Жемчужина морей

Солнце медленно, но уверено поднималось к высшей точке ясного небосклона, осыпая своими яркими лучами, распаляющими горячую землю. Знойный воздух был бы невыносим, но морской бриз охлаждает нещадный жар. Приятно обволакивает воздух и запах соленого моря, заполняя легкие, как будто тоненькая еле прозрачная водная оболочка, как шелк, скользит по коже, ласкает скулы, губы, женские плечи сквозь тонкую ткань белоснежной, из явно дорогих материалов мужской рубашки. Ах, этот чудный, чудный запах моря! Яростные лучи разгоряченного солнца так и норовят поиграться в рыжих разметавшихся по большой подушке волосах, вот только плотные задернутые шторы упорно препятствуют их жгучему намерению, охраняя безмятежный сон красавицы. Не было и намёка на вчерашнюю боль вместе со своими настораживающими отголосками. Да и сердце ее, на удивление, было спокойно, мягко и ненавязчиво отстукивало плавный ритм. Все ее тело казалось ей необычайно лёгким и воздушным. Кости не крутило, синяки, ссадины и порезы не беспокоили и не напоминали о себе вовсе. Но что более важно, так это то, что во сне Блум дышала полной грудью. Тревога, волнение — все это теперь слишком чуждые для нее ощущения, которые еще совсем недавно мучили, сдавливали тугим кольцом и комом, будто бы происходило не с ней, а с кем-то совершенно иным, кому оставалось лишь посочувствовать. Что же это он ей подсыпал такое? Тоненькая мысль, почти незаметная, скользнула тихо, но больно ударила хлестким хвостом. Да так, что черные ресницы слегка затрепетали. Блум тихо простонала, словно отрезвляясь от всего этого глупого наваждения. Но все же, еще совсем немного времени Блум позволила поваляться себе в мягкой пушистой кровати, из которой так не хотелось вылезать. Она словно специально удерживала девушку, делала все что угодно: обволакивала свежим запахом чистоты и цветов… Да таких прекрасных и новых, которые Блум никогда не встречала. Глаза ее прикрыты от нахлынувшего умиротворения и, конечно же, такого легкомысленного ощущения беззаботной беспечности с ее стороны. Пусть даже и с напускным. С такими радостными и весьма вдохновляющими ощущениями, теплой волной окутывающими девушку с головы до пят, исходя из самой груди. Блум лежала в взбуровленной кровати с зажатым, по всей известной женской привычке, между коленями одеялом, оголяя одну ногу и прикрывая другую. Белая и большая мужская рубашка, что верно служила ей пижамой, сейчас, возможно до неприличия задралась, оголяя нежное девичье бедро от кошачьего изгиба ее тела. Для полноты картине Блум осталось лишь замурлыкать. Но вместо этого, из нее вырвался сдавленный стон, как будто бы вчера она перебрала лишнего на три бутылки. Сразу задается вопрос, как же подобные адскому огню, сжигающему изнутри, нещадно сдавливающие до сильной боли и удушения ощущения и чувства отныне сменились на совершенно противоположные всего за несколько часов как по щелчку? Все достаточно просто, если не сказать элементарно. Никакое это не снотворное, а опиум! Едко подкинул ей голосок пробудившегося разума, выводя из манящей дремы, заставляя хмуриться. Наконец, Блум лениво приоткрыла глаза, и сразу же прикрылись, словно под тяжестью свинца. Однако в следующее мгновение, Блум, словно лань, подпрыгнула на мягкой кровати, пытаясь сесть. Еще затуманенные дремой голубые глаза резко распахнулись, судорожно начали озираться по сторонам, а вишневые губы приоткрылись сами собой. Блеск золота, в отделке комнаты, словно растворялся под спокойным воздействием всех оттенков голубого цвета. Даже вставки в камине были выполнены из лазурита. Стены опочивальни, расчлененные на панно, были затянуты светло-голубым лионским шелком, затканным серебряными нитями. В стилистическом единстве с отделкой стен мраморные пилястры покрывала роспись. — Где это я… — не своим голосом прошептала Блум, с расширенными, точно блюдца, глазами. События вчерашней ночи неприятно всплывали в точной последовательности, чуть ли не заставляя скалиться, если бы не рассеянное внимание, привлеченное к каждой детальке этой поистине роскошной комнате, в которой она проснулась. Блум, словно кошка, тихо и невесомо подползла к краю огромной кровати, и тихо-тихо, боясь ступать по расписному деревянному полу, аккуратно сползла с мягкого ложа. Гармоничное сочетание всех элементов отделки, их утонченность, превосходные живописные и скульптурные вставки, а также позолота, изысканно введенная в гипсовую лепнину и резной декор — все это делало комнату «прелестной и лучшей комнатой дворца». Но об этом Блум еще не знает. Это роскошное помещение, зал — ну точно не комната! — представляет двухчастную композицию, состоящую из центрального объема и алькова (иными словами, ниша в стене, которая отгорожена от остальной части комнаты драпировкой, колоннами или аркой). На стенах — пилястры искусственного мрамора, плоский вертикальный выступ прямоугольного сечения, обычно имеющий базу и капитель, тем самым схожа с колонной. В центре стен были вставлены зеркала в золоченых рамах. Одно — над камином, второе — напротив него, что создавало многократное отражение в обоих зеркалах, наподобие сверкающих, уходящих вдаль золоченых аркад. Стена напротив окон была отделена от остальной части зала низкой резной золоченой балюстрадой (невысокое ограждение, состоящее из отдельных балясин, которые, в свою очередь, соединяются с помощью горизонтальной балки или фигурных перил), подчеркивая, о чем Блум тоже еще не знает, неприкосновенность ложа настоящей принцессы, отделяла резную золоченую кровать от основного зала за которой стояла золоченая кровать с непередаваемым голубым балдахином, словно чистое море. На постаментах балюстрады находились две монументальные фарфоровые темно-синие вазы. С учетом колорита зала был написан в голубовато-дымчатых тонах круглый плафон «Свадьба Психеи». Но для Блум это была до головокружения красивая, но не известная картина. Да и вообще, все эти скульптурные рельефные композиции, лепнина плафона с рисунком из древнегреческой мифологии, о которой ей часто рассказывал Гаспар, до безумия и детского восхищения будоражили каждую клеточку вплоть до приоткрывшихся губ в немом вздохе. — Мать моя женщина… Конечно же, огромная стена из окон от пола до самого потолка, занавешенные такого же невероятного голубого цвета шторами, не могли остаться без ее внимания. Аккуратно, тихо и даже робко, как кошка на подушечках, Блум чуть ли не подкралась к приоткрытому окну, откуда так маняще дул пропитанный морем воздух, и замерла, восхищенно и даже чуть ли не вздохнув. Белоснежный балкон с изящными колоннами и балясинами. Но самое главное — море… Бескрайнее, бескрайнее море! Что переливалось в лучах утреннего солнца. Блум как заколдованная прокралась к периллам, несмело опиравшись на них. И даже забыла, что она в мужской, совершенно чужой рубашке. Пусть и огромной, с широкими рукавами, в которой она чуть ли не утопала, но все же та еле доходила девушке до середины бедра. Но и пусть. Плевать! Плевать, когда рядом такое море! Господи, родное! Родное сердцу… А значит, ее недалеко забрали. Казалось, спустись немного вниз по чудному саду, прямо через манящий тенек, отбрасываемый всякими разными растениями, и ты вот-вот коснешься моря. И точно! Зоркие глаза заприметили белоснежную лестницу, что, скорее всего, вела прямо к манящей водной глади. Сквозь тихий шелест зеленой листвы, заполняющей собой умопомрачительную тишину, слышался плеск фонтана… или фонтанов. Но даже они не могли заглушить плеск тихих волн. Сколько Блум простояла — она не знает, совершенно потерялась в прекрасных ощущениях. И сколько бы еще могла простоять с блаженным лицом, если бы не стук в дверь. Блум по-кошачьи навострилась, нахмурилась, проскользнув обратно в комнату. Кошка ощетинилась, изогнула спину. А Блум встала в широкую устойчивую позицию, спина слегка округлилась, мышцы напряглись. Она молча наблюдала, как белые двери бесцеремонно распахнулись, и из них вылезло это недовольное чудовище. Ну, как чудовище... Девушка была, бесспорно, красива. Опрятный фартук, длинные собранные волосы необычного болотного отлива, конечно, шли ей, а из аккуратной прически специально были выпущены передние светлые пряди. Фигурка тонкая, в нужных местах округлая, даже пышная. Вот только то выражение лица, с которым она буквально вломилась к Блум, заставило девушку приподнять брови. Незваная и, видимо, не очень культурная дама пренебрежительно и даже с отвращением смотрела на нее сверху вниз, словно оценивая, как на базаре, под нос еще чего-то хмыкая. Будоража внутри Блум затихший огонь, который этой девице явно не стоило тревожить. — Одевайся! — яростно выплюнула та, и кинула чуть ли не с отвращением увесистое платье на кровать. На что Блум опасно прищурилась, по-змеиному ведя головой, сложив руки на груди. — Господин ждет тебя к завтраку. И приведи себя в порядок! Надеюсь, — злобно хмыкнула, — такая чернь, как ты, умеет умываться. Она конкретно издевалась над ней! Но ничего, и не таких опускали. Не проронив ни слова, Блум, гордо вскинув подбородок, прошла в так любезно показанную ей комнату. Тоже белоснежную и роскошную, с огромной ванной, вот только ее Блум не рассматривала. Голубые глаза, задымленные пеплом, даже не зацепились за роскошное убранство. Благо вода остудила пыл. Быстро расчесав украшенным гребнем волосы, Блум все так же гордо и величественно вышла, ни на секунду не умоляя своего достоинства. — Я сама, — жестко отрезала она, когда эта крайне неприятная девица с неизменно брезгливым выражением подошла к ней с подъюбником (или как эта хрень называется) и остальной ерундой. — Ага, сама, как же, — прыснула та ядом. Но Блум, быстро сообразив, как тут и что, все так же молча, справилась с нижней частью. Нисколько не смущаясь, сняла мужскую рубашку, надевая специально длинную под платья. Вот только эта дрянь каким-то чудом толкнула ее, да так, что Блум с тихим рыком уперлась руками в стену, чуть ли не царапая обои, но вовремя вспомнила, что это целое состояние. Резкими и грубыми движениями, девица начала затягивать корсет. Да так сильно, что невозможно было дышать. Казалось, даже ребра затрещали! — Отойди! — зарычала Блум, с силой отталкивая ее от себя. — Никаких корсетов! — Да кем ты себя возомнила! — вскинулась девица, разъяренно задышав. — Знай свое место, а то... — Я сказала пошла вон! — угрожающе тихо проговорила Блум, вызывая у той табун неприятных мурашек. Горничная громко хмыкнула. Демонстративно отряхнулась, вскинула подбородок и направилась к двери, попутно задевая Блум плечом. — Сучка. — Овца, — прошипела ей вслед Блум, как раз перед тем, как безжалостно затрещали двери. Блум часто и глубоко задышала, прикрыв глаза. Огонь и жуткий жар заполнил грудную клетку, отражаясь дьявольским блеском в глазах. С какой стати она должна это терпеть? Хотя, кто сказал, что она будет терпеть? Ее, значит, похитили, а она должна покорно ручки сложить и терпеть?! Да никогда! Ох, выбить бы из нее всю дурь, да и из этого, мать его, “господина”. Но ничего, она ему еще устроит. А сейчас, жуть как хочется есть. Как говорится, война войной, а обед по расписанию. Поэтому, стиснув зубы, Блум берет это уже злосчастное молочное платье, которое как назло из дорогого шелка с рисунком мелких цветов, а верх с оборками, да и на сгибе локтя рукава переходят в изящные кружева. С тихим рычанием, Блум становится у зеркала, пытается зашнуровать его. Вот только, когда шнуровка не спереди, а сзади — все намного сложнее. Конечно, ведь для такой шнуровки целый ряд горничных, фыркает она. В двери снова постучали, правда уже намного тише и спокойнее, словно бы спрашивают разрешения войти. И не открываются. Блум чуть ли не подрывается к ним, резко распахивает с жутким оскалом на лице и огнем в глазах. Вот только растерянно замирает, когда перед ней не та мерзкая девица, а ойкнувшая пожилая и очень даже милая женщина. Маленькая, пухленькая, в длинном сером платье с белым фартуком и чепчике. — Ой, — растеряно шепчет Блум, настороженно отступая на шаг назад и с подозрением изучая женщину, которая вмиг расплылась в милой радушной улыбке. — Простите, я думала это опять та… — Ничего-ничего, деточка! — добродушно залепетала женщина, прикрывая за собой двери. — Эту давно нужно было на место поставить, — строго говорит она и вновь мило улыбается. Да так, что Блум в ответ сама тихо улыбнулась. — Меня зовут Маргарет. — Очень приятно, — изучающе склонила голову набок Блум, все еще насторожено поглядывая на нее. — Я… — Ой, я знаю, — засмеялась женщина. А затем восхищенно прицокнула языком, как делают все старушки. — Ой, а какая красавица! Я тебя вчера когда увидела, сразу все поняла. А сейчас, какие глазки-то красивые! Блум аж зарделась от ее, безусловно, приятных слов. И если бы не ее тип кожи, то точно бы покраснела до самых ушей. — Ну-ка, давай-ка я тебе помогу, — вновь улыбнулась она, — тяжело ведь самой со спины шнуровать. Давай-ка снимем и… — женщина потянулась к тому жуткому пыточному агрегату, корсету. Но Блум протестующе отступила назад и замотала головой. — Нет, не надо корсета! Я сама! А то… неловко. Неловко мне! Что я, одеться сама не смогу! Но старушка вновь добродушно засмеялась. — Ну как же, я аккуратно. Только чтобы груди не было больно при ходьбе. Вон, какая красивая. Такую только подчеркивать нужно! — Блум вновь зарделась, слегка опустив голову. Женщина и впрямь аккуратно освободила Блум от платья, мягко разворачивая спиной. — Ай-яй-яй, — покачала она головой. — Вон как, змеюка, затянула. Синяк точно останется! Ну ничего-ничего… Ловко и очень быстро, женщина зашнуровала корсет, который Блум уже успела возненавидеть, и легонько затянула, что Блум даже и не почувствовала. — Скажите, — тихо начала Блум, — это вы меня вчера переодели? Ох, как же тяжело ей было просто произнести это! Господи, только пусть будет она, пожалуйста! Блум даже представить не могла, как этот… этот… похотливый граф облапывает ее своими огромными ручищами, пока она была в отключке. Да ведь и усыпил ее именно для этого! Кобель! — Конечно я, — хитро прищурилась женщина с улыбкой. — Господин как тебя принес, я все и сделала. Слава Богу! Судорожный вздох облегчения непроизвольно вырвался из ее груди. — Ну вот и готово! — восхищенно и даже умильно сложила женщина ручки, прижав их к груди, явно довольная своей работой. — Спасибо, — смущенно ответила Блум, поглядывая на женщину, что уже явно умилялась ее реакцией. — Девочка моя, пойдем. Ты, наверное, голодная? Ну конечно, ты голодная! Пойдем, я там столько вкусностей наготовила, не оторвешься! — А вы… — замялась Блум. — Я главный повар, девочка моя, — вновь улыбнулась женщина. — А теперь пойдем скорее, я тебя отведу. Как бы странно ни звучало, но к Маргарет Блум прониклась сразу же. Эта милая женщина вызывает доверие и ощущение материнской и добродушной заботы. Мягкая во всех смыслах и светлая старушка, которая каким-то чудом умудрилась расположить ее к себе. От такого непродолжительного времени общения с ней, утро вновь стало добрым, если можно так его назвать в данной до абсурда нелепой и, казалось бы, невероятной ситуации. До обеденного зала шли достаточно долго. Много где свернули, минуя лестницы, прошли не одну комнату и коридор. Да тут как в лабиринте! Точно дворец! И все это время Блум заинтересованно и с детским любопытством рассматривала все: картины, скульптуры, мебель… Боже, голова кружится от всего этого великолепия! Вазы, цветы. Каждая комната в индивидуальном стиле и цвете. Красивого красного, как красное вино, изумрудного, молочного, белого с золотом, темно-синего... Но массивные светлые двери все же распахнулись, пропуская в огромную, светлую обеденную залу. Таких же громадных размеров хрустальная люстра, в которой солнечные зайчики игрались, переливались вместе, прыгали на изящную мебель, обтянутую темно-синим шелком с узорами. Огромный стол почти на всю комнату с белоснежной скатертью, которая заставлена подчистую! Мясо, рыба, блинчики и… много всего другого экзотического, чего Блум не видела даже на богатых кораблях тех же самых графов. Блум рассматривала с неподдельным восхищением и изумлением, и даже пухлые вишневые губы чуть-чуть приоткрылись. Да что там, она настолько была увлечена, что не заметила, как по ней с таким же пристальным вниманием нагло блуждают усмехающиеся льдистые глаза. И не заметила, как Валтор, только изящные туфельки (к слову, которые поддавливали ее небольшой ножке) коснулись пола, тихо цокнув каблучками, сразу же встал, сцепив за спиной руки в замок. Вытянулся еще больше (хотя, куда уж больше с таким-то ростом!), грудная клетка еще больше подалась вперед, а на губах застыла уверенная самодовольная улыбка. Ему льстила ее умильная реакция. Как она прикусывает губу, осматривается котенком в этом милом платьице. Настолько, что он воспрял духом. Везде. А Блум как завороженная, и в то же время как самый настоящий неуверенный боязливый котенок, медленно кралась, осматриваясь. Ну ничего, он и не такое выдерживал. С выдержкой у него все в порядке. По крайней мере было до того, как встретил эту рыжую дьяволицу с ангельским ликом. Валтор поправил жабо, ибо вдруг стало слишком жарко. С уверенной ухмылкой хищника аккуратно, плавными движениями зверя почти беззвучно отодвинул стул с высокой резной спинкой по правую руку от себя, но сам не спешил возвращаться на свое место во главе стола. Взгляд нет-нет, да скользнет на аппетитно подчеркнутые полушария в декольте. А она, казалось, совсем его не замечает, уделяет внимание не его персоне, а комнате. И это начинало раздражать Валтора. — Присаживайся, — спокойно произносит он, привлекая к себе внимание. А сам довольный, как кот, греющийся на солнышке. Блум тихо вздрагивает, растерянно чуть ли не отступает от него на шаг (еще чего!), вот только горячие мужские ладони легонько, но настойчиво надавливают на ее плечи, усаживая на место. Тихий скряб, ее так легко придвигают к столу, словно она вообще пылинка на этом самом стуле. Настороженные вмиг очерствившиеся глаза внимательно следят за каждым его развязным движением, неосознанно подогревая его самолюбие. В отличие от нее, Валтор был более чем спокоен, даже так, зверь умиротворен. Вот только эта наглая его ухмылка… — Чего желаешь, — вдруг говорит он и протяжно добавляет, — милая, — улыбаясь самой приветливой и ласковой улыбкой, от которой млела любая, а уже спустя несколько минут была более сговорчива. Обнаженная и под ним. Блум не отвечает, только фыркает, отворачиваясь в сторону. Да куда угодно, лишь бы не встречаться с этими наглыми глазищами. Но это не помогло. Она кожей остро ощущает его плотоядный взгляд на себе, будто она перед ним в неглиже. Так хочется хоть как-нибудь прикрыться руками, обхватить себя за плечи. Ну уж нет! Не доставит она ему такой радости. Мужчина тяжело вздыхает, чуть ли не возносит глаза к потолку аля «Господи, да за что же мне это создание?». — Всего положите понемногу, — размеренно командует он, а Блум даже вздрагивает и наконец-то переводит на него чистые голубые глаза, склонив голову набок. Изучает, значит его. Что ж, это хорошо… Всего мгновение, и ее тарелка изобилует ароматами: тут тебе и аккуратно уложенные блинчики, и салат, а по центру красовался сочный стейк, как и в тарелке у мужчины. У Блум непроизвольно расширились глаза, и губы опять приоткрылись против ее воли. А он все наблюдает за ней, за ее детским и безумно умильным восхищением. И впрямь сейчас как маленький ребенок. Кто бы мог подумать, что это милое прекрасное создание — настоящая, рубящая головы и выпускающая кишки, амазонка. Жгучая, горячая, безумно соблазнительная до болезненного дискомфорта в штанах. Хочу. Но рано еще, Валтор, рано. Пусть девочка поест, а уж потом они с ней перейдут к главному десерту. Однако Блум все еще смирно сидит, разглядывая тарелку, как будто эта посудина интереснее него. И не притрагивается к еде, и не смотрит на него. Упрямица! Но ничего, и она под ним будет, как и все. И вдруг, этот зверек, неуверенно притрагивается к приборам. Вот только опять замирает. На кой черт здесь столько вилок! Шипит она про себя. Нет бы одну, как нормальные люди! И какую ей брать? Ошибиться и упасть в грязь лицом ему на потеху Блум совсем не хотелось. Она тихо-тихо, склонив голову, прикрываясь длинными вьющимися локонами, украдкой посматривает на него как из укрытия. Только чтобы он не заметил. Валтор тихо хмыкнул, и едва смог проглотить смешок и удержать брови на месте. Вон как напряжена. Если он сейчас засмеется — все испортит. Наоборот, с непринужденным видом, даже чуть прикрыв глаза, он дольше обычного задержался у правильного прибора, и уж только потом приступил к блюду. Блум мгновенно схватила правильный, ликуя своей маленькой победе. Ей Богу, даже настроение приподнялось! Но, как традиция в этом месте, его сразу же успели испортить. Все та же горничная-служанка, та же овца, что с благоговейным видом начала разливать вино для “господина”, чуть ли не заглядывая ему в рот. Но как только та подошла к Блум, лицо ее скривилось вместе с губами. — Надеюсь, вилкой с ножом умеешь хоть пользоваться, или видишь впервые, — тихо-тихо шипит она ей прямо на ухо ядовитой слюной. Ну все. Вот и догорел фитилек, зажженный еще утром. Выстрелила, блять, пушка! Резкое движение, и на всю обеденную комнату раздается жалобный крик горничной. Блум вцепилась ей в волосы, склоняя к своему лицу, и тонким острым лезвием приставила нож к горлу. — Еще одно слово, — цедит она сквозь зубы. Черствые голубые глаза почернели, загорелись. Нос сморщился в оскале, а верхняя губа слегка подрагивает, — и я покажу тебе, насколько хорошо я орудую ножом. Горничная вновь закричала, когда ей сдавили волосы еще сильнее. — Еще раз ты откроешь свой грязный рот, я вырву тебе острый язык, и зарабатывать будет нечем. Со всем пренебрежением Блум отталкивает от себя эту девицу, что довела ее до ручки. А ведь к девушкам она всегда относилась более-менее мягко. Резко встает, нещадно скрежещут ножки стула о деревянный пол. Гордо выпрямляется, стиснув зубы и задрав подбородок. Жесткие потемневшие глаза встречаются с растерянными льдистыми. Хах, великий “господин” так яро подорвался с места, мягко сказать, с удивлением и непониманием. И все же ей удалось стереть эту наглую ухмылку с его лица! Валтор опешил. Буквально секунду назад все ведь было хорошо! Только мужчина хотел что-то сказать, как Блум стальным и твердым тоном перебила его: — Держите своих шавок подальше от меня! А лучше вообще в конуре подальше от людей! — и гордо развернулась на каблуках, все еще чувствуя на себе растерянный взгляд, жесткими шагами направляясь к выходу из этой чертовой комнаты. Но вот сладкая мысль, маняще вильнув хвостом, заставила ее остановиться и обернуться. — Приятного аппетита, — слащаво улыбнулась она как можно наиграннее, делая гротескный реверанс. И величественно выпрямившись, сухо бросила с ожесточившимся и безразличным лицом. — Смотрите, не подавитесь! Вновь развернулась на каблуках, и, конечно же, не забыв громыхнуть дверями, что задрожали стены. Быстрее, быстрее отсюда! Валтор стоял с закрытыми глазами и глубоко дышал. Грудная клетка гневно ходила ходуном. Челюсти сжались до скрежета, а по лицу забегали желваки. — Что здесь произошло, — угрожающий тихий и спокойный тон, не предвещающий ничего хорошего. Горничная, что теперь с видом невинной побитой овцы и слезами все еще валялась на полу, жалобно и с мольбой смотрела на него с дрожащими губами, явно прося защиты сильного графского плеча. — Я спросил, что здесь произошло! — заорал Валтор, отшвыривая стул, который чуть ли не в щепки развалился, медленно направляясь к обиженно склонившей голову горничной. — Я невнятно выразился? — повторил зло Валтор, сжав зубы и делая акцент на каждом слове, небрежно подняв горничную рукой и встряхнув как тряпичную куклу. А у нее аж глаза вылезли. Что, не ожидала такой реакции? Думала, пожалеет ее господин? Приласкает? — А чего ты ожидала, дрянь?! Большие глаза вновь наполнились влагой, но уже горькой. — Господин, — на удивление жестко сказала приветливая Маргарет, — эту давно нужно было остепенить. Получила то, что заслужила. А потом даже жалобно всплеснула руками: — Бедная девочка! С утра ее доводила! — Вот значит как, — спокойным размеренным тоном проговорил мужчина, задумчиво смотря на женщину, которую уважал с детства. Даже голоса на нее никогда не повышал и, видит Бог, сдерживает себя из последних сил. — Ты, — медленно прошипел Валтор с угрозой, все еще держа девицу за воротник. — Живо пошла в мой кабинет, — брезгливо оттолкнул от себя так, что та чудом опять не распласталась на полу. Дарси замерла. Противная неприятная дрожь прокатилась под кожей. Это она! Эта рыжая во всем виновата! Украдкой утерев слезы, она подорвалась с места, бегом побежала вон из зала, давя в себе горькие слезы и ком обиды. Дрянь! Дрянь! Дрянь! Если бы не она, Валтор точно бы как и прежде уделял ей внимание! Да что там! Он часто вызывал ее к себе в кабинет, где они проводили с ним жаркие ночи и не только! Но теперь… А может, на зареванном лице появилась предвкушающая ухмылка, может не просто так он послал ее к себе в кабинет? Ну конечно! Она вновь станет его фавориткой! А что, недурна собой, красавица, и доволен мужчина был всегда, ее предпочитал. А что с этой дикарки взять? Валтор слишком хорош для нее. Не чета она ему. Валтор зажмурился. С силой проводит рукой по лицу, расслабляя его, и немного обреченно неразборчиво что-то прошептал. — Рассказывайте, — потребовал Валтор, хмуро сдвинув брови. Хотя уже сам приблизительно догадывается. Шлюха! Испортила котенку настроение! А ведь у него были на сегодня совсем другие планы! Сейчас шипит вся, огненная бестия. Горит в ярости. В ярости, мать ее, а не под ним, как он планировал! Ух, а какой взгляд! Огонь. А как ей идет это платьице, загляденье! Прямо сама невинность, с тончайшими чулочками, в белом кружевном белье… Темпераментная девочка. Нравится мне она. И красивая, сука. В штанах становится тесно. Мда, пора расслабиться по полной. Ну, вот с Блум и расслабится. Прямо сегодня. Никуда не денется. Борется все с ним, сопротивляется, храбрится. Делает вид, что не боится. Глупенькая. И не понимает, что уже попалась в капкан. Теперь не выберется. А с этой, брезгливо поморщился мужчина, разберется прямо сейчас.

***

Блум впорхнула в отведенную ей комнату, громыхнув дверями. И сразу же плюхается на кровать, мягко пружиня. Как добежала — не помнит. Ничего не различала. Главное - побыстрее было вернуться сюда, в единственное спокойное место. Умиротворенное, пахнущее морем… Родным морем. Жгучая тоска навалилась, больно царапая. И кричать хочется, и рвать и метать, но виновата только она сама. Заниматься пустым обвинением - глупо. Она никогда не любила это. Поэтому, глубоко вздохнув, Блум сгребает к себе подушку, уткнувшись в нее лицом, вновь поражаясь мягкости и чистому запаху цветов, и закрывает глаза. Голодный желудок урчит, заставляет свернуться в клубок. Вот поспит, а ночью проберется на кухню и что-нибудь стащит. Так есть хочется… Нет, Блум, спать и еще раз спать! Стук в дверь. И почему ее это нисколько не удивляет? Нехотя приподнимается на локтях, гневно смотря на открывающиеся двери затуманенными дремой глазами. Только его сейчас не хватало! Если это он, она разорвет ему его смазливое лицо! Но вместо этого в дверь, тихо кряхтя, входит милая Маргарет с приветливой улыбкой на губах и с обильно заставленным подносом в руках. — Девочка моя, я тебе покушать принесла. Улыбаясь, расставляет все на маленьком столике, пододвинув его без особых усилий к кровати. — Даже не притронулась к еде сегодня утром, помешала эта змея, ну ничего, ничего, — привычно причитает женщина, а Блум глупо улыбается ей, как дурочка. - Вот блинчики. Блинчики - обязательно съешь! - строго покачала пальчиком, но тут же расплылась в добрейшей улыбке, когда Блум с радостным энтузиазмом быстро-быстро закивала. Маргарет — прекрасная женщина! Принесла всего одну тарелку и вилку с ножом, и мучаться не придется. Так, по-простому. Как будто в гостях у доброй тетушки, где-то в деревушке, на вершине высоких гор. Где пахнет свежестью полевых трав и морским воздухом. Она все что-то говорит с приятной улыбкой, а Блум даже половины не слышит. Просто смотрит на нее с искренней благодарностью, как никогда ни на кого не смотрела. Оказывается, это так приятно, когда о тебе заботятся! — Маргарет, — жутко смущаясь, Блум по-детски ухватила ее за краешек фартука, — поешьте со мной… пожалуйста. — Ой, моя дорогая, — умильно всплеснула руками женщина, и даже незаметно смахнула слезинку с уголка глаз, растрогавшись, — конечно, моя девочка! Милая беседа затянулась надолго. Маргарет много раз бегала, заваривая новый ароматный чай, и каждый раз разный. А Блум, оказывается, нравится чай. Она чуть ли не мурлыкала под смех женщины. А блинчики вообще оказались мягкими, нежными и... и просто волшебными. Пальчики оближешь! Сколько же ей рассказала Маргарет интересных историй, а Блум ей о своих приключениях (правда, исключительно касавшихся кладов и нахождения новых островов. Посвящать добрую впечатлительную женщину в кровавые бойни девушка уж точно не хотела. Конечно, до тех пор, пока Маргарет сама не спросит ее). И так легко ей стало, хорошо, от ярости не осталось ни следа. Может, срок ее пребывания здесь будет не таким уж и ужасным?