот, они были перед ними словно на золоченом блюде. Чем ближе они подплывали к берегу, тем отчетливее вместе с шумом волн и биением весла ухо тонко улавливало ненавязчивую мелодию завлекающих сладких женских голосов. Немудрено, что для каждого из них время до злосчастного острова было сравнимо с несколькими секундами, которые прошли в молитве. Но шлюпки все же сели на мель. Под диким веянием животного страха многим, если не всем, совершенно не хотелось притрагиваться к воде. Смешно подумать! Закаленных пиратов пугает черная вода! Вернее сказать не сама вода, а что или вернее кто скрывается в ней… Однако долг есть долг. Уж лучше их сожрет морское чудовище, прячущееся в морских глубинах, чем они ощутят на собственной шкуре гнев капитана. Которого ждать долго не пришлось… Вдруг черная вода забурлила, запенилась. Что-то приближалось… Что-то поистине страшное, опасное и жуткое. Сирена. Ведьма. Нет, все вместе. Это их капитан… Как и сегодня вечером, из воды медленно, с присущей хищнику ловкостью и кошачьей грацией вышла абсолютно сухая Блум с жуткой (как показалось многим) ухмылкой. И бешеным довольством и наслаждением в горящих глазах. Девушка окинула взглядом территорию, и уголки ее губ довольно приподнялись, словно идет все так, как она планировала. Ее словно выворачивающие наизнанку душу глаза прошлись по каждому, подгибая колени, и остановились на теле, что еще утром можно было назвать Свидом. Сейчас же перед ней стоял человек, которого таковым было трудно назвать. Маленький звереныш, весь трясущийся на ватных ногах, весь побитый, униженный, избитый как снаружи, так и внутри. Она уничтожила его морально. А это самое страшное, что может случиться с человеком, даже по сравнению со смертью. Мужчина, что еще сегодня утром признавал человека — единственным разумным и реальным всемогущим существом, никак не мог отвести от нее ошарашенных глаз, в которых читалось немое и довольно простое слово вместе с осознанием: «Ведьма!». Однако то, что вся команда знала давно, и предупреждала Свида об этом, всячески намекала ему… А он, идиот, не верил в Голландца. Наивно не верил, что есть что-то страшнее человека. Так значит, она покажет ему то, что страшнее Голландца! Но команда уже давно знала, что нет никого страшнее Голландца. Кроме нее. Это было действительно, мягко говоря, безрассудно выступать против Блум. Глупо отрицать существование сверхъестественного, когда оно (она!) рядом. Однако все без исключением с искрящейся гордостью смотрели на своего командира с безумным преданным восхищением. Для них сейчас не случилось чего-то сверхъестественного и ненормального. Наоборот, они ожидали нечто подобного. Ждали, желали. Они знали, что их командир — черная ведьма, которой подчиняется море. И сейчас предатель поплатится за свою глупость и дерзость! Они жаждали этого, требовали за свое оскорбление (раз уж этот ублюдок поднял руку на их капитана) не меньше самой Блум. — Я смотрю, все в сборе? — наконец говорит Блум медленно, протяжно, с еле приподнятым уголком растянутых ухмыляющихся губ. Ровный, спокойный голос ошпаривающей, раскаленной рекой лился из ее уст, а возвышенно-брезгливый взгляд насмешливых голубых глаз неприятно колол, пронизывал, выворачивая наизнанку. А потом шутливо присвистнула, — что-то вы какие-то помятые. Что, неужто испугались? А на вид такие крепкие, — язвительно спросила она подначивающим тоном. Волна выдавленного смеха прокатилась и также неожиданно стихла, как и забурлила. — О-о, мессир, — насмешливо протянула Блум язвительным приторно-сладким голосом, и даже выполнила нечто походящее на поклон. — Сегодня днем вы, месье Свид, изволили оскорбить своего капитана. Устроили бунт, — с наслаждением проговорила она, при этом покачивая головой¸ будто бы разочаровалась в нем. Однако в следующее же мгновение ее губы изогнулись в кривой усмешке, а грудной смех эхом залетал по острову. — Господа! — еще громче воскликнула она, разведя руки в сторону, отчего ее волосы всколыхнулись, подхваченные внезапным ветром, и казались всепоглощающим разгоревшимся пламенем, что вспыхнул и в ее глазах. — Сегодня днем этот человек решил высказать свое недовольство подобным образом. Как вы думаете, правильно ли я поступила? Сразу же прошелся одобрительный шелест команды и редкие смелые восклики, заставившие уголки губ капитана растянуться еще безумнее. — А что полагается по уставу за бунт? — как бы спрашивает и без того очевидное она, вопросительно вскинув брови. — Скинуть в море на корм акулам! — крикнул кто-то из толпы. И Блум громко рассмеялась грудным смехом. — Ну что ж, раз того требует моя команда, будь по-вашему! Я, естественно, как хороший капитан обязана следовать уставу! Не так ли, Свид? – сладко протянула она с лукавым прищуром, наблюдая, как трясется его тело. — Но сегодня я проявлю женскую слабость и милосердие. Я не буду кидать тебя в море. Нет. Наоборот, я даю тебе шанс! — торжественно громко и весело воскликнула Блум, изрядно взмахнув руками. Но глаза ее жутко горели. — Доплывешь до берега, значит, ты будешь жить. В этот же момент, под ее задорную ухмылку, Кобэ буквально вытолкнул Свида в море, как последнюю шавку за шкирку, пока тот не оказался по пояс в воде. Все это время мужчина не спускал с него брезгливого взгляда, не собираясь скрывать своего отношения. И даже сейчас ему как будто было противно прикасаться к нему даже своим острым мачете. Легким и быстрым движением Кобэ вспарывает веревки, и напоследок плюет ему в лицо. Свид даже не пытается вытереться. Униженный и уничтоженный. Однако его глаза вспыхивают. В них вдруг заплескался тихий огонек надежды, что капитан дал ему в самый последний момент… И только ощущает, насколько прохладная вода, какое небо темное, усыпанное бледными блестящими точками. И какой у ночи запах… Свежий, морской… Блум стоит с гордо выпрямленной осанкой победителя и с гордым спокойствием, слегка вздернув подбородок, но надменно, словно он ничего не стоит, смотрит свысока, точно так же, как совсем недавно смотрела на жалких букашек. Свид сжал сломанные челюсти, явно пытаясь что-то сказать, но получилось нелепое скуление. Повисла тишина. Оглушительная. Всесжирающая. Однако разбившаяся вдребезги, когда Блум, вдруг, словно по веянию, начала напевать уже известную им песню, всего лишь ее мотив. Замолкло все живое, словно боясь прервать эту чудную песню, что прекраснее пения сирены: и кузнечики, и цикады, чьими голосами была наполнена ночь, и завывание ветра. Лишь потрескивал огонь, занятый пожиранием обломков. Они все кого-то ждут… Но кого? Смешной и бессмысленный вопрос, на который, к сожалению, ответ очевиден, но в который не хочется верить до последнего. Ровно в тот момент, когда в сладкой песни капитана начали отчетливо слышаться слова, этот кто-то не заставил себя долго ждать.

Пусть пугает грозный ветер, начинается гроза Несмотря на все запреты, поднимаем паруса Что нам шепчет это море, и куда оно зовет нас? Положишься на компас и убит в тот же час...

Сначала послышался тихий всплеск с одной стороны, потом с другой. Камешек скатился и ударился о водную гладь, потом упал второй, обломок под давлением тяжелого тела. Послышался небольшой треск то там, то здесь, который то и дело раздавался то с одной, то с другой стороны, отчего казался повсюду.

Мы сильны единым духом Нам преграды ни по чем Мы не верим чужим слухам Мы их сами создаем...

А затем наконец раздался тихий всплеск, от которого, казалось, содрогается в страхе и дрожит сама вода. Сердце больно забилось о ребра, чуть ли не ломая их и не вспарывая грудь. Каждый удар шумным барабаном отдавался в ушах, висках, и вообще, казалось, проходил рябью даже по костям. Капелька холодного пота скатилась со скомканных бурых волос, оставляя после себя грязный след. Неконтролируемый мерзкий страх начал холодными скользкими пальцами ковыряться где-то внутри и плохо скрываемый ужас комом подступили к горлу, мешая нормально дышать. О Боже… Из водной глади показалось что-то темное, что быстро приближалось к Свиду. Только потом стало понятно. Это голова. Причем голова девушки с мокрыми волосами цвета расплавленной меди. Она плыла медленно, пока по пояс не высунулась из воды. Она была невероятной красоты. Тонкая фигура, длинные волосы, спадающие по ключицам, большие кристальные глаза. Капли воды соблазнительно спадали прямо по упругой груди, задерживаясь на твердых сосках, скользили по губам, плечам и тонким рукам. Она аккуратно и даже с нежностью подхватила песню Блум, нежно проходясь по рукам опешившего Свида. Чистый ангел...

По морям и океанам, прямиком до Атлантиды Мы плывем под эгидой Так вперед…

Русалка зачаровывала своей мелодией, придвинулась к его лицу еще ближе. И Свид поддался искушению. Придвинулся к ее губам все ближе и ближе, желая до сумасшествия прикоснуться к ее манящим губам. Да настолько, что весь согнулся пополам и очнулся только тогда, когда почувствовал прохладную воду, куда погрузилось его лицо. От мгновенного осознания он резко распахнул глаза. Истошный крик разорвал его глотку, когда перед ним вместо обнаженной красавицы предстал бледнолицый демон с острой пастью и неестественно сияющими глазами с вытянутым черным зрачком. А песня Блум стала еще громче. Ее глаза пылали под стать огненным волосам, что всколыхнулись, подхваченные ветром, когда она резко распростерла руки:

Ну же, продай нам душу! Мы кровью закрепим дружбу Сожги в прошлое мосты Вступай в наши ряды!

Изо всех сил, Свид дернулся из воды, вытянувшись. Его сдавленный крик был похож на крик умирающего животного. Он и встать на ноги полностью не успел, как на него из воды начали выпрыгивать сирены, деря в разные стороны, раздирая на нем мясо, выдирая куски. Обгладывая. Его швыряло в разные стороны, мотыляло, как тряпичную безвольную куклу. А они все наскакивали и наскакивали. Разрывая его на куски звериной силой, что была заложена в нежных и тонких, на первый взгляд, руках. Ах! Если бы он сегодня не пил, то точно бы смог устоять на ногах!

Йо-хо, и бутылка рому! Тебя тянет к дну морскому Там черным ключом звеня Дейви Джонс ждет тебя!

Прибрежный воздух полнился запахом соли и железа. Красные брызги разлетались, словно фонтаном. Смешалось все: душераздирающие крики, шипение, рычание, плеск воды… — Смотри, — шепчет Генри самому молодому члену команды, чьи карие глаза с нескрываемым страхом, ужасом и неподдельным восхищением смотрели на казнь, иногда парень убирал длинные выбившиеся пряди волос за ухо, чтобы не мешались, и переводя восторженные глаза на капитана, чья ухмылка сияла ярче всякой звезды. К слову, несмотря на свой сравнительно юный возраст, Гинжи дрался похлеще любого гвардейца и матроса. Этот безумный блеск в глазах, коим заразил его капитан, эта жгучая преданность, уважение. И забавная легкость, с коей он рубит головы. Стоит также упомянуть, что Гинжи, хоть и относительно молод, но смышлен не по годам, ловит каждое действие и слово капитана, Гаспара, словом, то, что не раз ему еще пригодится. Так сказать, мотает на ус. И сегодня он понял, что капитан не приемлет бухаловки днем (в чем, собственно, только что и убедился). — Эти мерфолки отличаются цветом чешуек на рыбьих хвостах. Те, что с зелеными хвостами, — солдаты. Они выступают в качестве воинов их общины. Это они, сталкиваясь с моряками, заманивают и притаскивают к себе на остров. Есть еще с красными хвостами, слуги других русалок, действующие в качестве охранников и рабочих. И наконец, — тут Генри вновь покосился в море, что полнилось криками и воплями живого мертвеца, облепленного со всех сторон чешуйчатыми монстрами, и снизил свой голос до более глубокого шепота. — Синехвостые мерфолки, лидеры русалок. Сирены, дьявольские отродья в полном смысле этого слова. Не каждый смог вытерпеть этого кровавого месива и хотя бы спокойно смотреть на это (по крайней мере уже преклонного возраста некоторые мужчины с седыми головами и усами, качая головой, отворачивались, в то время, как большинство команды, более молодых, сильных, смотрели на это все с широкой усмешкой, светя зубами.) Словно в насмешку, тонкими манящими нотами звучали насмешливые голоса:

Вверх, вверх Поднять все флаги! Вверх, вверх Чтобы все знали! Вверх, вверх На сундук мертвеца! Вверх, вверх И до конца!

Но ад продолжался недолго. И закончился так же быстро, как и начался. Когда главная русалка, махнув синим хвостом, высунулась из воды. Своим прекрасным лицом она долго всматривалась в обезображенное опухшее лицо с кровяными подтеками и сгустками грязной крови, переводя свою голову то вправо, то влево. А потом, вмиг ощетинилась, взъерепенилась, зашипела так, что разразилась пасть с острыми зубами, как у каменных горгулий, что бегут из католических соборов. Она взмахнула правой рукой и легким движением разодрала когтями шею, лишь немного задев сонную артерию. Моряк завопил, заорал. И, как оказалось, в последний раз. Синехвостая русалка опрокинула его в воду, утягивая на самое дно… Последний вздох. Последний взгляд. Последний крик. И громкий всплеск. Море стало утихать. Плеск волн снова заполнял уши своей неповторимой мелодией. Красная пена разбивала сгустки крови, что так умело была выпущена адскими существами. Блум наконец-то смогла вздохнуть полной освобожденной от тяжести грудью. Вот оно, то самое долгожданное удовлетворение. Чувство насыщения, утолившее сжирающий изнутри голод. Жажда мести растворилась вместе с последним всплеском буйного хвоста. Спокойствие и умиротворение окутывает ее теплой приятной волной, ведь море — это место, где она чувствует себя полноправной хозяйкой. Голубые глаза возводятся к небу, где высоко-высоко большими камнями, подобно тем, что в драгоценностях, которые она подарила девушкам, сияют звезды на черном бархатном полотне. В нос одурманивающе бьет головокружительный запах морской ночи… Блум довольно прикрывает глаза, и тихий смешок слетает с ее растянутых губ, когда резкий, но до приятного мягкий и теплый поток ветра колышет ее волосы, словно гладит, играется с огнем. Но вдруг ее наслаждающийся громкий голос слетает легко твердым тоном с изогнутых вишневых губ: — Надеюсь, больше ни у кого из присутствующих нет в мой адрес претензий? — насмешливо протянула Блум с лукавыми прищуром. — Никак нет! Сразу же раздались веселые возгласы ликования сквозь стучащие зубы. — Тогда, — хитроватый прищур усмехающихся искрящихся темных железных глаз, на кромке зрачка которых сумасшедше пляшут черти, и вздернутый уголок рта изогнутого довольной, бешеной, дикой ухмылкой. Блум специально сделала паузу, чтобы ее услышал каждый, — всем живо вымыться с мылом и надеть чистую одежду. А это сжечь! Сжечь! Пусть все горит! — и словно в подтверждение ее же собственных слов, глаза ее вспыхнули под стать волосам еще ярче, еще опаснее, о чем говорят и широко растянутые губы. — Нехрен мне разводить на корабле антисанитарию и марать его своими грязными тушами! Хотите позорно сдохнуть от тифа и вшей, а не в бою? Тогда пошли вон с моего корабля! А если согласны, тогда проверю лично каждого на наличие крошки грязи! И, Боже упаси, если найду. Пеняйте на себя! — Ваше слово закон, капитан! — с задором прокричал в ответ Генри. — Все слышали капитана? — громко проорал Кобэ, но только ради поддержания порядка. — Живо всем к озеру! Пираты громкой гурьбой последовали за Кобэ. И не дай бог кому-то недовольно цокнуть. Снесут башку! Единственная вещь, которую обожает капитан, это не какая-нибудь драгоценная цацка, ни какое-нибудь шелковое платье принцессы, а ее корабль. За который она разорвет любого голыми руками. Чёрное небо искрится яркими звёздами, которые словно блёстки переливаются на водруженной Королеве короне. Солнце уже давно зашло за горизонт, утянув за собой весь цвет и насыщенность этого мира. Листва перестала гудеть и маняще перешептываться. Блум вдохнула полной грудью морскую свежесть. Грудная клетка ее широко вздымается, пытаясь захватить как можно больше умиротворяющего соленого запаха. Губы ее непроизвольно растянулись в улыбке, и сами прикрылись глаза от наслаждения. С нежными потоками воздуха в чуткие уши плавно и совсем ненавязчиво залилась песня цикад. Заставив Блум судорожно распахнуть глаза и непроизвольно затаить дыхание. Вдруг сердце ее пропустило удар, потом еще и еще один… И все-таки чутье ее редко подводило. Что-то надвигается. Резкая и такая колющая мысль, заставившая судорожно распахнуть глаза. Глаза резко сощурились, челюсти в мгновение сжались чуть ли не до скрежета так, что скулы ее заволновались. А темные голубые глаза совсем очерствились, осушились. Напряжение стало более ощутимым настолько, что не заметить его было просто невозможно. Все звуки куда-то удалились, попусту растворились. На самом деле, они никуда не исчезли. Их заглушали беспокойные мысли. Что ожидать? Откуда? И что именно? Пугающая неизвестность заставляет напрячься еще сильнее. И ведь можно было бы все сослать на глупость и бредни в голове. Если бы не начавшая подниматься по черному бархату большим и красным диском завораживающая своим видом кровавая луна. — Превосходная ночь, — вдруг над ее ухом совсем-совсем близко раздалось так неожиданно и оттого так громко, буквально разрубая тишину вдребезги. Глубокий, насыщенный мужской голос нараспев заполнил ее уши полностью и без остатка, заглушая даже звук биения своего собственного ровного сердца. Блум тихо вздрагивает, в момент разворачиваясь на источник этого невероятно соблазнительного голоса. Она с незнакомым ей трепетом заметила вновь этот взгляд сапфировых глаз, обращенного к ней, отчего при его виде ее сердце непривычно сжалось до самого маленького сухофрукта и начало подрагивать мелкой рябью, и каждый раз как в первый. В его глазах читался плохо скрываемый интерес (который он навряд ли собирался скрывать), восхищение и что-то совсем странное, что Блум до сих пор не может понять, однако что Селина поняла и раскусила сразу же. Легкий поток теплого воздуха встревожил листья, заставив их перешептываться между собой, и слегка подхватил непослушные пряди. — Ты чем-то встревожена? — спустя непродолжительное молчание спрашивает Гаспар. Мужчина разглядывает ее словно зачарованный, словно никого прекрасней в жизни не видел, но при этом с уверенным выражением своего идеального лица, что сначала немного обескураживало Блум от совершенно новых и неестественных для нее ощущений, заставляя табун мурашек бегать как ошпаренные по ее коже. Появлялось какое-то странное ощущение, непривычное, но, безусловно, приятное и теперь где-то в глубине души Блум это даже льстило. Она и сама не заметила, как уголок ее губ сам взметнулся вверх, и теперь немного вздернут, как она склонила голову набок, изучающе сузив наполненные интересом лисьи глаза в хитром прищуре, отчего губы Гаспара сами по себе растянулись в уверенной ухмылке, которую, если вовремя не удержать, расплывется в хищный оскал. Гаспар давно понял, что с нетерпением ждет этот ее прищур, особенный наклон головы, слегка растянутые и вздернутые уголком губы… Губы… Он опят смотрит на ее губы… — Всего лишь неприятными ощущениями и чувствами, — отвечает она со свойственным ей прищуром. А потом, лицо ее вновь меняется. Становится уже уловимо напряженным, более сосредоточенным и озадаченным. Глаза сощурились, челюсти сжались и вытянулись скулы. Напряжение разрядом молнии прошлось по всему телу. Мысли быстрыми лентами сплелись в шипящий неразборчивый и не распутываемый клубок змей. — Кровавая луна. Грядет что-то грандиозное. Гаспар задумался. Брови его усердно свелись к переносице всего на пару секунд, однако почти моментально разгладились. — Значит, мы примем все трудности боем на поражение, — говорит он с доброй улыбкой, положив свою ладонь на ее макушку, слегка ероша волосы. — Скажи, — тут в тоне вдруг появляются задорные лукавые нотки. — А Свид ведь неспроста оказался на нашем корабле, — не спрашивал, а констатировал упрямый факт. — Ты специально взяла его на корабль, чтобы напомнить команде о том, кто их капитан. Это своего рода профилактика. И, — перебил ее Гаспар, не дав ей прервать его, и уголок губ резко взметнулся вверх, — на самом деле тебя это забавляет. Даже не отрицай, я знаю, что именно так оно и есть. Ты любишь игры, Блум. Причем не просто игры. Ты — азартный игрок. И все, что сейчас происходит, не может тебя не веселить. С невинным видом устроить западню и подчинить себе соперника… нет ничего приятнее, чем подобным образом потешить свою гордыню и самолюбие. Разве я не прав? И Блум переменилась в лице. Не кардинально, но уголок губы резко взмылся вверх, растянувшись в ухмылке. Она сузила глаза, смеясь ими громче голоса. Плавный змеиный наклон головы, самодовольно вскинутые брови, по-лисьи хитрый прищур, из-под густых ресниц которого смотрят черные-черные глаза, в глубине зрачков которых блеснули яркие искры дьявольских огней. Эти жуткие глаза не может вынести обычный человек. Становится по-настоящему страшно, жутко, неприятно и дискомфортно настолько, что сразу же пытаешься отвести взгляд лишь бы не встречаться с жуткими, дьявольскими глазами настоящей ведьмы. Пристальный взгляд темных голубых глаз неприятно пронизывал, выворачивая наизнанку, давя, как хитрый с вытянутым зрачком змеиный на обреченную, загнанную в угол жертву. От них кидает в дрожь, подкашиваются коленки и трещат зубы. Такое ощущение, что они проникают внутри тебя, переворачивают и перемешивают органы вместе с липким страхом, обгладывающим каждую косточку ребер. — Верно, — плавно говорит Блум, по-змеиному ведя головой, а глубокие смешки непринужденно слетают с ее жутко изогнувшихся губ. — Ах, секреты же так сладки! Слаще них может быть только подчинение себе соперника! Я устанавливаю ловушку и почти поймала кроликов! Важнее всего иметь твёрдый ум. Холодный и рассудительный ум и жестокий расчет. Мы должны перехитрить и выжить. В этом мире есть только одно правило: «Победитель всегда прав»! А победителей, как ты знаешь, не судят. Поэтому дам тебе совет! Запомни, главное — не терять бдительность. Как только перестанешь думать, это будет конец. — Безумные глаза налились ведьминской чернотой, радужка слилась со зрачком, вспыхнув еще более безумным блеском. Губы скривились в оскале. — И не дам сбежать своей добыче! Я уроню любого, кто встанет у меня на пути прямо на самое дно, растопчу в песок выражением полного спокойствия на лице! Ведь я королева азартных игр и теперь заставлю их гадать, что у меня на уме! — С долей наигранной иронии проговорила Блум последнюю фразу, и достаточно артистично всплеснула руками. — Только вот… — веселый тон ее исчезает так же быстро, как и появился, разоблачая замаскированное беспокойство, волнение и ярую, сковывающую душу озадаченность и даже, вероятно, настороженность и неуверенность. И Гаспар почему-то уверен, что так оно и есть. — Что-то меня напрягает. Но вот никак не пойму что именно. Взгляд ее вновь упал на кроваво-багровую луну, что крупным диском плавно поднималось по небу. Упертая мысль все никак не оставляла ее. Луна, сама по себе словно небесный оракул, сулит удачу и предвещает несчастье. Однако осталось понять, что же несет им именно эта… — Грядет буря, — тихо проговорил Гаспар, не спуская сапфировых глаз со светила. — Да, — одобрительно кивнула Блум. — Окрашенная в кровавый цвет, она с давних времен внушала страх, порождала опасения и предвещала войны. Позднее, луна воспринималась как одушевленное существо, живущее на небе, а её алая раскраска трактовалась как кровь из ран, полученных в борьбе со злом. Конец света зачастую связывают с Библейским изречением о том, что знаком будет помрачневшее солнце и луна, наполненная кровью. Кровавое светило зачастую отожествлялось с погодными ненастьями, такими как ураганный ветер, сильный мороз или проливной дождь. К тому же крупные природные бедствия в виде землетрясений, извержений вулкана или наводнения, нередко ассоциировались с багровым шаром на небосводе… Но все это глупости! Вздор и бредни! От которого ухмылка непринужденно заиграла на ее губах и губах Гаспара. Они молчали еще долго. Хотя эту тишину нельзя было назвать давящей, угнетающей или неприятной. Нет, скорее наоборот. Они просто стояли и, возможно, впервые за долгий промежуток времени просто стояли и смотрели на яркое мерцание блестящих звезд, рассыпанных узорами, которые называют созвездиями, на бархатном полотне. Впервые за долгое время у них не было каких-то мыслей, что испарились словно по щелчку и спали, как наваждение. Даже так, их головы были пусты и не обременены абсолютно ничем, отчего чувствовалась легкость и небольшое, но, безусловно, приятное головокружение, как после легкого опьянения от бутылки хорошего рома. Иногда слова совершенно излишни, а молчание говорит лучше любых слов. Как давно они просто наслаждались моментом? Как давно они просто вот так стояли и смотрели на звезды? Ах, если бы только Блум знала, как же она была права и как потом будет винить себя за то, что не предала значения своим же собственным ощущениям... В этот же самый момент, с самодовольной улыбкой от предстоящего триумфа опьяняющей победы из белокаменного дворца на кровавую луну пал предвкушающий взор льдистых глаз. Генерал-адмирал, что только что вывел невероятно красивым подчерком последнюю воздушную черточку в своей собственной подписи, являющаяся жестким приказом для трех кораблей, что завтра отправятся вместе с ним в проклятые Сиреной воды: «Уничтожить. Брать капитана и его приближенных живыми любой ценой»