Жемчужина морей

Да что он себе позволяет?! Король жизни, блять! Чертов граф! Хочется просто рычать! Вот заведет себе собаку — графом назовет! А лучше Валтором! Фу, хотя нет. Как только она уйдет отсюда, с обязательно гордо поднятой головой, вычеркнет этого похотливого ежа-потаскуна из памяти! Терпеть не могу таких! Чтоб у тебя не вставал, кобелина! Чуть ли не обернулась и не прокричала на весь сад. И плевать, что далеко ушла! Однако лучше всуе не вспоминать. А то припрется черт. Сад огромный. Сладкий запах цветов, соленое море, аромат зеленой листвы немного успокоили. Вот только ноги болят. Чертов камень! Острый, зараза. Блум тихо зашипела, жадно ища место, куда можно поскорее сесть. Рядом другая мраморная лестница. Да настолько огромная, величественная, аж дух захватывает! Более того, главная лестница в три пролета с южной стороны ведет к самому морю! Но самое удивительное, это изящные белокаменные скульптуры. Три пары благородных каменных стражей днем и ночью следят за тем, чтобы к великолепному замку не подступали враги. Словно живые… Поразительно. Кажется, только подойди, так гордый царь зверей грозно зарычит, встряхнув мраморной гривой и оскалившись мощными клыками, словно сам хозяин. Как Блум уже поняла, да по нему и видно, что Валтор, построивший себе шикарный дворец, — большой ценитель архитектурных изысков. В некотором роде, если его сравнивать с каким-то животным, он похож на льва, а, как известно, лев — символ королевского могущества, военной победы, бдительности, стойкости и силы воли. Он считается как разрушителем, так и спасителем, способным представлять как зло, так и борьбу со злом. Символизирует непрерывную борьбу, солнечный свет, утро, королевский сан, победу. Символ силы, превосходства и храбрости. Ну не Валтор ли? Хотя такой соблазн сравнить его с козлом. Всего львов — шесть. Внизу пара — спящий и пробуждающийся львы, посредине — пара пробуждающихся львов, самая верхняя пара львов — бодрствующая. Они полны сил и готовы охранять дворец. И каждый зверь наделен собственным характером. Например, на нижних уступах лестницы вольготно устроились спящие львы. Уткнувшись сонной мордой в мирно скрещенные лапы и едва ли не мурча, эти грозные хищники спокойно и умиротворенно посапывают, как котики, удобно уложив на скрещенные лапки слегка растрепанную от сна роскошную гриву, а хвостики подмяты под заднюю лапу. У одного из них она даже вытянута, как будто специально подставляет мягкие подушечки под теплое солнышко. Один из львов видит сладкие сны под крепко сожмуренными веками, в то время как второй спит с открытыми глазами, словно всегда начеку, даже в безмятежном состоянии. Пролетом выше расположились львы, пробуждающиеся ото сна. Сладко потягивая затекшие передние лапы, прогнув мощную спинку и слегка прищурившись от яркого солнышка, они приоткрыли пасть в легком, но таком сладком зевке. И даже проглядывающие клыки выглядят достаточно мило, как у котиков. А вот наверху террасы вход во дворец охраняет гораздо менее дружелюбная пара бодрствующих львов. Их головы с ощеренной пастью повернуты в сторону лестницы, одна из передних лап с выпущенными когтями опирается на постамент, а пытливые глаза зорко следят за приближением гостей и ноздри нетерпеливо раздуваются в ожидании возможной схватки. Эта пара всегда готова стать на стражу обители «светлейшего» графа и не смыкает глаз ни днем, ни ночью. И Блум не удержалась от детского озорного желания потрепать левушек по гриве. Такие гладкие, ну, точно, как живые! Красивые лавочки из белого камня. Красивое место. Вид на море открывался шикарный. Фонтан, аккуратно подстриженные деревья и кусты, цветы декоративные. Как раз рядом с лестницей, прямо у второго пролета и пробуждающихся львов. Сверху нависает балкон с жемчужными балясинами, и совсем рядом тихо плещется фонтан. Глаза постепенно начали непроизвольно закрываться. Гадкое поило. Ну, точно теперь не уйдет, пока ему не подсыплет его же оружие! Так сладко-сладко, что противостоять этому настоящее преступление. И Блум без зазрения совести поддалась этому соблазнительному желанию. Лавочка вдруг стала такой удобной, словно мягкая трава, а не камень. Подложив руки под щеку, Блум полной грудью вдохнула запах цветов, травы и моря. Моря… Тихого и спокойного сегодня. Если прислушаться, можно услышать размеренный шепот волн. Словно пульс океана. А дворец действительно шикарен, величественен. Вот только какой-то странный. Вернее, даже экзотический. Сколько она плавала, видела подобные строения в Испании, Португалии… Да даже в Турции. И это просто потрясающе. Совершенный оригинал. Так хорошо и спокойно… Сквозь закрытые веки чувствуются яркие лучики солнца. Не жгучие, наоборот ласкающие, приятно греющие кожу до приподнятых уголков губ. Как же хочется снять это платье. Нет, оно, конечно, красивое, вот только жуть какое непривычное и неудобное. Куча юбок, воланов, корсет еще этот. Так жарко, что хочется задрать до колен. А когда что-то хочется, это нужно делать. Блум чуть ли не застонала от удовольствия, когда прохладный ветерок коснулся кожи, словно лаская. И она задремала. Вот так просто. А чего ей, собственно, бояться? Это открытая местность, здесь, нет-нет, да пройдет кто-то из прислуги. А Валтор, вернее его эго, просто не позволит ему предстать перед подчиненным со спущенными штанами где-нибудь в кустах или на лавке, что еще хуже. Так что Блум задремала с победной ухмылкой. Убежала все-таки! А он, небось, думал, что она прям так и разомлела от, признаться, достаточно жалких попыток соблазнения. Думал, просто пошепчет что-то приятное, «поласкает» — и все? Нет уж, дорогой. Плохо ты знаешь женщин. Они не все одинаковые, и так просто на твое «очарование» кидается не каждая. Конечно, Ваше Величество, это трудно признать, но глотнете и Вы эту правду жизни. И может, наконец, поймете, что мир не вертится вокруг Вас и Ваших низменных желаний. Да, совершенно точно. И она еще устроит Вам такое, отчего лопнет ваша графская харя. А то посмотрите, не ценит он женщин и даже не считает нужным с ними считаться. Что дальше? Может, вообще за людей не принимает? То ли от этих мыслей проснулась Блум, то ли от того, что кожей чувствовала взгляд, что прожигал ее тело. От этого постоянно бежали мурашки, а плечи самопроизвольно передергивались. Фу, неприятно. Как будто по голым участкам ключицы стекает холодная слизь. Преувеличила, конечно, но недалеко от истины. Блум лениво приоткрыла глаз. Никакого стеснения, лишь вызов. Она не барышня, так что этим ее смутить никак не получится. Ведь, если что, ей не составит труда оторвать чью-то голову. Даже в таком состоянии? Ехидно поинтересовался ее внутренний голос разума. На что Блум фыркнула. Конечно, так что заткнись. Привычно отдала она четкий приказ, после чего что-то там характерно фыркнуло, но скрылось, словно никогда и не подразумевалось ничего подобного. Она приподнялась на локтях, безразлично оглядываясь. Вот только не было и намека на чье-то присутствие, и Блум иронично усмехнулась самой себе. Но все же одернула платье, подобрала ноги и собралась уже встать, дабы пройти местность и найти причину ее беспокойства. И если было бы так, можно было бы выдохнуть спокойно, ведь тогда у нее не обнаружились признаки паранойи. — Не стоит этого делать, — вдруг раздается прямо рядом с ней. Блум не вздрагивает. Наоборот, глаза очерствились, брови нахмурились и пренебрежительно свелись к переносице. Мышцы напряглись естественно, по привычке. Она медленно склонила голову набок, посматривая на того, чей взгляд она чувствовала. А что это был именно он, Блум не сомневалась. Выглядел как-то строго. Блондинистые волосы. Голубые глаза оценивающе блуждали по ней, тонкие губы сложились в ухмылку. Выглядел как ее ровесник, ну или немного постарше нее, но лицо очень молодое, явно моложе, чем Валтор. Отличная мускулатура на плечах и руках хорошо подчеркивались белой, немного влажной рубашкой. — Ты поранилась, — спокойно объясняет незнакомец. — Так что сиди смирно, — а потом спросил, приподняв бровь с ухмылкой. — Это что, мода такая без обуви разгуливать? — Конечно, — фыркнула Блум. И добавила, — мода на слабоумие. А что ты так удивляешься? Разве приличные люди будут щеголять босиком? Вот и я сомневаюсь. Так что идите от психованной подальше. Кто знает, что мне взбредет в голову. Блум ухмыляется, словно отмахивается от незваного парня. А сзади послышался недовольный вздох. Однако тонкие губы сложены в усмешку. — Так что ты здесь делаешь? Через забор перелезла, что ли? — Да тут попробуй перелезь, — буркнула Блум, вспоминая свой безрезультатный доход по нахождению лазеек, дабы выбраться отсюда. Но, увы. Однако рано опускать руки! Она точно что-нибудь придумает. — И все же, откуда ты здесь? Кто такая? — строго, с напором спрашивает незнакомец, грозно нахмурив брови, вот только на губах застыла любопытная мальчишеская усмешка. — Да вот… — Блум даже как-то растерялась. Если он спрашивает, значит, единицы знают о том, кто она. А это даже к лучшему. Так ее шансы на побег увеличиваются. — Горничная я, — радостно выпалила она, но заметив недоверчивый взгляд парня, начала убедительно размахивать руками. — Прислуга. Блондин окинул ее, видимо, дорогущее платье выразительным взглядом, скрестив руки на груди, дескать, не похожа. Да как это не похожа?! Она тут перед ним распинается, а он! — Ну, то есть, пригласили меня сюда, понимаешь? — не унималась она. Дело принципа, в конце-то концов! — Прислуживать какой-то там мадам… — А не ты ли эта мадам? — приподнял он бровь. Ух, пытливый какой! Ну, погоди. И не такие зубки о крепкий орешек ломали. — Ты что? — ошарашенно прикрыла ладошкой губки и округлила глазки, похлопав ресничками, как обычно делают напыщенные «приличные» сливочные дамы, которые грохаются в обморок от мужских взглядов или еще чего-то ну совсем смешного, пытаясь казаться нежными и ранимыми, как лепестки роз. И даже для пущей убедительности нервно захихикала, как будто его слова смутили девушку, которая кроме белого чепчика и думать о большем не мечтала. — Разве мадам бегают босиком и оголяют коленки? А под солнцем лежат, чтобы, Боже упаси, кожа из белой превратилась в еле заметный и здоровый коричневый оттенок? Мне просто неудобно в платье, не привыкла я. А мне так сказали, хоть на приличную буду похожа, а не на заморыша, — воодушевленно выпалила она и непроизвольно добавила: — Смекаешь? В секунду глаза ее резко распахиваются и становятся размером с шары, и Блум прикусила губу чуть ли не до крови, поняв, что она ляпнула. Твою ж мать! Вылетело все-таки. — Смекаю, — засмеялся парень, запрокинув голову к солнцу. — И впрямь не похожа ты на кисейную барышню. — Вот и я про что! — воскликнула Блум, торжествуя над своей маленькой победой убедительности. — Хорошо, сиди тогда здесь, — заулыбался он. — От кого же ты так убегала? Блум опять выругалась про себя, спешно ища оправдание. Но, на удивление, нашлось оно достаточно быстро: — От ежей, — просто пожала она плечами. — Ежей? — переспросил незнакомец, приподняв бровь и сдерживая широкую улыбку. — Их родимых. Представляешь, иду я, значит, — осматриваю территорию, но этого ему знать не нужно, — гуляю, любуюсь на чудесный сад. И вдруг слышу, топает кто-то страшно, кряхтит, хрюкает. Да так громко! Ну, я и напугалась. Зацепилась за корягу платьем, упала, наступила на камень. Острый, зараза! А там ежи. — Значит, — приподнял он брови, а сам еле удерживает смех, — на тебя напала стая ежей? — Диких, между прочим, — деловито кивнула Блум, сложив руки на груди. — Ну что ж, поздравляю, ты познакомилась с почетными жителями замка, — тихий смешок сорвался с его губ. — Я бы даже сказал главными. — В смысле, — недоумевающе нахмурилась она. — Это семейство живет здесь недавно. Папа, мама и трое ежат. Ходят забавно друг за другом строем. — А я думала главный здесь граф, — усмехнулась Блум, как и ее собеседник. — Мы у этих ежей по струнке здесь ходим! — деловито выпячил он грудь. — Точно по расписанию приносим блюдце молока. Очень интересно наблюдать за их обедом. — Хотелось бы посмотреть, — мило улыбнулась Блум, представляя, как наяву, что их маленькие язычки мило лижут лакомство. — Как-нибудь, проведу тебя, — улыбнулся он. Но затем, вдруг выпрямился. Лицо его опять стало строгим и хмурым. И Блум тоже напряглась, заслышав широкие твердые шаги на балконе. Слишком знакомые. Черт! Это он. Точно! Блум тут же упала на скамейку, изо всех сил вжимаясь в спинку, только чтобы он не заметил ее. И для пущей страховки, дабы рыжие волосы не пылали как факел, вжала голову и прикрыла ее руками. — Скай, — строго позвал парня Валтор, — здесь должна быть девушка. Ты никого не видел? — Смотря кто вам нужен, — спокойно ответил он, но брови сведены к переносице. Казалось, сам воздух затрещал от напряжения, что возникло между ними. — Рыжая. Без обуви, — каждое слово словно рык. — Я здесь один, — упрямо продолжал Скай, отвечая ровным тоном на его устрашающий. — Хорошо, — не сразу ответил Валтор, точно не доверяя, а Блум прямо чувствует его раздражение. — Если увидишь девушку, веди ее ко мне. Грозные шаги удалялись, подобно грому. Хотелось съежиться еще сильнее, хотя сильнее уже никак не получится. Кажется, пронесло… Блум осторожно приподнялась со скамьи и посмотрела в его глаза. Чистое небо, насыщенного голубого цвета. Словно ясное небо в зимний морозный день. Их взгляды встретились, и он, видимо, увидев в ее глазах благодарность, слегка ухмыльнулся, по-доброму. А ей все больше и больше начинает нравиться этот парень. Тихий и достаточно молчаливый. Никаких вопросов, за что Блум была ему невероятно признательна. Просто пожал плечами, развернулся и без единого слова направился к цветам. Все так же молчаливо присел на корточки прямо к земле и начал что-то чудное делать то ли маленькой лопаткой, то ли граблями. Оттуда было плохо видно, но Блум стало чертовски интересно. Что этот такой строгий и, на удивление, понятливый Скай там делает. Так что обязательно нужно сунуть свой любопытный нос. — Что ты делаешь? — спросила Блум, присаживаясь рядом на корточки. — Я садовник, — просто пожимает он плечами, с улыбкой посматривая на нее. — Это моя работа. — Так это ты тут за всей этой красотой один ухаживаешь? — восторженно спросила Блум, приподняв в удивлении брови. Это как надо пахать, чтобы сделать всю эту красоту? Зоркие голубые глаза замечают, как на красивом лице уголок губ сначала ползет вверх, а потом Скай открыто смеется над ней. — Всего лишь присматриваю. Чтобы содержать такой сад, нужна минимум дюжина. Блум фыркнула про себя. Не нравится ей, когда над ней смеются. Да и неловко от своей же глупой наивности. — Ну-ка, — Скай вдруг берет ее руки в свои, поднимая с земли. Блум молчит, только приподняла бровь, сложив руки на груди и внимательно наблюдая, как парень с пышного розового куста, осторожно, дабы не повредить хрупкое растение, срывает небольшую, но очень красивую нежно-персиковую розу. — На вот тебе, гроза всех ежей, — наконец произнёс он, вручая ей в руки цветок. Блум удивленно вздернула брови, взяв в руки подарок. — Эм…спасибо, — пребывая в небольшом ступоре, ответила она. — Разве это тоже твоя работа, раздаривать цветы всем первым встречным? — Не совсем, — улыбнулся он. — Это моя личная инициатива. Скептически изогнув одну бровь, Блум взяла в руки розочку и застыла, смотря на прекраснейшее изделие природы, кое никто еще, как бы ни пытался, не смог увековечить в драгоценном камне и передать его красоту. Такой красивой розы Блум в жизни не видела. Это был изысканный маленький раскрывшийся бутончик с нежными персиковыми лепесточками. Роза словно хрустальна, что перехватывало дыхание. А запах… Нежный –нежный. Блум подняла взгляд на Ская, который стоял почти вплотную к ней, и только сейчас заметила, как его аромат окутал ее. Он возвышался над ней и, видимо, был безумно доволен ее реакцией на его подарок, судя по торжествующей полу-улыбке на его лице. Блум не заметила, как на губах засияла улыбка. Она как зачарованная смотрела на хрупкий и нежный цветок. Цветок… Ей никто и никогда не дарил цветы. — Спасибо, — тихо прошептала Блум, расплываясь в улыбке. Это была ее первая милая и теплая улыбка за всю ее жизнь. — Самой красивой девушке — самый прекрасный цветок, — подмигнул Скай. — Дурак, все испортил, — закатила глаза Блум, но улыбка так и не спала, наоборот засияла еще лучезарнее. Единственная мысль, что крутилась в голове, радостно попискивая, — как бы поскорее поставить его в воду. Цветочек… такой маленький и хрупкий. Скай подсказал, что розу лучше поставить в ледяную воду. До комнаты она даже не заметила, как дошла. Никто, на удивление, не повстречался ей, пока она улыбалась, как дурочка. Тихо прикрыла двери, почти бесшумно, но в легкой дурной голове все же сработал инстинкт закрыться на замок. Вот и стаканчик на камине стоит. Набрала ледяную воду, поставила розочку на стол, а сама присела на пол. Подперла руками подбородок и все любовалась, любовалась… Дурная, ей Богу. Сон снова стал медленно одолевать. Глаза слипались и она чуть не стукнулась о стол. Недовольно вздохнув, что ей придется оторваться от созерцания ее первого цветочка, Блум тихо прошла на балкон, где стоял небольшой диванчик. Перед глазами море, свежий морской воздух заполняет все легкие… Тихий плеск волн и щебетание птиц. Она даже забыла о боли. Словно невесомая, одухотворенная, что ли. С ней никогда такого не было. А солнце уже клонилось к закату, опаляя землю яркими оранжевыми всполохами, но даже они не смогли разбудить спящую красавицу. Казалось, крепкий сон от лекарства никто и ничто не мог перебить. Кроме назойливого стука в дверь. Все стучат и стучат. Все не унимаются, наоборот, казалось, уже не руками, а ногами дверь выбивают. Кому там приспичило? Блум недовольно поморщилась, но глаза приоткрыла, и тут же подскочила на диване. Это что ее так вырубило? Уже стемнело, подумать только! Сколько она здесь валяется? В жизни столько не спала. Ну, ничего, граф, ждите встречи с белоснежным конем. Только доберется до аптечки — подсыплет вам чудный порошочек под названием слабительное. Весь пафос вылетит. Все кружится перед глазами, плывет. Голова немного тяжелая. Да еще и этот стук надоедливый. Блум недовольно простонала. Придется вставать. — Блум, — послышался обеспокоенный восклик Маргарет, — девочка моя, ты где? — Я здесь, — выползла с балкона Блум, но тут же нахмурилась. — Я уж невесть чего подумала! Тебя не было ни на обеде, ни на ужине, — покачала головой женщина, всплеснув руками явно расстроившись, ибо уже держала беленький платочек. Стоп. Лицо девушки вмиг очерствилось, глаза опасно прищурились, сверкнув исподлобья, а брови нахмурились. — Маргарет, как вы вошли? — прямо спросила Блум. Мгновенная мысль зажужжала роем пчел, нещадно жаля и будоража сонные мозги. Она же помнит, что закрылась на замок. И щелчок был. Ну, точно. Она никогда не забывает важные моменты, касающиеся ее безопасности, особенно в этом месте. Хотя и так все понятно. Явно есть ключи от всех комнат. Черт. Но да ладно, она приняла к сведению. В дальнейшем будет подпирать двери шкафом. Очень удобно, что распахиваются во внутрь. — Так ясное дело, — недоуменно приподняла она брови, — через дверь. — Понятно, — хмыкнула Блум, прикрыв с усмешкой глаза. Грудь ее приподнялась и упала с шумным вздохом. Вот только рано расслабляться. Если здесь кто-то был, кто-то зашел на ее территорию. А это Блум не нравилось. Она окинула взглядом комнату, и уголки ее губ слегка приподнялись. Ее словно сканирующие глаза остановились на паре изящных туфель прямо у кровати. Заменили, значит? Долго смотрит. Просто молчит и смотрит. Ничего не говорит, но выражение ее лица постепенно менялось. Девушка в последний раз окинула комнату, все еще не двигаясь с места. Она тяжело вздохнула, словно пришла к какому-то важному выводу, умозаключению, которое не может быть ошибочным. Однако кроме новой пары туфель ничего не изменилось. — Пойдем скорее, — выдернула ее из размышлений Маргарет с милой улыбкой, — граф хочет поужинать с тобой. — Еще чего, — фыркнула Блум и даже отвернулась в сторону, прикрыв лицо волосами. — Обойдется. В одиночестве поест. А я не хочу. — Ну-да, ну-да, — глаза женщины хитро сверкнули. — Но сначала пойдем с тобой к нему в кабинет. Уж больно поговорить он с тобой хочет. — Парлю… тьфу! Переговоры? — воодушевленно воскликнула Блум. Ну наконец-то! Думала, не дождется, когда "великий граф" найдет место в своем плотном кобелином графике для серьезного разговора. На губах Маргарет опять появилась добрая улыбка, и она хитро произнесла: — Ох, чего не знаю — того не знаю, деточка, — а потом чуть нахмурилась, посмотрев в пол, пока Блум переминалась с ноги на ногу. — А ты чего босиком? Заболеешь ведь, — засуетилась она, видимо, ища туфли, и вновь разулыбалась, облегченно вздохнув, увидев аккуратно поставленную обувь прямо у кровати. — Да я заснула в обед, только проснулась, — попыталась так же улыбнуться Блум насколько могла, — вот и разулась. — Ну, хорошо, обувайся быстрее. Сильно ведь проголодалась? — мягко все же поинтересовалась женщина, приложив ладошку к пухлой щечке. — Не очень. — видимо, ее ответ прозвучал крайне неуверенно, и Маргарет сразу заторопилась. — Ну, ничего, чуток подожди, и я накормлю тебя. Хочешь, я помогу тебе туфельки надеть? — теплой лучезарной улыбкой улыбнулась она. — Ох, а какие красивые! — Не надо, — смутилась Блум. Но как только заметила хитрую улыбку на ее лице, сразу поняла, что ее попусту подгоняют. — Я сама. Уселась на мягкую кровать, слегка пружиня. И все же, какая она огромная. Мягкая и пушистая. Как облако. А туфли действительно красивые. Украшенные жемчугом, с красивыми оборками и небольшим каблучком. Да и размер, кажется, ее. Что ж, хочет с ней поговорить — пожалуйста. Сколько ей здесь еще сидеть? Похитил ее, но так и не сказал зачем. Может, у него биполярное расстройство? Хотя скорее просто с головой не все в порядке. И что-то ей подсказывает, что свалившегося на него туфли здесь ни при чем. Однако стоило ей встать, как ноги пронзила страшная боль. Адская. Нестерпимая. Настолько, что захотелось кричать благим матом. Но лицо ее осталось безразличным. Подавив в себе болезненный стон перед Маргарет, Блум, ни на секунду не умоляя своего достоинства, подняла подбородок, гордо выпрямилась и с идеально ровной осанкой величественно вышла из комнаты, стиснув зубы до скрипа.

***

— Господин, — будничным тоном уведомила Маргарет графа о своем присутствии, предварительно постучав в дверь. — Войдите, — строго ответил граф, убирая бумаги в ящик стола. Однако как только ледяные глаза встретились с голубыми, губы его изогнулись в ухмылке. — Благодарю, Маргарет, что сопроводили мою дорогую гостью, — голос у Валтора уже не был таким строгим, в нем даже слышалась легкая улыбка. Валтор обошел рабочий стол, отодвинул кресло, жестом приглашая Блум присесть. На удивление, она молчала. Тихо прошла вглубь кабинета и покорно присела на отодвинутое мужчиной кресло. Всегда бы так. — Не буду более вам мешать, господин. Приказать накрыть вам стол в обеденной? — Да, пожалуй. Вот переговорим с моей дорогой гостьей и сразу же спустимся к ужину. Верно, Блум? — на этих словах он повернулся к ней, встав позади нее, и обольстительно улыбнулся, положил руки на ее плечи, поглаживая большим пальцем голую кожу. Блум словно током ударило, но она даже не дернулась. Просто скинула с себя его руку. На лице Маргарет, все это время наблюдавшей за ними, не дрогнула ни одна мышца, а глазки-то лукаво поблескивали. — Хорошо, будет сделано, — почтительно кивнула женщина. Развернулась и закрыла за собой дверь с еле мелькнувшей усмешкой. Еще немного Валтор стоял позади нее, вдыхая запах ее волос, от которого вело, как от вина, а губы сами растягивались и прикрывались глаза. Блум сидела бледная, но лицо ее каменное, совсем отстраненное. А дышала совсем тяжело. Приняв это за хороший знак, Валтор прошел к своему месту, вальяжно развалившись в кресле. А на лице все та же самодовольная ухмылка. Но Блум все молчала, смотрела, словно сквозь него. Он-то уже предвкушал ее пыл, однако, к его великому удивлению, не было и намека на нечто подобное. Оба молчали, пока Валтор, неотрывно смотря на нее, прищурившись, словно изучая, не позвал: — Котенок? — Я просила так меня не называть, — строго отчеканила каждое слово Блум, смотря черствыми глазами прямо в его. И Валтору это совсем не понравилось. Ну вот кто его тянул за язык? Опять она за свое. Упрямая девчонка. — Зачем звали? — пренебрежительно кинула Блум. А голос жесткий, глаза — стальные. Пальцы сжимают до побеления костяшек ткань платья отнюдь не от нервов, волнения или стеснения. Злится. Дышит рвано, вот-вот, и пар повалит. Видно, что убить готова, разорвать голыми руками. Пылает жгучей ненавистью. А взгляд ее сейчас, как у Медузы Горгоны: еще немного и испепелит все и всех на своем пути. И чем он вызвал сию немилость с ее стороны? — На что ты злишься? — спросил Валтор, приподняв бровь. — Я задала вопрос, — холодно пресекла его Блум, опасно глядя на него исподлобья своими потемневшими и сверкающими глазами. — Запомни, я не люблю, когда меня игнорируют, — упиревшись руками в стол с тихим стуком, мужчина привстает со своего места, наклоняется и цедит ей в лицо. — Я тоже, — уже настойчивее и с нотками раздражения в спокойствие Блум почти рычит, понизив тон. Плавно ведет головой, словно змея, тоже с вызовом поддавшись вперед. Валтор тяжело вздыхает и садится, откидывается на спинку кресла, устало потирая переносицу большим и указательным пальцами. Успокоиться. Немедленно. Срочно. Почему она так ведет себя? Почему сопротивляется? В голове столько почему. Он ей противен? От последней мысли ему вдруг стало омерзительно вплоть до тошноты, из-за чего его верхняя губа дрогнула вместе со сморщенным носом. Челюсти сжались до скрипа, а желваки забегали по раздраженному лицу. В этот момент его глаза залились яростной злобой, затмив все иные чувства. И только где-то отдаленно, тоненьким-тоненьким голоском еще ясного разума, к Валтору было возвращено его самообладание и здравый контроль, но очень медленно. Как он хочет ее уже уложить под себя! Чтобы вот это острый язычок ее был занят другим, а не колкостями. Все, хватит церемониться! Но что-то до сих пор останавливало его. Тихо и ненавязчиво нашептывало. Видимо, последний уголок его здравого смысла, не застеленный яростью. Он все еще хочет, чтобы она сама протянула к нему руку, сама сделала выбор, а если он сейчас сорвется, будет сожалеть об этом всю оставшуюся жизнь. Ведь не подпустит же. Точно не подпустит. Поэтому, он готов ждать, но его терпение не безгранично. Но, что еще хуже, что выводит Валтора из себя и раздувает огонь, так сейчас это ее безразличное отношение к нему. Хоть бы она закричала, взъерепенилась, да, в конце-то концов, ударила его! Но нет. Она сидит с очерствившимся лицом. Холодно, отстраненно и безразлично. И Валтор, глубоко вздохнув, наконец, произнес спокойным тоном: — Я хотел поговорить с тобой… — мрачно проговорил мужчина, скрывая в своем тоне лед и злобу, тяжело вздохнув, да так, что его грудная клетка высоко взметнулась и рухнула вниз. — Наконец-то, — перебила она, — память не вытрахали, — язвит, а глаза сухие, жесткие. Господи, дай ему терпения! — Так о чем? — надменно приподнимает она бровь, пока Валтор, тяжело дыша, пытался успокоиться. — Когда ты напала на барона, — продолжил он с намеренно покойным выражением лица и прикрытыми глазами, но нотки раздражения слишком четко и яро скользили в его голосе, — с ним была его дочь. — Я вырезала всех. — Я знаю, — спокойно кивнул Валтор, локтями оперевшись на стол, сложив руки в замок. — Но дочери мы так и не нашли. Так, где она? Блум молчала, по-прежнему сухо смотря на него. — Я знаю, что она жива, — осторожно, чтобы не нарушить хрупкое перемирие, если это можно так назвать. — Блум, милая, скажи, где она? — Это вы, конечно, молодец, что знаете, — говорит Блум с небольшой усмешкой, — вот только не найдете вы ее, как бы ни старались. Затем слегка дергает коротким движением головы подбородком в сторону, и левый уголок ее рта резво взлетает слишком высоко и сразу же немного припускается до привычного состояния. Смешок вырывается с растянутых губ. А она готова рассмеяться в голос! Но всего лишь хмыкает вперемешку со смешком и громким выдохом. — Блум, ты же понимаешь, что мы все равно ее найдем. Просто скажи… — Продала, — просто отвечает Блум, жутко оскалившись. — Как продала? — Валтор опешил. Брови взмылись вверх. Такого он точно не ожидал. Он ошибся? Да никогда! Он не мог. Ведь точно заметил, что к девушкам она благосклонна и относится тепло. — Задорого, — с ухмылкой, плавно граничащей с оскалом ответила она. И смотрит на него пристально, внимательно, разглядывая и улавливая каждую эмоцию, словно провоцирует, подливая масла в огонь. Глаза в глаза. — Кому? — сдержанно спрашивает Валтор, сведя брови к переносице. — Не знаю, — просто пожала она плечами. — В гарем какой-то. Далеко-далеко. Может, в Турции, — с аналогичным важным и своим естественным упрямым видом сухо бросила ему Блум, заставив его глаза широко распахнуться в изумлении от такой невиданной им ранее дерзкой наглости. Его левая бровь еле заметно дернулась, однако и без того мощная спина, казалось, стала еще шире и больше от напрягшихся мышц. Осанка его вытянулась еще ровнее, еще тверже. Колючий взгляд, казалось, режет сильнее самого острого клинка. Блум же наоборот чересчур для себя расслаблена. Спокойно опирается о спинку стула в полусидячем положении со скрещенными на груди руками. Уголки ее губ довольно приподнялись, постепенно растягиваясь все шире и довольнее, под стать хитрому триумфальному прищуру. Она явно довольна собой. Эти плавные змеиные движения одной головой, пристальный взгляд голубых глаз с лукавыми и насмешливыми искорками неприятно пронизывал, выворачивая и давя, как хитрый с вытянутым зрачком змеиный на обреченную, загнанную в угол жертву. Явный вызов. — Испортила девочке жизнь, — нарочито печально произнес Валтор, даже сочувственно прикрыл глаза, плавно качая головой. Тонко играет, зараза, на струнах души, насильно, но так незаметно, слишком умело, чтобы нельзя было понять, впутывая туда вину. Из-под лениво прикрытых век, он смотрит на нее пристально, наклонив голову набок. И с каждой быстрой секундой глаза его, такие завораживающие, притягательные, от которых не так-то просто оторваться и выбраться, как из ледяной ловушки. Да он вовсю смеется ими! Открыто хохочет! Губы резко ломаются в кривой насмешке, плавно растягиваясь и почти обнажая поглядывающие из-за губ резцы. — Значит, испортила… — тихо повторила Блум, как будто убеждает в этом саму себя, внимательно глядя на него исподлобья сверкнувшими белыми искрами глазами, плавно двинув головой по-змеиному. Валтор же сидел все в той же позе, упершись в сцепленные в замок руки так, что видны лишь его блестящие, заливающиеся хохотом ледяные глаза и покойные брови. Но вдруг Блум как-то то ли повеселела, то ли еще что-то, но губы ее вдруг неглубоко исказились, плавно растянулись, глаза повеселели в хитром прищуре, и неприкрытый, дерзкий, упрямый смешок вылетел из пухлых губ. Ох, знали бы вы, как тяжело ей было сдерживать хохот! — Ну, раз так, что я могу сделать! — и, сгримасничав, весело развила руки в сторону, ими всплеснув. — Да, испортила, — ровным тоном продолжил Валтор, не отступая от своей задумки, и замолчал, выдерживая паузу. О да, у него это всегда отлично получалось. Уничтожать морально куда интереснее. Должна же в ней проснуться женская солидарность, в конце-то концов. Пусть сейчас помучается немного, осознает, смирится (ведь чувство вины — та еще дрянь, насильно заставляет переосмысливать все свои поступки. Благо Валтор никогда с ним не сталкивался напрямую), а потом станет послушной. Нужно всего лишь правильно надавить. Ведь женщины так на это падки. Что-то дикое резко сверкнуло из-под длинных рыжих волос, скрывавших часть странно-спокойного лица с железными глазами. С глубоким вздохом Блум слегка склонила голову набок, немного вздернув подбородок так, что длинные волосы тут же разлетелись, прикрывая пол-лица, из-под которых сияли медовые блики свеч. Губы ее поджаты в белую полосу, брови слегка приподняты домиком, что почти не ощущаешь разницы. А веки наполовину прикрывают глаза, периодически сужаясь еще сильнее от вспыхнувшей ярости. — Это я-то испортила? — зашипела она змеей, уперевшись локтями о стол, немного подавшись вперед. Спина ее напряглась, слегка округлилась. Челюсти сцеплены, глаза горят похлеще свечей, а руки сжались в кулаки чуть ли не до тряски и крови. — Я?! — зарычала она, ударив по столу настолько сильно, что прошлась нешуточная рябь. — Ну, не я же ее продал, — сложил руки на груди Валтор, пристально смотря на нее. — А ты забрала у нее счастливую жизнь. Может, отец, которому ты выпустила кишки у нее на глазах, сопровождал ее к любимому жениху. Свадьба, семейная жизнь, детей бы родила. — Любовь? — приподняла она бровь, стиснув челюсти. — Любовь?! — закричала она от переполняющего гнева. Все. Сорвалась. Речь ее льется, как обжигающая лава, рассерженно, бурля, угрожающе шипя и испуская клубы дыма. Сводя к переносице брови, возмущение ее выплескивалось из каждого слова, каждого змеиного жеста и грубого движения. Стиснутые челюсти, встревоженный крупными морщинами лоб, сморщенный нос и подрагивающая в оскале верхняя губа, а ее и без того низкий и глубокий голос жутко прозвучал еще ниже, от чего обычно у людей всегда пробегают табуном мурашки по спине. Ее раздражают чувства, которые обрушались на нее как сугроб на голову, такие же жгуче-холодные, неприятные, от которых начинает бросать в безудержную дрожь и ярость. — Нет никакой любви! Нет, никогда не было и не будет! Все это херь полная! Между женщиной и мужчиной не может существовать! У Вас, — протянула она, чуть ли не в грудь ему вбив указательный палец, — лишь инстинкт, желание трахнуть и поиметь во все щели, когда у женщины, может быть, по дурости, и возникает чувство привязанности и любви! И вы ведь сначала уламываете, сами привязываете, дарите подарки "безвозмездно", чтобы потом плюнуть и посмеяться в лицо. А женщине хорошо только с женщиной! Никакого унижения, никакого принуждения! Вы же нас даже за людей не считаете, — засмеялась она грудным смехом на грани истерики, разводя руки в стороны. А затем вдруг резко хмурится и голос ее вновь понижается, руки сжимаются в кулаки, пальцы больно впиваются в кожу, оставляя следы полумесяцы. — Так, вещи! А ВЫ — вы все — самодовольные ублюдки! Сволочи, которые уверены, что все будет выполняться по вашему малейшему приказу, который должен быть исполнен немедленно и безоговорочно! Все должно крутиться вокруг вас! Вы не терпите возражений. Не терпите отказа, оговорок. Не терпите претензий и замечаний. Ставите себя выше всех, ибо вы всегда правы. Вы всегда умнее, идеальны абсолютно во всем. Только у ВАС идеальны манеры, идеальны действия, движения, речи. Гондоны, а считаете, что короли! А мы, — с силой приложила ладонь к груди, где яростно билось сердце, норовясь выпрыгнуть из груди, — МЫ — всего лишь вещи, удобные подстилки, приложения для удовольствия и чтобы самостоятельно не дрочить, чтобы рука не уставала! ВЫ никогда не спрашиваете НАС, просто делаете, что хотите. Не слушаете и не желаете. Зачем с нами разговаривать, да? ВАМ насрать на НАС. ВАМ плевать, если женщина забеременеет, Вы просто складываете руки, дескать, не при делах, дорогая, твои проблемы, а не мои. Хотя все знают, как появляется ребенок. Каждое слово сопровождалось активной жестикуляцией. Резкой. Грубой. Словно клинком сносила головы, вспарывала животы, вкладывая в каждое движение слепую ненависть. Почувствовав ярый прилив не пойми откуда взявшихся сил, губы ее исказились в ядовитой ухмылке. — Политика — не женское дело! Медицина — не женское дело! Наука — Боже упаси подпустить к ней женщину! Да для нас даже университетов нет! — громкий хлопок, от которого затрещал не только стол, но и кости. — Нет прав никаких! А Мы, — яростно ударила себя в грудь, — мы тоже люди. А к нам относятся, как к собакам. Она же без мозгов, только детей рожать и может! Рожать и ублажать ВАС! Нельзя как-то иначе, смотреть, думать, а нам ведь думать и незачем, верно? — опять жуткий хохот, и ядовитая усмешка, — читать что-то кроме любовных романов, заниматься фехтованием. Но нет, танцы, пение, музыка, этикет, как правильно посмеяться и пококетничать, чтобы ВАМ, тварям, было веселее и чтобы поимели за деньги, которые достанутся отцу! И что?! А и ничего! Шляетесь потом по шлюхам, когда жена беременная, и все! Не нужна больше! Все! Грудь обвисла, задница не такая упругая, не те ощущения, блять, и растяжки! Бесполезная! А ведь именно благодаря женщине на свет появляетесь ВЫ! И жизнью своей ВЫ обязаны именно ей! Вот только об этом никто не помнит. Принижают, унижают, как никчемную и ни на что не способную, постоянно упрекают, орут за свои же неудачи, бьют, — да что там! — избивают, ведь домашнее насилие — это не насилие, правда? И так до конца дней, пока не сдохнет, наконец. Но это в лучшем случае! Чаще просто вышвыриваете как надоевшую игрушку на улицу! Без гроша на жизнь, а иногда и с ребенком или даже беременную, ибо светлейшество еще не нагулялся. И они идут. Молча и покорно. Вы думаете, откуда столько проституток на улицах? А потому что даже пожрать нет на что и ребенка прокормить. Про иную работу я даже говорить не буду, ведь женщина не может работать по законам этого гребаного мира! Поэтому идут и на единственные кровные делают аборт и больше не могут рожать! Не по своей воле становятся шлюхами, это ВЫ делаете из них! А потом обсираете и ржете над ними же, вытирая о них ноги. А беспризорных детей или детей, просящих подаяние, вы видели на улицах? Нихера вы не видели! А вот я видела. Я была среди беспризорной дряни, среди голи и рвани, среди боли и брани я жила. И видела все. Тех, кто раздолбаем был, выходил в море рыбачить за гроши, а потом несли их в портовый кабак, и все на шлюх сливали и на бои собак, на карты. Те, кто посимпатичнее, славные и, казалось, порядочные с такой-то внешностью, проникали в женские сердца и под одеяло, лишали их чести, приносили с собой грязь и болезни. А потом оказывалось, что у них долги. И, ох, какая жалость, но все пробухали. Сделали женщин нищими, постоянно льющими слезы, и вдобавок заражали туберкулезом, болезнями, передающиеся половым путем и еще всякой херней. А потом исчезали, уничтожив все. Оставив из вещей огромный карточный долг и ни гроша вообще. А сами в море и срать им на то, что у них отнимали дома, у обесчестенных ими девушек, вдов с детьми или же без. И тогда, многие трогаются умом или умирают, не в силах выносить шушуканья, ругательство, насмешки — все, что свалилось на них из-за какого-то ублюдка, ведь если даже порядочная женщина рожает без мужа — ее матерят и давят, как щенка, а потом и ребенка заплевывают. Так что отъебитесь от девчонки! Нет больше баронессы! Нет ее! И я не крала, не похищала. Я освободила ее! И в первую очередь от родного отца, от того, кто подложил свою родную дочь под похотливого старика за кругленькую сумму! Вы же продаете нас как мешок с рыбой или кольцо! — зарычала она не своим голосом сквозь зубы прямо ему в лицо, не боясь опасно поблескивающих ледяных глаз. Глаза заволокло черной дымкой. Тяжело дышит с рычанием и шипит, — и после этого я ее продала? Когда я вырезала корабль, знаете, что она мне прорыдала? Скрути его! Привяжи к столбу и поломай ему пальцы! Закопай живым, чтобы не выбрался! Чтобы в могиле он обрыдался! И после этого я, Я тварь? Да лучше сдохнуть чем все это терпеть! — Поэтому я вас и ненавижу, — рычит Блум, рывком поднимаясь с кресла так, что ножки скрежещут по полу и кресло отлетает в сторону. Голубые глаза, в которых сияет холод льда, смотрят на нее совершенно не так, как она ожидала. В них нет ни гнева, ни злобы и ненависти. А что-то совершенно странное. Непонятное. Поначалу, естественно их переполняло невообразимое удивление с оттенком неполного понимания того, что произошло, да и произошло ли оно вообще. А потом небывалый интерес заслонил яркой пеленой. — Да пошли вы все… — тихим шепотом произносит она обреченно, а кажется, что кричит. От своей беспомощности, никчемности и слабости. Она впервые ничего не может сделать. Тело словно налитое свинцом разрывает на куски, в глазах темнеет. Блум дышит тяжело, грудная клетка взлетает и рвано падает вниз, почти задыхается. Странное и до ироничного едкого смеха жалкое состояние. Она устала от всего. До слез, до жгучей истерики. И ей впервые хочется рыдать навзрыд как маленькая, обиженная на весь мир девочка. Достало. Как же все достало, черт возьми! Она кричала. Впервые в жизни остервенело орала с рычанием. Истеричка? Да! Больная, психованная! Больно… Как же больно! И истерика не заставит себя долго ждать. Горький ком сдавливает горло все больше и больше, душит ее до предательских слез. Но нет. Нельзя. Слезы — удел слабых. Не дождется. Никто не дождется… С остервенением разворачивается и скидывает с себя ненавистные дрянные туфли в разные стороны подальше от себя. Не оборачивается и идет к дверям. Кулаки сжаты почти до крови, а может уже и до крови. Еще слез ей не хватает! Она сильная! Она все сделает! Все сама! Не нужен ей никто! Одной лучше! Лучше! Лучше! Лучше! Но все равно тяжесть в груди была сильна. Сердце ее так больно билось, начиная с пробуждения, и преследующее ее чувство тревоги комом подступило к горлу до тошноты. Именно сейчас в ее голове вновь зашипели давно преследующие ее вопросы, на которые она никак не может найти ответа. А дальше все было как в тумане. Валтор нахмурился и непонимающе уставился на нее, словно пребывая в некой растерянности, но затем по его лицу пробежала тень, и крупные морщины взволновали лоб. Густые следы ступней кровавой дорожкой четко отпечатываются на полу с каждым ее твердым шагом. Какого черта?! Жуткий взгляд медленно, как во сне, проследовал к небрежно разбросанным туфлям, из которых, блять, высыпались окровавленные стекла. Сука! До этого всегда самодовольный ухмыляющийся взгляд теперь невероятно колкий и острый. Его хмурые брови сведены к переносице, лоб покрыт крупными морщинами. Губы немного поджаты от крепко стиснутой челюсти, из-за чего скулы его слегка подрагивают. Под белой кожей заметно перекатываются разъяренные желваки. Видно, как пульсирует крупная артерия на шее, отражая сердечный ритм. Бьется оно нечасто, с задержкой, пропуская удар за ударом, но бойко, сильно и громко. Пальцы его, кажется, впились в кожу, если не до крови, то до белого следа с красным контуром. — Черт, Блум! — в голосе Валтора звучало беспокойство. — Стой на месте! — приказал он мягким тоном и протянул к ней руки, подорвавшись с места, настигая девушку в пару шагов. Всего мгновение, и он чудом успевает упереться руками по обе стороны от ее головы, захлопывая чуть приоткрывшуюся дверь. Блум резко разворачивается, пронизывая ее острым черствым взглядом сквозь стеклянную пелену, от которой у Валтора перехватило дыхание. — Хватит, Блум, — прошептал Валтор бархатным голосом, опаляя ее нежную кожу шеи горячим дыханием, а в голосе отчетливо слышалась мольба. — У тебя изрезаны ноги. Тебе больно, но ты все равно продолжаешь сражаться. Зачем? — как будто сам себе задал вопрос мужчина, совершенно не требуя от нее никакого ответа. Он пытался и пытается понять ее, ее мотивы, логику и смысл ее действий, но, несмотря на все приложенные усилия, у него все никак не получалось. — Почему ты ничего мне не сказала? Почему не сняла их? — Там была Маргарет, — тихо-тихо, шепотом ответила она, опустив глаза. Сил не было никаких. Да и желания тоже. — Я не могла при ней это сделать. Зачем волновать? — просто пожала она плечами. Валтор тихо выругнулся, мягко опустил свою голову ей на плечо, немного потеревшись щекой, словно кот. — Я найду тех, кто это сделал, — прошептал он, невесомо прикасаясь кубами к ключице, и шепот его был наполнен горечью. — Обещаю, — еще ближе, еще напористее прошептал он баритоном, — все сейчас будет хорошо. — Валтор прикоснулся своей огромной ладонью к ее волосам, мягко поглаживая их, вдыхая головокружительный запах, — просто позволь мне. Но ответа не последовало. Наоборот Блум протестующе еле-еле замотала головой, плотно сжав губы. — Н-нет, — выставила она вперед руки, упираясь ему в грудь и отталкивая его от себя, не подпуская его, но Валтор сразу же схватился за ее кисть и, подняв ее над полом, взял к себе на руки. — Не прикасайтесь ко мне! Не трогайте! — Хорошо, — не стал возражать Валтор к ее удивлению, и даже начал отпускать ее на пол, отчего Блум облегченно выдохнула, но тут же забросил к себе на плечо, будто она не весила ровным счетом ничего. — Маргарет! — взревел он, вылетая из комнаты, настолько громко, что у Блум заложило уши. Обида, накопившаяся в ней, резко вышла наружу, и Блум начала отчаянно протестовать, нещадно бить по спине так, что с каждым ударом вибрировали ее кости. — Отпустите меня! Поставьте на место! Ненавижу! — кричит она, но Валтор даже ухом не повел. — Я знаю, котеночек, знаю, — тихо проговорил он с сожалением, входя в выделенную для нее комнату. Бережно сняв ее со своего плеча и положив на край кровати, он строго сверкнул в ее сторону глазами. — Жди меня здесь, никуда не уходи и ничего не делай. Не двигайся. Чтобы когда я вернусь, ты сидела точно в таком же положении, — и вышел из комнаты прежде, чем Блум успела фыркнуть. Раскомандовался! Если бы не ее изрезанные в мясо стопы в осколках, истекающие кровью, черта с два стала бы его ждать. Выпрыгнула прямо в окно. Сбежала бы отсюда. И это легко сделать, нужно только… Но ее размышления прервал Валтор с аптечкой в руках и Маргарет, которая тихо охнула с влажными глазами, прикрыв рот ладошками. — Деточка моя, — затрепетала женщина дрожащим голосом. — Я сейчас все обработаю! — Я сам, — рыкнул Валтор. — Принеси лучше воды с успокоительным и обезболивающим, — строго приказал он, и Маргарет, быстро-быстро закивав головой с причитаниями, выпорхнула за двери. Опустившись перед молчавшей все это время Блум на колени, он осторожно взял одну ногу за лодыжку, рассматривая стопу, а затем взглянул на нее из-под полуопущенных ресниц. Беспокойство, сожаление и злость безошибочно читались в глазах. Все его лицо было встревожено как водная гладь, в которую бросили камешек, искажено и омрачено слишком редким для него жалостливым выражением, от которого на лбу появились крупные морщинки под мягко изогнувшимися в искреннем сожалении бровями. В искреннем… — Милая, прости меня, — тихо проговорил он, как будто бы произносил эти слова впервые, — это моя вина. — Естественно, — фыркнула Блум. Ноги больно саднило до искр из глаз. Хотелось выть от невыносимой боли, бросаться на стены, лишь бы это все прекратилось. Валтор медленно начал вытаскивать осколки пинцетом, тихо ругаясь. А их оказалось больше, чем она думала. — По моей ошибке ты поранилась. Не уследил. В любом случае, это не оправдание, но обещаю, я все исправлю, — поднял на нее глаза мужчина. — Прекратите этот цирк, — сухо прервала его Блум, еле подавляя в себе желание отвернуться от этого пристального взгляда и отвести глаза. Сердце билось о ребра как бешеное, норовясь выломать ребра. — Если бы не ваши поклонницы, этого не случилось бы. — Они не мои. — Да мне без разницы, — закатила глаза Блум. Она судорожно выдохнула, сжав простынь кулачками до побеления костяшек, и не смогла сдержать болезненный всхлип, когда Валтор начал обрабатывать пропитанной в спирте ваткой. — Тихо, тихо, милая моя, — успокаивающе произнес Валтор, — мой сильный котеночек, сейчас станет лучше, — и Блум почувствовала на израненных ногах струйку теплого воздуха и невероятное облегчение, вплоть до стона. Когда он перебинтовывал ее стопы, Блум украдкой взглянула на него сквозь спадающие на лицо рыжие пряди и их взгляды сошлись. Со стоп Валтор осторожно, одними подушечками пальцев провел до лодыжек и выше, пока его руки не коснулись ее коленей, нежно поглаживая их. — Наверное, я должна сказать спасибо, — нерешительно усмехнулась Блум, как будто бы и ей впервые пришлось переступить через свою гордость. — Тебе не за что меня благодарить, милая. Из-за меня ты поранилась, но я обещаю, что все исправлю. — Вы повторяетесь, — хмыкнула Блум, раздраженно закатив глаза. — Не надо ничего исправлять, — грубо ответила она. — Я здесь надолго не задержусь. Нечего из-за меня лишаться преданных дурынд. — Нет, — покачал головой Валтор. — Ты никуда не уйдешь. Черты лица Валтора из мягких превратились в грубые, на щеках заиграли желваки, и он сильно сжал девичьи колени. У Блум сперло дыхание, когда заметила, как глаза Валтора медленно застилает злость. Но и она не осталась в стороне. — Это еще почему? — оскалилась Блум, изрядно нахмурившись. Валтор тяжело вздохнул, прикрыв глаза. Мышцы его напряглись и теперь еще сильнее проступали через ткань камзола. — Потому что мы еще не обсудили то, зачем ты здесь. — А зачем я здесь? — с вызовом приподняла бровь Блум, склонив голову набок в любопытстве. На губах мужчины засияла ухмылка. — Всему свое время, милая. Я хотел сегодня об этом с тобой поговорить. Но, увы, придется отложить ненадолго нашу беседу. — Так говорите сейчас, — потребовала она, сжав простыни в кулачки. — Нет, — уголки его губ слегка приподнялись, — тебе нужно отдохнуть. Давай договоримся так, — вдруг говорит он, взяв ее руки в свои, поглаживая тыльную сторону ладоней большими пальцами, не сводя с нее пронзительных глаз. — Тебе нельзя пока ходить, дай своим ножкам немного передохнуть, — мягко урезонил ее пыл Валтор. И черт, Блум знает, что в его словах есть доля здравого смысла. Это и злит. — Как только они излечатся, мы сразу же с тобой поговорим. — Ничего с моими ножками, — передразнила она с издевкой, — не будет, я могу спокойно сама ходить. Так что не трогайте меня, — сухо приказала Блум. Толкнулась кулачками в его широкие плечи, как бы отталкивая от себя. Но это оказалось куда сложнее. Валтор не обратил на это ни малейшего внимания. Он словно глыба, огромная гора, которой ее трепыхание кажется тихим ветерком. Однако что-то в его лице изменилось как по щелчку, стоило его глазам мельком зацепить столик у камина. — Откуда это? — строго спросил мужчина, разъяренно кивая на нежную розу. — Из сада, не видно, что ли? — огрызнулась Блум. — Сами не знаете, что у вас растет? Валтор молчал, косо поглядывая на, непонятно, по какой причине, разозлившую его безобидную маленькую розочку, сработавшую на него, как красная тряпка для быка. И молчал. Вот только лицо его очерствилось, и без того острые скулы стали еще острее, вычурнее. Хмурый лоб покрыли крупные морщины, а челюсти сжались настолько сильно, что отчетливо виднелись пульсирующие вены. Грудь заходила ходуном, крылья носа разлетались, как у разъяренного льва. — Запомни, моя дорогая, если я увижу рядом с тобой кого-нибудь противоположного пола, для него это закончится плачевно, — предупреждающе плавно и четко проговорил он. — Это вы мне так угрожаете? — уголок ее губ насмешливо приподнялся. — Да мне насрать из-за кого у Вас развивается комплекс неполноценности. Хоть всех перебейте, проблема не устранится. Все в вашей голове. Полечитесь. — Осторожнее, Блум, — недобро прошептал Валтор, а в голосе явно улавливались рычащие властные ноты, когда его большие ладони еще сильнее сжали колени. — Я то, как раз, осторожна, — под стать ему тихо прошипела Блум, нагло смотря прямо в глаза. — Да и с какой это стати Вы мне будете указывать, что, как и с кем делать? — а после с явным вызовом угрожающе тихо процедила сквозь зубы. — Я вам не ручная зверушка. Двери резко распахиваются с грохотом, впуская взмыленную Маргарет со стаканам в руке, прерывая их перепалку. Но было очевидно, что граф от своего ни за что не отступится, и к нему они еще вернутся. Это Блум понимала остро. — Деточка моя, — губы ее плавно растянулись. Вот только это жалостливое выражение в ее сторону Блум совсем не нравилось. — На, выпей, — протянула она стакан дрожащими руками. Блум недоверчиво покосилась сначала на стакан, потом на терпеливо выжидающего Валтора, приподняв бровь. — Милая, это просто вода, с обезболивающим, — мягко проговорил мужчина, норовясь взять ее руку. Но Блум рассержено выдернула ее, с остервенением глядя на него исподлобья, подмечая про себя со смехом, как же быстро у этого мужчины меняется настроение. Только что искры из глаз летели с рычанием, а теперь мягкий голос прямо-таки изобилует нежностью. — Знаю я ваше успокоительное, — хмыкнула Блум. — Один раз я промахнулась, второго раза не дождетесь, — прищурилась она. — Деточка, — растерянно всплеснула рукой Маргарет, — это я тебе наводила, — перекрестилась она в знак своей честности и искренности намерений. — Ты мне доверяешь? Блум все еще недоверчиво поглядывала то на нее, то на стакан с опаской. Но все же обреченно выдохнула, не в силах выносить эту боль, и желая побыстрее провалиться в сон. Аккуратно потянулась к стакану, принимая его из рук разулыбавшейся женщины, чьи влажные красные глаза засияли радостью. Еще немного смотрела на содержимое стакана, словно гипнотизируя его, пыталась понять, что же в нем такое, поджав губы. Зажмурилась и залпом осушила его. — Вот и молодец, — выдохнула Маргарет, утирая вновь подступившиеся слезы. — Деточка моя, теперь нужно переодеться и немедленно спать. Во сне силы всегда быстрее восстанавливаются, — строго сказала Маргарет, намереваясь уже приняться за расшнуровку. — Нет, — взъерепенилась Блум, хватаясь за плечи платья, удерживая его на себе. — Я не буду делать это при нем! — разъяренно кинула она руку в сторону, указывая на приподнявшего бровь мужчины. — Господин, — вновь всплеснула руками Маргарет, а слезы уже опять заволокли влажной пеленой добрые глаза, — да что же это такое! Валтор глубоко вздохнул, прикрыв глаза, стиснув челюсти. Желваки гуляют по лицу, губы поджаты в тонкую полоску. — Деточка, нужно переодеться! — не унималась Маргарет, жалостно и умоляюще смотря на нее. — Я сказала, я сама, — сухо кинула Блум и попыталась встать. Однако стоило ее ноге коснуться пола, как Блум тихо зашипела, поморщившись от режущей боли. Молниеносно среагировав, Валтор снова подхватил ее на руки и недовольно взглянул на нее, как на непослушного ребенка, нахмурив брови. — Куда?! Я же только что сказал, что тебе нельзя пока ходить, — произнес он, напирая. — Господин, — не растерялась Маргарет, — несите ее сюда, поставьте на коленки, чтобы стопы ни к чему не прикасались! Блум и пикнуть не успела, как под ее коленями мягко прогнулся матрас. Напряжение пробежало под кожей, мышцы сами сжались то твердости камня. Но все равно она гордо вытянулась, ни на секунду не умоляя своего достоинства. — Милая, тебе нужно переодеться, — сказал он таким снисходительным тоном, словно что-то элементарное и до занудства простое объясняет несмышленому ребенку. — Да поняла я, поняла, — буркнула Блум, раздраженно выдыхая, опустив руки. — Умница, — улыбнулся одним уголком губ Валтор. Один рукав платья начал плавно скользить по коже, спускаясь на предплечье, и Блум сильнее ухватилась за него, поддерживая на груди. Взгляд Валтора следил за каждым ее движением. Он резко поднялся с колен и наклонился к ее лицу, приближаясь губами к уху, по пути нежно задев девичью щеку своей скулой. А Блум настороженно притихла, ожидая, что будет дальше, и как схватить ближайшую увесистую вазу в случае, если он перейдет грань дозволенного. Хотя, что она у него есть Блум очень сомневается. — Я сейчас приду. — И он, взглянув на нее, вышел из комнаты. Только тогда Блум смогла расслабленно выдохнуть, позволяя нежной ткани проскользить по коже. Маргарет ловко освободила от верхнего одеяния, причитая. Корсет тоже полетел в сторону, стоило ей немного потянуть за шнурок. Нижнее платье сменилось ночным. К ее позору, Маргарет все делала сама. Ей же оставалось лишь поднимать руки. Если честно, хуже, чем сейчас, Блум себя еще не чувствовала. Она — как кукла. Игрушка, которую наряжают в красивые одежды ради забавы. И это ей совсем не нравится. Если бы не какая-то дурная стерва, подсыпавшая ей стекла в туфли, этого унижения не было бы. Хотя, нет. Если бы она жестче отдала приказ не пить, и порубила всех ослушавшихся хоть раз даже в мелочи, которые девушки всегда находят каким-то чудом в зависимости от настроения, всего бы этого не было. Куда дальше завели бы ее самобичевание и размышления, Блум не знает. Их вышибло дверью, когда в комнату вновь вошел Валтор. Он был обнажённой до пояса, с его бедер свисали свободные штаны, а с длинных пшеничных волос стекали редкие капли. Блум и сама не ожидала от себя весьма странной реакции. Дыхание притаилось, когда ее взгляд мельком пробежался по его крепкому торсу, по отчетливо выделявшимся кубикам пресса, широким плечам и накаченным сильным рукам. Валтор, безусловно, сложен прекрасно, физическая подготовка и родители дали ему все, чтобы нравится всем девушкам и некоторым парням, но эта красота значительно разится с его отвратным характером. — Спасибо, Маргарет. Можешь идти, — спокойно поговорил он, и, только представьте! укладываясь рядом с Блум, когда Маргарет, кротко пожелав "спокойной" ночи, выпорхнула за дверь. Светильники погасли, погружая комнату во мрак. Блум брезгливо покосилась на мужчину, сморщившись, как от тухлого рыбного запаха. — Вы что это делаете? — опешила она от такой наглости. А Валтор, как ни в чем не бывало, просто ответил, еще и устраиваясь, гад такой, поудобнее: — Ложусь спать, милая, разве не видно? — Здесь? — чуть ли не воскликнула Блум с ярым недовольством, задыхаясь от возмущения. — Да, — просто ответил он. — А что? — Ничего, — решив, что спорить с ним бесполезно, да и тратить на это силы нет никакого желания, буркнула она и повернулась на бок, к нему спиной, отползая на самый краешек кровати. Ну и пусть. Как говорится, чем бы дитя не тешилось — все бы не вешалось. Да и не все ли равно? Стоило ее голове коснуться подушки, как мысли, словно по щелчку пальцев начали растворяться, оставляя после себя лишь прозрачную дымку. Ее совершенно перестала волновать ноющая боль, перестало волновать, где она находится. Как и перестал волновать мужчина, что лежит рядом. Тело словно налитое свинцом. Мягкая кровать окутывает теплом. Такое сладкое ощущение спокойствия. Вся накопившаяся усталость рассыпается, и становится так легко, безмятежно. И двигаться не хочется, не то, что думать. Все потом… обязательно потом. В конце концов, убаюканная его размеренным и спокойным дыханием, Блум начала медленно проваливаться в сон, но вдруг совсем рядом с ней раздался его голос. Совсем тихо-тихо, ненавязчиво. И Блум, как ни старалась, не могла разобрать, что он говорит. Как будто бы его чарующий голос был так далеко-далеко. Что же он говорит ей? Блум не на шутку озадачил этот вопрос. Вернее, ей жутко стало интересно и любопытно. Однако, то, что она не разбирает половину его слов, ей совсем не нравилось, а именно то, что она не держит под контролем ситуацию. Вдруг она прямо сейчас пропускает нечто очень важное? Но как бы ни прислушивалась, как бы ни старалась удержать глаза приоткрытыми, сон ее окутывал своими лапищами. А он все нашептывал и нашептывал ей. Тихо и ненавязчиво. В какой-то момент она почувствовала, как его губы коснулись ее затылка, а руки сильным кольцом осторожно обвились вокруг ее талии, как лоза, притягивая к себе. — Я услышал тебя, котеночек, — тихо, почти интимно прошептал Валтор, убирая выбившуюся рыжую прядь волос за ушко, попутно проводя по ее щеке. — Ты обретешь счастье, которое сейчас не можешь даже представить, — сказал он, лаская ее бархатом своего голоса, попутно проводя по ее волосам и поглаживая кожу щеки. Усталость полностью поборола все другие чувства, и глаза закрылись против воли. Однако Блум дала себе обещание, что обязательно подумает над каждым его словом. Только завтра. Обязательно завтра…