Жемчужина морей

Валтор. Что я сделал не так? Разве я был груб? Был… отвратителен? Да я вон из кожи лез, засовывая свой отнюдь непростой характер куда поглубже! Но ей и этого оказалось мало, дрянь! Черт… Дурная девчонка! Да я ни перед кем так не стелился. А она все ерепенится, фырчит. Пытается уколоть побольнее. И не могу не отметить, что у нее это отлично получается. Разве я не старался быть обходительным? Да мне орден за мое терпение полагается! Перед ней и так и эдак, а ей все не то. Да что б я так унижался — НИКОГДА! Строит из себя недотрогу. Но я-то вижу интерес в ее глазах. Слишком хорошо я знаю этот взгляд у женщин. Это их игра. Развлекаются. Набивают себе цену. Нравится играть? Пожалуйста! Я только и делаю, что подыгрываю ей. Ненормальная придурковатая улыбка сама появляется каждый раз, как вижу эту рыжую занозу. Все ведь шло хорошо! Ведь шло же?.. Только я уже представил, как мы перенесем наши уже более взрослые игры на бархатный диван, покончив с прелюдиями, так она мне заявляет, да еще и с таким брезгливым выражением. Меня от вас тошнит! И все. Мне сносит крышу. Вырывает корму с корнем, словно дикий смерч. Я никогда не отличался терпением, но теперь я прямо почувствовал, как что-то тонко натянутое до предела обрывается в то же мгновение. И понеслось. Хотел задеть ее, как малолетний мальчишка. И у меня получилось. Только ее большущие широко распахнувшиеся лисьи глаза преследуют до сих пор. Доселе прекрасные голубые очи, вечно сияющие, полыхающие, горящие… Затлели как маленькие остатки костра прямо на моих глазах. Но разве мне было до этого дело? Нет. У Блум — тот еще характер. Ее раззадоривало подобное. Ей нравилось показывать свое превосходство и гордо выходить с величественно поднятой головой из любых ситуаций, всегда оставляя даже немую победу за собой. И в этот раз… Черт, да я был уверен, что такую, как Блум, заводят грязные разговоры. Ей не нужна ласка, нежность. Она не привыкла к этому. Наоборот ей нравится соревноваться в силе, ей нравится жесткость, иначе ей просто неинтересно. Ей нужен сильный партнер, который, если не превосходит ее, то равен ей, подходит такой дикарке, способный обуздать то бушующее пламя, что скрыто в ней. Ей нужен я, в конце концов! Ах, а какие страстные ночи нас могли ждать! Дикие. Безумные. Похожие на неуправляемое всесжирающее пламя! Бой тореадора с быком. Бой великой, дикой и пылкой Амазонки и могучего, сильного гладиатора! Так, чтобы схватить ее до сладкой боли за волосы, сливаться с ней в диком темпе воедино, кусать до красных отметин на бледно загорелой оливковой коже, пока она в отместку оставляет красные полосы на моей спине своими острыми ноготками. Дико. Страстно. Не сдерживаясь. Чтобы все вокруг ходило табуном и тряслось под мое рычание и ее дикие стоны наслаждения, схожие с победным кличем. Твою мать! Что, сука, пошло не так?! Член напрягся до такой степени, что больно впивался в ширинку, клянясь разорвать чертовы брюки в лоскутки, если не доберется до ее мягких складочек. Яйца сводит до скрежета зубов от одного вида этой красавицы! Но в место этого она ударила меня. Причем подсвечником, опять покушаясь на мою бедную и израненную ей же голову. Блять. Точно сделает меня либо психом, либо насильником, либо импотентом, в самом крайнем и неприятном случае. Хотя, каким бы я ни был, у меня тоже есть жесткие принципы. Что толку от ревущей под тобой девицы. У меня нет различных комплексов, которые мне приписывает эта чертовка, нет. Я не получаю удовольствия от насильственного подчинения. Показывать свое превосходство беспомощной женщине. Даже для меня это мерзко. Куда лучше раззадорить женщину, возбудить даже самую правильную до такого предела, чтобы сама как течная самка запрыгнула на мой член и скакала на нем до стыдливых шлепков ее задницы о мои яйца. Но эта… Эта просто несносная девица! Дерзкая маленькая дрянь! Медленно и с большим трудом разлепляю глаза. Лежу и жду, когда предметы в библиотеке встанут на свои места, перестав вертеться и двоиться. Голова трещит. Медленно приподнимаюсь, потирая ушибленное место. И тихо хмыкаю, когда не замечаю на пальцах следов крови. Специально приложила не так сильно? Хотя удар правильный, раз меня так повело. Не сразу осознаю, что меня за плечи приподнимает один из гвардейцев. Даже не разбираю, кто именно. Просто красное пятно и белый парик. — Пошел вон, — вопреки своему состоянию, четко и внятно проговорил я холодным тоном, свирепо глядя на него и внушая ужас. Вон как глаза округлились, словно шары. Чуть ли икать не начал. Морщусь и отталкиваю его со всей силы, что паренек едва на ногах удержался. Хотя бы не распластался по полу как тряпка. — Г…господин… — залепетал он, — давайте я кого-нибудь позову? Лекаря! — Я сказал, пошел нахер отсюда! — взревел я, подрываясь на ноги, отчего меня чуть пошатнуло. От него уже и след простыл. Устало потираю переносицу. Сколько я здесь пролежал? Трудно сориентироваться. Пусть. Не так важно. Опираюсь на перила. Делаю все медленно, стараясь без резких движений. Лестница кажется бесконечной. Иду и думаю, вот зачем мне все это сдалось? Зачем забрал эту ненормальную дикарку? Пусть и безумно красивую, с идеальными пышными женскими прелестями, с длиннющими рыжими и слегка вьющимися на концах волосами. Густыми и мягкими, словно шелк. С невероятными глазами, которые утягивают тебя в свою лукаво-лазурную пучину, обрамленную длинными черными ресницами. И губками бантиком. Пухлыми, цвета дикой вишни. Сладкой сладкой… Не замечаю, как сам облизываюсь, словно дикий оголодавший волчара. Безумный волк, который все равно возьмет то, что он хочет. Я никогда не отступаю от задуманного. За все ответишь, моя дорогая. С этими мыслями заваливаюсь в свой кабинет. Понимаю, что надо отвлечься. Но, сука, просто не могу! Потому что все мысли крутятся вокруг этой рыжей заразы! Начинаю злиться, опять закипать как вода в котелке. Становится нестерпимо жарко. Дышу, как бык. Разве что пар не валит. Зажмуриваюсь, опять прикладывая руку к ушибленной голове, которая отзывается тупой неприятной болью. Мысли дружным роем начинают жужжать и впиваться в и без того болящий затылок. Гррр! — Что еще?! — громко рычу, когда в дверь постучали. А мне казалось, что бьют прямо по мозгам. Но остужаю свой пыл, когда в комнату заходит Маргарет. Сразу выдыхаю расслабленно, когда вижу, как осторожно и робко вступает женщина. А лицо заплаканное-заплаканное, печальное и грустное… И мне сразу же становится не по себе. Не то, что я прям не переношу женские слезы, но Маргарет… Маргарет это совсем другое. Сразу поднимаюсь, засовывая свои неприятности еще глубже, беру ее за руку и усаживаю на диван. Достаю платок, а сам сажусь перед ней на одно колено и начинаю аккуратно вытирать ее слезы. — Что случилось, Маргарет, — говорю ласково-ласково, и даже улыбаюсь. Она поднимает на меня свои большие стеклянные глаза и тихо хлюпает носом, качая головой. Черт… — Ох, Господин… — и опять тихо всхлипывает, прижимая ладошки ко рту, сдерживая рыдания из последних сил. Терпеливо жду, что дается мне непросто. — Ну-ну… — продолжаю утирать слезы. — Вы… — начинает Маргарет, но тихий всхлип сам вырывается и перебивает ее, — вы поссорились? Непроизвольно хмурюсь, но тут же натягиваю улыбку краешком губ. — Ну, точно, опять поссорились! — забавно всплескивает она руками, быстро-быстро дыша, и слезы опят потекли по щекам. — Я как услышала ее крик, сразу вылетела ей навстречу! Глаза большие, бешеные и стеклянные. Сказала, — опять тихий всхлип, — что вам там плохо. Ну, я сразу и поняла, что приложила она вас чем-то. Кинулась за ней, спросить, что именно случилось. А она дверь непросто заперла, я ключом ворочую, а дверь ни в какую! Подперла ее чем-то… — голос ее задрожал с новой силой, переходя в тоненький-тоненький. — Звала, звала ее, а она не отвечает!.. — всхлип. — Я долго под дверью стояла, уговаривала открыть… Никак! И разговаривала, и жалела, и успокаивала… Нет и все тут! — опять встряхнула пухлыми ручками, забрав платок из моих рук и уже сама утирая слезы. — Потом я побежала в библиотеку, встретила гвардейца, сказал, что по голове вас, видимо, подсвечником ударили. Забегаю туда, а вас там нет! А мне с сердцем плохо стало! — осуждающе хмурит брови и смотрит на меня стеклянными глазами, попутно стирая слезы. А я держу ее за мягкую руку и нежно поглаживаю, пытаясь успокоить. — И вот, — опять всплескивает руками, — тут я вас и нашла… А потом взгляд ее наполняется еще большим беспокойством: — Как вы? Сильно болит? — осторожно спрашивает, еле ощутимо проводя по моим волосам. — Все в порядке, — хмыкаю с улыбкой, — не стоит переживать. — Можно?.. — осторожно спрашивает и смотрит так жалобно. Тяжело вздыхаю, но с ласковой улыбкой, и покорно поворачиваюсь к ней затылком. Только успокоилась, не хочу, чтобы вновь приступ начался. Так что можно и уступить разок. Нежно прикасается прямо к месту ушиба, осторожно проводит. Подавляю неприятный вздох. — Шишечка небольшая, — констатирует Маргарет, почти полностью успокоившись. — Сильно болит? Давайте я вам травки наведу… — Не стоит, — опять поворачиваюсь к ней и беру ее за ручки. — А вот тебе надо навести снотворного. Женщина скованно кивает. Встаю, быстро нахожу в ящике нужный мешочек с порошком, который мне Маргарет сама заботливо когда-то положила, развожу в стакане с водой. Протягиваю. Маргарет благодарно улыбается дрожащими уголками губ, и принимает стакан трясущимися руками. — Господин, — начинает она тихо-тихо, укладывая мою голову себе на колени, поглаживая. А я совсем не сопротивляюсь. И мне становится так тепло, хорошо. Забываю почти обо всем. Маргарет словно мать. Хотя почему словно. Она вырастила меня. Родителей лишился, можно сказать, рано. А Маргарет всегда была рядом, одаривала материнской заботой. Я же, в свою очередь, стал для нее опорой, какой должен быть сын. Она — мой единственный дорогой человек, для которого я делаю все. И даже могу уступить в каких-то моментах. — Прошу вас, только не наделайте глупостей. Я тихо смеюсь, прикладываясь лбом к тыльной стороне ее руки. — Маргарет, я не барышня, чтобы предостерегать меня от всяческих, — тут невольно усмехаюсь, — как ты выразилась "глупостей" подобным образом. Я — мужчина. Поэтому те самые "глупости" для меня вполне естественны. — Конечно, — вздыхает она, — но от глупостей никто не застрахован, — говорит Маргарет, качая головой. Потому что знает, что я собираюсь делать дальше. — Давай я провожу тебя в комнату? — заботливо интересуюсь, помогая ей встать. Возраст, все-таки. И так разнервничалась. — Не надо, — опять качает головой с мягкой улыбкой, кидая на меня последний взгляд. И уходит, прикрыв за собой дверь. Потому что опять-таки знает, в каком я сейчас нахожусь состоянии. Только дверь закрывается с характерным щелчком, как с моего лица сползает улыбка. Чувствую, как брови сводятся к переносице, а лоб покрывают крупные морщины. Мне надо как-то отвлечься. Устал. Хватит. Нужно расслабиться. Срочно. И для этого у меня как раз есть Стефания. Идеальная куколка для расслабления. Решаю поехать к этой радушной и весьма гостеприимной особе. Не хочу ехать к кому-то домой. Мне нужна нейтральная территория. Без всяких обязательств и даже намека на них. Именно за этим я и поехал. Настроение приподнимается. Выхожу из дворца на парадную площадь к фонтану. Там меня уже ждет мой любимый и дорогой экипаж. Открываю дверь, но так и не сажусь. Затылок опять начинает гореть, словно в него иглы втыкают. Но самое странное, что это было даже приятно. Замираю. И медленно поворачиваюсь к замку. И тут… Она! У меня прямо в мозгу стрельнуло. И член дернулся. И я понял, что долго никого не имел так, чтобы всю дурь вытрахать. Она меня не видит, и я спокойно наблюдаю за ней. Девочка Блум. Сидит на подоконнике, подобрав стройные ножки, обняла их руками, и прислонившись лбом к прохладному стеклу. Но ее взгляд… Неосознанно морщусь. Глаза стеклянные, холодные и отстраненные, как у куклы. Даже не пытается меня заметить. Нагло игнорирует! Скалюсь, тихо выругнувшись. Игнорируешь? Может, ты еще и обиделась? Да мне плевать! Кто ты и кто я? Ты всего лишь гордячка и дрянь. Чертова ведьма… Оторвав от нее взгляд, хмурюсь еще сильнее и уже без всяких пустых раздумий сажусь в экипаж. Зачем мне Блум? Эта проблема и головная боль в прямом смысле этого слова? Сниму напряжение с кем-нибудь более сговорчивым. Но хмурюсь от того, что хочу забрать свои же слова, которые я бросил только что пусть и в сердцах. Поехал. К Стефании. Она была последней, кого я по-нормальному трахал до встречи с Блум. Сука. Даже звучит хреново. Так заигрался в эти игры с непокорной дикаркой, что совсем забыл о члене. И вдруг губы сами растягиваются в усмешке, когда в голове проносится хлесткая мысль, озвученная лукавым голосом Блум с неприкрытой насмешкой. Что-то вроде: «Ну зачем же вы так, граф. А вдруг он обидится? Еще приветствовать вас по стойке смирно перестанет». И ухмылка ее с хитрым прищуром лукавых лисьих глаз, в которых горит озорной огонь. Экипаж остановился. Чуть ли не вздрагиваю, когда поднимаю глаза и вижу, что оказываюсь у нужного места. Настолько погрузился в свои мысли, что не заметил, как уже стою у борделя Стефании. Самый изысканный бордель прекрасной эпохи, интерьеры которого не уступали в роскоши дворцам. Неудивительно, ведь его посетителями были не менее высокопоставленные лица, чем гости королевских дворцов. Тайная гордость правительства, куда зачастую водили дорогих гостей. В официальной программе визитов иностранных делегаций посещение этого maison de tolerance (дома терпимости) значилось как «визит к президенту сената». Располагается он в самом центре. На стенах висят шедевры живописи, большое количество полотен, созданных специально для этого заведения одним знаменитым художником, который часто, скажем так, искал здесь вдохновения. Каждый из номеров был выполнен в определенном стиле и воплощал нескромные фантазии. Можно было побыть султаном в окружении наложниц в номере «Тысяча и одна ночь», стать патрицием или императором в древнеримских апартаментах. Номер в японском стиле тоже пользовался большим спросом как нечто совершенно экзотическое. А еще один любитель был в таком восторге от «мавританской комнаты», что воссоздал ее в собственном доме. Индийский номер был в единоличном пользовании одного иностранного принца, будущего короля, между прочим. Над кроватью висел его именной герб, а в номер он заказал уникальную медную ванну в форме носа корабля с обнаженной сиреной и купался в шампанском «Mumm» и приятной компании. Шампанское лилось рекой. Гостей встречали самые красивые девушки, отобранные владелицей борделя из артисток знаменитого варьете и кабаре. О, да я вижу тут знакомые лица. За руку не здороваемся, приветствует друг друга лишь кивком головы. Вторым более важным отличием оказалось то, что это бордель не был борделем в традиционном понимании. Многие местные девицы совсем не занимались непотребством, а просто подрабатывали эскортом и доставляли удовольствие посетителям только своим видом, за что получали проценты от выпитого гостями. А за вечер выпивалось до тысячи бутылок шампанского. Сюда приходили целыми компаниями. В отдельно отведенных залах (которые как раз специально для этого и построили), мужчины могли появиться с женами и даже детьми, и это было в порядке вещей. Мальчишки с восторгом смотрели на красивых полуобнаженных девушек, в своих легких платьях похожих на настоящих фей. Фей… В «Пиратской комнате» — для любителей морской романтики — кровать была сделана в виде большой лодки, которая с помощью механических приспособлений могла раскачиваться: слегка, как на морских волнах, или даже с эффектом сильного шторма. По желанию клиента могли добавить брызги соленой воды. В еще одной «Римской комнате» устраивались императорские оргии, «Зал Версаля» был оборудован поворачивающимися зеркалами, а одна спальня была с кривыми зеркалами. Клиентам также могли предложить развлечься в комнате-амбаре, наполненной сеном, в эскимосском иглу, в жилище индейцев типи или берберском шатре. Особой популярностью пользовались комнаты пыток в средневековом и инквизиторском стиле с плетками и наручниками — все, как говориться, в лучших традициях. Богатая, однако, фантазия у мадам Стефании! Я много раз бывал в каждой из этих "специфических" комнатах "сладострастия". Но понимаю, что сегодня меня не тянет ни на какую из них. Поэтому иду сам, без сопровождающей девицы, по уже изученному вдоль и поперек (очень буквально) маршруту. Везде приглушенный свет, страстный шепот и шлепки из комнат подешевле. Тяну за золоченую ручку двери самой шикарной комнаты. Комната самой Стефании, где она обслуживает только лучших и конечно, самых состоятельных клиентов. Ну и только тех, кто сам нравится Стефани. Как-никак — это ее заведение. Захожу в полутемную комнату. Хрустальные бронзовые подсвечники со свисающими украшениями. Бархатные обои страстного насыщенного красного и бордового, мебель такая же обтянутая. Темное благородное дерево, ковер с мягким и высоким ворсом. Повсюду витает приторный сладкий запах. — Милый, — сладко проворковала она своим писклявым голоском, а я поморщился. Вроде посмотришь на нее днем — женщина умная, но ее манера поведения… Видимо, к особым клиентам "особый" подход на подсознательном уровне. Подлизаться. А потом подлизать. Терпел я ее лишь потому, что она была просто потрясна в постели. Мне даже ничего не нужно было делать, она сама доставляла мне удовольствие. Длинноногая стройная блондинка, с пышными формами и четвертым размером груди. У Блум ничуть не меньше. Черт… Опять. — Позволь узнать, сколько раз я тебе говорил, чтобы ты не называла меня «милым»? — холодно поинтересовался я. — Прости, — пропищала она. Хотя голос ее мне всегда даже нравился. Но, сука, сегодня, видимо, такой день. Я снова поморщился, проигнорировав ее. Представляя сегодняшнюю ночь, в моей голове почему-то всплывал не образ пышногрудой блондинки, а образ умного игривого котенка, который наверно так хорош в постели. Я не раз ловил себя на мысли, что хочу поскорее проверить это. Очень хочу, черт возьми. Жажду. Докатились. Кажется, сегодня она действительно и наверняка, окончательно и бесповоротно что-то задела в моей голове, раз уж у меня началась такая биполярка. Как можно одновременно страстно жаждать, желать и хотеть убить ровно в той же степени? Но, ко всему моему ворчанию, должен признать, Стефания встретила гостеприимно. Стоило плюхнуться в кресло, тут же встала на колени. Даже говорить не надо. Ну, удобно же. Чего тебе еще надо, Валтор? Стефани призывно наклонилась, наливая в хрустальный стакан янтарный крепкий виски. Глазки опустила, а большая пышная грудь соблазняет смотреть на нее и молиться, чтобы та выпала из изумительного декольте. А цвет-то какой… Платье прекрасное. Не развратное, но идеально подчеркивающее все женские прелести. Стройную фигуру, упругую грудь, ключицы, но при этом демонстрируя серьезность, статус и женственность данной особы. Юбки пышные, их много. Красивыми воланами расходится к низу. Рукав доходит до локтя, тонко его обволакивая, и черным кружевом расходится точно на сгибе. Ткань такая же бархатная, добротного цвета спелого вина. А корсет, декольте из черного кружева. Котеночку бы очень пошло… Решено. Завтра же… нет, сразу по моему возвращению велю сшить котеночку такое же. Нет. Еще лучше! Сижу и начинаю злиться на самого себя. И на Блум. И на Стефанию эту. Вот какого черта спрашивается?! Я сюда приехал отдохнуть, развеяться, снять напряжение. Тогда какого хрена она опять заполняет все мои мысли? И думаю я, блять, только о ней! Выпил. Залпом осушил стакан. Потом еще. Не помогло. Нет. Точно. Приворожила, ведьма. Что ж за магию она использует? Все! Стоп! Передо мной та еще красотка. И ночь меня ждет жгучая. А ведьму прочь из головы! Я смотрел на пошлые губы Стефани, которые она то и дело облизывала своим умелым языком, на ее руки, расстегивающие мою ширинку. Смотрел и понимал, что все меня не устраивает. До мелкой трясучки. Губы какие-то слишком пухлые, неестественно, словно пчелы покусали. А волосы? Не блондинистые реки, а какая-то солома! Где огонь? Почему они… не рыжие? И понимаю, что все равно думаю о Блум. Снова. Об этой мелкой вредине, рассекающей воздух саблей, а потом запрыгивающей на меня и страстно впивающуюся в мои губы. Дико, нескончаемо пытаясь насытиться. Словно я был точно воздух для нее, ее спасением от гибели. Словно если бы она оторвалась от меня — сразу же упала в объятия смерти. Да почему так-то?! Вспоминаю ее улыбку и то, как она хмурит бровки. Отчаянно пыталась доказать свое превосходство, свою гордость и нрав Императрицы. Слишком красивая. Слишком вредная. Слишком сложная. Слишком дикая и неправильная. Нужны тебе, Валтор, все эти «слишком»? Пока я размышлял над этим, Стефания справилась с брюками и уже залезла рукой мне в штаны. Вот кому плевать на все условия. — Валтор? — услышал я голос снизу и лениво перевел на нее взгляд. — У тебя все в порядке? Пальцы прошлись по вялому члену. Сука. Похоже, Блум, удалось лишить меня мужской силы. Что не удивительно после всех испытаний, каким она меня подвергла. От злости ударяю кулаком о ручку кресла, скидывая руки Стефании с себя, и быстро поправляю брюки. — Валтор! — кричит она мне уже в спину. Хлопаю дверью, вылетев их этой чертовой комнаты. Твою ж мать, да что со мной. Ничего не понимаю. Почему оставил Стефани? Я ведь хотел получить разрядку, причем с безотказной красоткой. Которая не брыкается, не противится, а сама предлагает мне себя как на блюдечке. Но этот сладко-приторный запах, от которого меня начало тошнить, эти волосы, глаза, да сама Стефания, ее голос, руки… Стены этой треклятой комнаты, диван, свет — все давит. Все раздражает. И вновь пробуждает ту самую приглушенную ярость, но с еще большей силой. Быстрыми шагами направляюсь к выходу. По лабиринтам из коридоров, мимо закрытых комнат. Вот только одна оказалась едва прикрытой. Свет из щели меня немного отрезвил. Встряхиваю головой и замедляюсь, тяжело дыша. Останавливаюсь непроизвольно, хотя я не любитель подглядывать. Но что-то остановило меня против моей воли. Завопило, разгорелось, когда до моих ушей донесся задорный кокетливый девичий смех. И рыжие. Рыжие волосы. Длинные, немного вьющиеся. Сработавшие для меня, как красная тряпка для быка. Застываю как вкопанный у двери. Вижу тонкую обнаженную девичью прекрасно очерченную фигурку. Смеется призывно и заигрывает, качаясь на этих треклятых эротических качелях полностью голой. Ручками держится за веревки, обтянутыми живыми цветами. Словно прекрасная фея… Моя фея… Расплываюсь в улыбке на мгновение. В таком месте?! Не думаю, не соображаю. Четко вижу Блум и… Выражение лица изменилось. Теперь на нем читалась не изящная чувственность, а жестокая целеустремленность, и в глазах мелькнул странный нездоровый блеск. Я его чувствую. За пару секунд в моих глазах вспыхнула ярость, а губы сжались в плотную линию. Мышцы напряглись до предела, желая разорвать этого… этого… А с кем это она? Быстро цепляю глазами пузатого мерзкого старика. И все. И понеслась. Не задумываясь ни на секунду, врываюсь в комнату, чуть ли не разламывая дверь в щепки. Жуткий грохот вместе с моим рычанием прервали ее завлекающий и его похотливый смех. А потом помещение наполняет визг, когда я, не помня себя, буквально подлетаю к похотливому старикашке и вмазываю кулаком так, что он упал и продолжает ползти. — Какого хера ты здесь делаешь?! — ору как ненормальный, то сжимая, то разжимая кулаки. Я, значит, ее из головы вытащить не могу, мучаюсь, извожусь, а эта беспринципная дрянь тут… Замираю, когда, развернувшись, встречаюсь с грязно-карими глазами и натянутой похотливо-приторной улыбкой. И тут, наконец-то, до меня доходит. Это не Блум. Ну конечно, это не Блум. Идиот. Шизанутый идиот. Это был финиш. — О-о, — протягивает девица, бегло проходясь по мне плотоядным взглядом и облизывая тонкие губы. — У нас тут еще один? — губы ее растягиваются. — Я не против, — говорит нагая девка, сильнее хватаясь за цветочные лозы качелей и раздвигая ноги еще сильнее, соблазняюще проводя пальцами по влажным складочкам в ароматизированных маслах. Не сказав ни слова, вылетаю из комнаты, вышагивая огромными шагами. В спину слышится голос этого старого развратника, который любит молоденьких девиц. Я буду жаловаться! Да как вы смеете! И еще кучу всякой смешной херни. Вот только мне не смешно. Сажусь в свой экипаж. Холодно и отрешенно говорю кучеру: — Домой. Но не могу успокоиться всю дорогу. Та девица так похожа на Блум. Такая же… молодая. Даже юная. Самый любимый возраст похотливых старикашек! Думаю так, и кулаки сжимаются. Интересно, а Блум тоже приходилось так… кхм… подрабатывать? В голове сразу возникают пошлые картинки, как юное тело скачет на толстом, пузатом, сморщенном старике. Как ее нежной кожи касается сморщенная рука. Как… Рычу и бью кулаком по дивану. Что-то ломается и трещит. Плевать. Прикажу починить потом. Потом. Все потом. Выхожу, а глаза сами приковываются к тому самому окну. Опять она. Ночь уже глубокая, но все равно я подсознательно надеялся, что увижу ее. Но когда увидел, нахмурился еще сильнее. Опять все внутри переворачивается от одного взгляда на эту дерзкую девчонку. Переворачивает не из-за подозрения на сотрясение, а сам не пойму из-за чего. Сидит там ровно в таком же положении, как когда я уезжал. Как гребаная кукла. Неживая, фарфоровая, но, сука, чертовски красивая кукла. И даже не моргает. Опять игнорирует мое присутствие. Ах, вот ты как?! Ну, хорошо. Сама напросилась! Еще будет меня игнорировать и относиться как к пустому месту! Нет уж, моя дорогая. Такое у тебя не пройдет. Ни у кого и никогда сие не проходило. Вот и ты не станешь исключением. Не хочешь замечать? Пожалуйста! Я не мальчишка, чтобы меня вот так гонять. Повторяю про себя как мантру. Хмыкаю, на мгновение прикрыв глаза, насильно заставив себя оторвать от нее взгляд. Иду, как ни в чем не бывало. Захожу во дворец, не помню, как залетел в свои покои. Как захлопнул дверь, чуть не выбив с петель. И рычу, как дикий зверь. Чувствую, как лицо искажается в небывалой жуткой гримасе. Напряженное тело резко метнулось в сторону. Слышу словно где-то далеко-далеко свое гортанное сдавленное не то рычание, не то крик, но выходящее из самой глубины, прорываясь сквозь сцепленный оскал. Глухой удар. Треск. Вместе с жутким хрустом. Сжатый кулак впечатался в стену, что, кажется, та пошатнулась, и пошла дрожащая рябь. Штукатурка посыпалась вместе с крошечными осколками, от вмятины расползлись маленькие трещины. Стою, сгорбившись, уткнувшись в стену руками, и не понимаю. Почему меня так волнует эта девчонка?!

***

Всю ночь я не спал. Сначала пил. Один. В комнате. Как алкаш какой-то. Не помню, сколько я выпил. Да это и неважно. Однако утром голова трещала. Прохладная ванна с ледяной водой немного смягчила последствия вчерашней пьянки. Одинокой пьянки. Захожу обратно в комнату. Окна настежь раскрыты, на столе стоит банка с рассолом. Медленно подхожу к столу, запинаясь о пустые бутылки. Да, запах перегара тот еще. Бедная Маргарет даже не смогла до конца вынести все пустые бутылки. Решила открыть окна, что б проветрилось. Осушаю банку залпом. И чувствую, как мне становится гораздо легче. Остатками размякшего мозга понимаю, что расклеился я, как тряпка. Но с другой стороны понимаю, что перезагрузка была необходима. Слишком долго я гонялся за неуловимым пиратом, у которого из черной бороды валил дым. Тихо хмыкаю. Да, милая, измотала ты меня всего. Но раскисать некогда. Да и повод… А что, есть повод? Конечно нет. Я просто устал. И вот теперь, полный сил, пора возвращаться к делам. Которых, к слову, накопилось достаточно много. Испанцы совсем обнаглели. Чувствую, что скоро будет война. И главное, предотвратить ее можно, если разгромить их флот. Мощный флот. И не дать им объединиться Туркам. Союзники хреновы. Стоит только отвернуться, так обязательно вонзят нож в спину. Правитель-то, султан у них хороший, если смотреть объективно. Все делает для своей страны, невзирая ни на что, конечно. Скоро должен состояться, во-первых, бал, который устраивается самой Императрицей. Веселое мероприятие, но слишком геморное и утомительное. Идти не хочется, но это необходимо. И, во-вторых, будет важное совещание, которое пройдет у меня, как у руководителя. Соберутся военачальники, будем обсуждать действия и стратегии. Так что, надо готовиться. Часы медленно и слишком громко пробили половину третьего дня. Спускаюсь на так называемый затяжной завтрак. Сажусь на свое место во главе стола. А глаза-то ползут к месту по правую руку. К месту Блум. Стул пустовал, тарелка пустая без признаков того, что к еде вообще притрагивались. Кивком головы немым вопросом спрашиваю Маргарет. Та лишь печально качает головой. Молча берет поднос и уходит. Ну и пусть. Зато у меня так разыгрался аппетит. Съедаю сочный стейк, салаты, ребрышки. Глаза скользят по одному блюду с закруточками из семги, специально поставленные прямо перед тарелкой Блум. В прошлый раз она уплетала их за обе щеки. Понравились сильно. Вспоминаю, с каким наслаждением она их ела, да так забавно, чуть ли не причмокивая. Решаю и сам попробовать. Тихо хмыкаю, рассматривая огненную рыбу. Ммм, а ведь действительно очень вкусно. Стачиваю полтарелки. Заканчиваю с обедом, и иду в свой кабинет работать. Так и проходят два дня… Целых два дня я не видел Блум. В груди неприятно тянуло. Сердце начало бешено колотиться о ребра, отстукивая слишком быстрый ритм. И чем дальше, тем сердце еще яростнее, еще настойчивее хотело отделиться от тела и вырваться из груди в противоположном направлении. Оно пропустило сначала один удар, потом второй, после чего резко взмылось прямо к горлу и также резко упало вниз. И так несколько долгих раз, пока бешеный ритм вновь не стал глухо и противно барабанить в ушах. Что-то липкое и отвратное просочилось внутрь, склизкое, противно скользящее по ребрам, по каждой косточке, проскальзывая ловким червем в неудержимом сердце, легкие, желудок. Вообще везде. Постепенно обволакивая склизким кольцом, сковывая необъяснимым, непонятно откуда взявшимся без всякой причины, и от того самым настоящим животным, диким чувством. Каждый раз, когда я спускался в обедню, молча, одним кивком головы указывая на все тот же пустующий чертов стул, спрашивал немым вопросом у Маргарет. Реакция была одна и та же. Печальное качание головой и стеклянные глаза. Молча берет поднос и уходит. И, скорее всего, плакать. Переживает она. Надо лекаря к ней приставить на постоянной основе. И что б только лежала в кровати и отдыхала. Хотя, она еще тот живчик. Обижается еще, когда я говорю, что бы отдохнула, или поручаю сделать что-то другому человеку. И вот, в один момент я не выдерживаю. — Ну что, Маргарет? — спрашиваю отстраненно и с напускным холодом. Но сам сгораю от жгучего нетерпения. — Нет, — тихо всхлипывает она, тяжело вздыхая. — Все сидит, не шелохнувшись, в том же положении и смотрит в одну точку… — говорит она тихо-тихо, боясь разрыдаться окончательно, смахивая платком, который я ей дал еще тогда, хрупкие слезы. — Понятно, — хмыкаю я. — Хоть дверь открыла, значит, просто выкабе… — Нет, — уже громче всхлипывает Маргарет к моему удивлению. — Никак не можем открыть. Зову, зову, а она… Подставила туда что-то. Только из окна и вижу ее. Ох, — расстроенно всплескивает руками, — деточка моя! Голодная… Может вообще заболела!.. Ох-ох-ох, точно ведь заболела! Белая вся... Ну как это она не пускает… Маргарет еще что-то причитает. Я слышу плохо, будто нахожусь где-то далеко-далеко и явно не здесь. Все. Мне это надоело. Отправляю Маргарет отдохнуть, а сам как ненормальный, почти лечу к той проклятой двери. Дергаю ручку, пытаясь открыть. Не получается. Пробую ключом. Она закрыта не на ключ. Тогда беру и наваливаюсь плечом. Удар. Еще удар. Зараза! Качественные, сука, двери из добротного дерева. Отступаю на пару шагов назад и… Треск. Дикий грохот. Дверь распахивается с такой силой, что тумбочка, которая подпирала дверь, раскололась в щепки, а на обоях осталась вмятина от ручки двери. — Чего дверь не открываем? — нарочито строго спрашиваю, сдвинув брови к переносице. Прям как заботливый папочка, который застукал свою дочь с парнем наедине. Ногой отодвигаю остатки тумбочки, прикрываю дверь, чтобы не смущало ничего мою красавицу. Прямо предвкушаю ее грозный взгляд, метающий гром и молнии под сексуально приподнятыми ресницами. Однако… Однако она так и сидит, даже не повернувшись ко мне. Все в таком же положении. Сидит на подоконнике, подобрав свои стройные ножки и обняв их руками, а лоб прислонен к стеклу… Нет. Так не пойдет. И сейчас меня будешь игнорировать?! Даже головы не подняла. Все смотрит в одну точку, куда-то в морскую даль, и не моргает. Глубоко вздыхаю, набираясь терпения, которое, сука, трещит по швам! Но я терпеливый. По крайней мере, я так думал. Подхожу ближе. И останавливаюсь в двух шагах от нее, сцепив за спиной руки в замок. Ноль реакции. Тогда я подхожу к ней еще ближе. Чуть присаживаюсь спиной на подоконник. И просто смотрю. И замечаю то, что мне совсем не нравится. Она еле сидит, слегка сгорбившись, ссутулившись, прислонившись к стеклу. А глаза… Пустые. Стеклянные и безжизненные, совсем неяркие, а тусклые-тусклые. Словно ничего вокруг себя не видит. Где этот яркий блеск? Где огонь? Где внутренняя страсть, мать твою?! — Милая, — осторожно зову я, аккуратно прикоснувшись костяшками пальцев к мертвецки бледной и холодной щеке. От нее исходит такая апатия и слабость, что становится не по себе. Особенно от того, что я не вижу, как она дышит. — Ну и чего мы молчим? — пытаюсь аккуратно вывести ее на контакт. А ощущение, будто разговариваю сам с собой. — Маргарет напугала. А у нее сердце, знаешь ли, — говорю немного строго, чтобы почувствовала свою вину. — Ну хватит дуться, — говорю с ласковой улыбкой, словно с маленьким ребенком, проводя костяшками пальцев по щеке. Вверх. Вниз. Хотя кулаки сжимаются до трясучки. И желваки забегали по лицу. — Что за детский сад ты устроила? Заперлась, сидишь здесь, еще и голодовку объявила, — усмехаюсь, ласково заправляя за маленькое ушко прядь рыжих волос. Хотя так хочется зарыться в них двумя руками и притянуть ее к себе. Прямо к паху, чтобы губками своими обхватила член… — Да, возможно, я был слегка не сдержан. Но в этом есть и твоя вина. Так что заканчивай эти бессмысленные игры. Они уж точно не преподносят тебя в выгодном свете… Она даже не сопротивляется мне, у нее просто нет сил. Измученная и побледневшая до восковой свечи. Чувствую, как моя спина округлилась, отчего теперь казалась еще больше, еще напряженней. И вдруг я ловлю себя на мысли, что мне еще не было так хорошо, как сейчас. Тепло и небывалое удовлетворение, спокойствие с бешеной скоростью распространилось вместе с кровью по венам. Даже на мгновение позволил закрыть себе глаза и прикоснуться губами к пряди ее волос, протянутых меж моих пальцев, попутно водя костяшками то по ее волосам, то постепенно спускаясь к ушку, то ведя по тонкой нежной шее, часть которой скрыта под все тем же платьем, в каком я ее видел последний раз. Как будто прошла целая вечность. И тут я, наконец-то, вижу легкое движение с ее стороны. Наслаждение от маленькой, но все же победы приятным теплом растеклось по венам вплоть до приподнятых и растянутых уголков губ. Изможденная, с закрывшимися на секунду глазами, Блум, наконец, еле делает круг головой, разминая позвонки и делая глубокий вздох, Я слышу, как трещат ее кости после длительного и неподвижного сиденья в одной и той же позе. Смотрю за ней, подмечая каждое еле уловимое слабое движение. А сам выжидаю, когда она, наконец, поднимет на меня свои чудные глазки. Как сумасшедший хочу утонуть в них, захлебнуться в их глубине. Действительно ведь жду и предвкушаю этот момент. Но вместо этого, Блум так и не подняв на меня глаза, из последних сил скидывает мою руку. А ее рука сразу опадает, как тряпичная. Пытается встать твердым рывком, но получается слабое поползновение. А я все стою, скрестив руки на груди и просто наблюдаю за ней, крепко сцепив зубы, и пытаясь удержать на месте хмурые брови, успокоить хмурый лоб. Тело, вместо приятного ожидания, вновь заполнило раздражение и злость. Просто встает и, пошатываясь, проходит мимо меня в ванную комнату, так и не взглянув на меня ни единого раза и не проронив ни слова. Голова опущена низко, так, что длинные тусклые пряди прикрывали осунувшееся бледное лицо. Как будто бы меня здесь нет. — Не хочешь со мной разговаривать?! — все-таки, не сдержавшись, взревел я так громко, что, казалось, затряслась сама земля, а голос прозвучал настолько угрожающе и зловеще, что вмиг оледеневшая кровь всегда застывала в жилах у всех вокруг, кто попался мне под горячую руку. Я хорошо знаю, когда я впадаю в состояние бешенства, ощущаю его слишком хорошо. Как в этот момент. Глаза залились яростной злобой, затмив все иные чувства. И только где-то отдаленно, тоненьким-тоненьким голоском еще ясного разума, ко мне было возвращено самообладание и здравый контроль настолько, насколько это было возможно в моем случае. Но она даже не останавливается. Ни единая мышца, ни единый мускул не дергается. Идет, словно глухая и слепая. То ли специально, то ли нет, медленно открывает дверь в ванную и исчезает за ней. Слышу щелчок, который срабатывает для меня, как пушечный выстрел. Подбираюсь и чуть ли не врезаюсь в дверь, шибанув по ней кулаком. — Думаешь, я буду бегать за тобой?! Я тебе не мальчик! Хочешь сидеть? Так чахни здесь как дрянная шавка без еды и воды, пока сама не помрешь! Ты сама сделала такой выбор! Раз такого твое желание — будь по-твоему! Но вместо ответа, слышу лишь плеск воды. Разворачиваюсь на каблуках и иду прочь, не забывая шандарахнуть дверью со всей силы, что та чуть ли не разлетается вдребезги в щепки. Хотел же вычеркнуть ее из жизни. Жил до нее гораздо лучше и спокойнее. Меня все устраивало. Пока не появилась она. Дерзкая маленькая дрянь. От нее одни проблемы. Чем думал, когда забирал ее? Хотя, понятно чем. Тем, что ноет в штанах до скрежета зубов. Импотентом сделает. Заводит и не дает. Я что, противнее ей, чем дряхлый старик?! Залетаю к себе в кабинет, опять хлопая тяжелыми дверьми. И сразу же наливаю себе бренди в стакан, осушая мгновенно до дна. А этот ритуал уже стал некой привычкой и повседневностью. Надо забыться. Причем не как в последний раз, когда моя попытка развлечься потерпела полнейший крах, а в работе. Поэтому иду к своему рабочему столу, заваливаюсь в кресло и начинаю решать накопившиеся проблемы. Но чем больше времени отмеряли часы, тем отчетливее я понимал, что простейшие на первый взгляд задачи оказались невыполнимыми. — Какого дьявола? Ничего не сходится. Ничего не получается. Откидываюсь на спинку кресла, устало потирая переносицу большим и указательным пальцами. — Чертова ведьма! — раздосадованный очередной неудачей, швырнул первое попавшийся под руку кинжал в стену. Лезвие вошло в камень, словно в растопленное мягкое масло. Еще бы чуть-чуть и задел бы несколько важных и дорогих книг. — Блять. Пришлось вставать и идти за ним. Вручную вытаскивать настоящее произведение кузнечного искусства. Ни трещинки, ни царапинки. — Ни зазубринки, — задумчиво констатировал вслух, покручивая лезвие в руках. Думал, трахну ее и успокоюсь. Меня ничем уже не удивить. И не смог. Не потому что не встал. С этим у меня проблем не было никогда. А уж при виде Блум член дергался без каких-либо дополнительных действий. Да, я хотел ее. Потому что ускользала все время. Потому что все время дерзит и строит из себя недотрогу. Но теперь я понимаю точно. Пока не трахну ее — не закрою этот гребаный гештальт — не успокоюсь. И чем быстрее я это сделаю, тем быстрее избавлюсь от этого гадкого чувства — тем лучше. И ей тоже. Хочет на свободу? Да без проблем. Еще и лично вывезу к морю. Отпущу и дело с концом. Нет-нет-нет. Прочь Блум из головы. Она и сама этому поспособствовала. День лежания как овоща. Да еще и траванулся. Явно порчу навела — ведьма! Хоть бы извинилась! И ведь есть за что! Но вот таким решительным я был только на словах. А сам как дурак малолетний, как прыщавый подросток не выдержал и сразу пошел к двери в ее комнату. Вновь. Просто стоял под дверью и задавал себе вопрос: «На хрена, Валтор? Зачем ты сюда пришел?» И забыл об ответе, когда увидел ее сквозь маленькую дверную щель. Но как назло, услышав тихие шаги. Тихо выругнувшись, зашел за угол. Как мальчишка, честное слово! Вопреки всем моим словам. Тихо-тихо, словно мышка осторожными шагами пробирается мимо кота к кусочку сыра. Маргарет озирается по сторонам и довольно улыбается, решительно кивая себе. Приоткрывает дверку, чуть-чуть и еле слышно постучав по дереву. А дверь так и не закрыла, наоборот приоткрыла еще сильнее. Тихо ликую про себя, подбираясь к двери. — Тук-тук-тук, — улыбается Маргарет и тихо заходит. — Деточка моя, извини, не сдержалась. Соскучилась — сил нет! — Маргарет?.. У меня аж глаза вылезают, когда слышу даже в абсолютной тишине ее еле уловимый слабый голос. — Ой-ой-ой, — обеспокоенно запричитала Маргарет. — Бледненькая вся. Ах! И холодная вся! — вздрагивает она, прикоснувшись к бледной щеке Блум. Но тут же расплывается в улыбке, хотя брови ее жалобно взлетает вверх, словно в мольбе. — Я присяду? Блум не отвечает. Отрывается от стекла и слабо кивает. Маргарет сразу присаживается на высокий подоконник, забавно подпрыгнув. Кряхтит вся, старается… — Не нужно… — второй раз добивает меня Блум своим тоненьким голоском. — Я сейчас сама спущусь. Довольная собой и запыхавшаяся Маргарет улыбается и с облегченным вздохом плюхается в большое кресло. Блум тихо сползает, причем действительно сползает на трясущихся слабых ногах и с трясущимися руками. Да что такое?! Наконец, слез с подоконника, становится перед Маргарет, низко склонив голову. Ручки теребят подол платья. Переминается с ноги на ногу. — Ну что ты, — улыбается Маргарет, протягивая к ней руку. — Заперлась здесь. Голодная, холодная… Я так волновалась! Ох-ох, — покачала Маргарет головой, — ну поссорились вы с господином. У тебя характер, у него. Сказали оба что-то не подумав, — улыбнулась она уголками губ. — Что ж теперь… Но она не договаривает. Блум буквально падает перед ней на колени, обхватывая ее руками, склонив голову ей на коленки. И начинает… плакать? Так тихо, тонко. И так по-девичьи. Плечики рвано и быстро поднимаются и опускается. Тоненькие жалобные всхлипы и слезы. И это… так завораживающе… Она плачет? Стою. Как истукан и не могу поверить своим глазам. Она, Блум!, что, действительно плачет? Да так жалобно, что сердце больно отзывается трелью в ушах. Маргарет, похоже, тоже поначалу растерялась. Глазки округлились, бровки вверх подпрыгнули. Но потом губы ее плавно растягиваются в мягкой линии. Она склоняется, и обнимает ее в ответ, поглаживая по голове как заботливая мама, утешающая свою доченьку. Именно доченьку. Сколько нежности было в ее прикосновении. — Ну, ну, — утешающе шепчет она под тонкие всхлипы Блум. — Все хорошо… Тоненькие плечики судорожно трясутся, как в лихорадке. Блум как будто бы стала такой маленькой и хрупкой… Что прямо так и хочется подойти и заграбастать ее в свои руки. Извиниться за все на свете, признаться, что я был не прав, даже если это абсолютно не так. Только бы она успокоилась… А сердце неприятно ноет, будто бы по нему полоснули ножом. — Я… устала…- еле шепчет Блум, то и дело прерываясь на всхлипы. — Ничего не хочу… Опять раздирающий душу всхлип. Боже, как она красиво плачет… — Прости меня, Маргарет, — на мгновение поднимает свое заплаканное личико с влажными дорожками от хрустальных слез. И опять кладет голову ей на коленки. Второе потрясение. Блум, Блум!, извинилась. — Ну что ты, моя хорошая! — сразу же расплывается еще сильнее в улыбке женщина. — Все хорошо. Нужно поплакать, — ласково проводит по рыжим волосам. — Ты давно ведь не плакала? — спрашивает Маргарет под отрицательный кивок рыжей головы. — Ну вот. А иногда нам плакать надо. Иначе все-все копится в себе и калечит нас изнутри. — Правда? — Блум поднимает заплаканное личико, забавно всхлипнув. Господи, что за взгляд, милая? Что же ты со мной делаешь? Сейчас Блум кажется такой нежной и ранимой. Девочка… Такая маленькая и хрупкая девочка… — Да, — кивает Маргарет. — Но много плакать тоже вредно, — говорит она, стирая подушечкой большого пальца слезки с бледных щек. — Если много плакать — всю красоту можно выплакать, и глазки твои такие красивые и замечательные, больше не будут сиять. Выцветут и все. И Блум, кажется, успокоилась. От теплых и заботливых, ласковых прикосновений Маргарет. Как самый настоящий котеночек потерлась своей щечкой о ее колени, требуя еще тепла. И сидят. Так долго, но на это можно смотреть вечно. Пока Маргарет не говорит с теплой улыбкой, как своей маленькой дочке любящая мама, чтобы успокоить ее: — Смотри, — кивает в сторону окна Маргарет. — Лошадки. — Лошадки… — как маленькая девочка повторяет Блум и улыбается, наблюдая, как совсем близко вывели лошадей на прогулку. Большие, статные животные, с лоснящейся гривой, шкуркой. Свободно бегающие, словно не несутся, а плывут по зеленой траве и играются в золотистых лучах заходящего яркого солнца. — Красивые, — зачарованно шепчет она. — Ты когда-нибудь каталась на лошадях? — задорно и бодро спрашивает Маргарет, уцепившись за отстраненную тему. — Нет, — отрицательно покачала головой Блум, задумавшись. — Сама никогда нет. Интересно, а с кем это она скакала там на лошадях? Уж не с Гаспаром ли?! — А хотела бы? — глаз у Маргарет заговорчески заблестел. Но Блум неуверенно пожала плечами. — Ну вот и славно! — обрадовалась Маргарет. — Но только, — строго сказала женщина, однако уголки губ радостно приподняты, — для этого нужны силы. А силы берутся из еды. Вкусной и питательной. Так что нужно поесть. Блум тяжело вздохнула, и настроение ее, кажется, вновь упало. — Не хочу… — тихо прошептала Блум, опять прикладываясь щекой к коленям Маргарет, но при этом не сводя глаз с окна, за которым плескалась синяя морская гладь. — Не хочешь… — расстроилась Маргарет. Но сразу же подобралась и воодушевленно спросила. — А что ты хочешь? Блум молчала, смотря в окно немигающим взором. Но Маргарет упорно ждала. И я ждал, как бы то ни звучало, с замиранием сердца. И только спустя некоторое мгновение тихо-тихо говорит: — К морю. Я хочу к морю…

***

Ушел я не сразу. Стоял и смотрел. Просто смотрел. Черт… Никогда бы не подумал, что буду получать неимоверное удовольствие от простого подглядывания. Я не дурак, так что сразу понял, что Маргарет не просто так оставила дверь открытой. Не просто так выводила ее на откровенный разговор. Не просто так посматривала на дверь. Точно заметила меня. И точно зайдет ко мне в кабинет. Что ж, мне и самому интересно. Тихий стук в дверь. А Маргарет не заставила себя долго ждать. — Войдите, — строго и как ни в чем не бывало говорю я, делая вид, что только что меня прервали от важных дел. Хотя сам сгораю от нетерпения, все это время томительного ожидания, покручивая то и дело в руках пустой стакан с каплями бренди. — Господин, нам надо серьезно поговорить. Ух, сколько строгости в ее тоне. Самому становится интересно. Сдерживаю смешок и киваю на кресло. — Присаживайся. — Благодарю, — сдержанно кивает она и садится. Ого. Что за тон? Маргарет со мной так разговаривала… да почти никогда за всю мою жизнь! И мне это не нравится. Ощущение явно не из приятных. Как будто в детстве тебя отчитывают за то, что во время игры мячом разбил окно. — Вот вы, граф, — все так же строго начинает она, — вроде взрослый мужчина. А ведете себя как малолетний мальчишка. Да что такое то, а?! Действительно отчитывает меня, что ли? Я и сам это знаю. И понимаю. Вот только, сука, ничего сделать с собой не могу! Понимаю, что веду себя как полный кретин. — Хм, — хмыкаю, проводя ладонью по лбу к переносице. — Какие разговоры у нас пошли, Маргарет. — А вот и пошли! — хмуро и даже обидчиво нахмурила бровки женщина, сложив губы в трубочку. Еще бы и руки в боки поставила. Не сдерживаюсь и смеюсь. — Ну хорошо, — облокачиваюсь о локти на стол, придвигаясь ближе, упираясь подбородком в замок рук. — Что еще за такой важный разговор, где ты меня уже с порога отчитываешь? Маргарет тяжело вздыхает, поджав губы. И буквально огорошивает всего одной фразой: — Не надо девочку обижать… Обижать? Это я-то обижаю эту несносную ведьму? Да ее хрен обидишь! — Понимаю тебя, Маргарет, но Блум обидеть что-то награни невозможного, — фыркаю я. — Ничего вы не понимаете, — печально качает головой Маргарет, а я еле сдерживаюсь, чтобы не оскалиться. — Любой женщине, конечно, хочется рядом мужчину, хочется любви, тепла, защиты. Тот, кто решит все проблемы и укроет от всех невзгод. — Понимает на меня серьезные глаза, а брови жалобно приподняты. — Любой, — выделяет она, — девушке ласка и забота нужна. Внутри каждой живет маленькая девочка, которая хочет быть слабой, чтобы ее любили, относились к ней нежно и бережно, заботились о ней. Да что я вам говорю, — и глаз лукаво блеснул, — вы сами все видели. Не сдерживаю себя, и пара смешков слетают прямо с губ. — Блум не нужна ласка и забота. — О, бедная Маргарет. — Ей нужна сила. Такая у нее натура… — Я вам говорю, как женщина! — прикладывает ладошку к груди. — Даже самым сильным нужна поддержка и забота. Вот скажите, вам ведь приятно, когда вы приходите домой уставшим, а вас ждет на столе, скажем, горячий суп? — Возможно, — заинтересованно протягиваю, однако совсем не понимаю, к чему она клонит. — Но это ничего не… — Это то же самое, — строго перебивает меня Маргарет. — Сильным тоже нужна ласка, нежность. — А затем смотрит на меня так строго, даже нахмурившись. — Особенно девушкам! Даже самым сильным! Даже самым независимым! Даже… — тут ее голос вдруг задрожал, заставив меня напрячься. — Даже такой, как Блум… Глаза в одно мгновение стекленеют, губы начинают дрожать. А лицо покрывается красными пятнышками. — Маргарет, — тяжело вздыхаю, протягивая ей платок. Да что ж за день-то сегодня такой?! Венера, что ли, зашла в особую степень? — А знаете, — говорит она, жалобно всхлипывая, утирая платком уголки глаз, — когда женщина становится такой сильной? Когда на это ее подвигли несправедливые жизненные обстоятельства! И тогда конечно начинается сие поведение! Осторожность и недоверие! Жизненные обстоятельства? Поначалу я совсем не понимаю, о чем она говорит. А потом меня вдруг жалит отвратительнейшая ядовитая мысль, как будто вонзаются в кожу клыки кобры. — Ох-ох-ох, — жалобно застонала Маргарет, подливая масла в огонь, — бедная моя девочка! Тогда понятно, почему она так сторонится мужчин. Что совсем не удивительно! Обидели! Точно обидели! Вам-то, мужчинам легче. Это нам надо бояться! Ах, а не дай Бог забеременеть?! Вы даже представить себе не можете. Как это тяжело. У вас все намного проще. А нам и больно, и неприятно, чаще всего. Ох, скажу вам по секрету, очень редко, когда женщина вообще получает удовольствие! И всегда сдержанная Маргарет начинает не просто плакать. Слезы начли литься без остановки. Собираю всю свою волю в кулак. Но, признаюсь честно, я растерялся. Да любой мужчина теряется, когда плачет женщина! Подхожу к ней, утирая неуемные слезы. Протягиваю стакан, но сразу выпить у нее не получается. Мешает накатившая истерика. И тогда, я сам не понимаю, как обещание срывается с моих губ против моей воли. — Тише, Маргарет, — говорю, поглаживая по голове. Прямо как она недавно Блум, почти копируя ее движения. — Тише… Обещаю, я поговорю с ней. Когда Маргарет вышла из моего кабинета, я устало плюхнулся в кресло. Черт… Сил нет никаких от слова совсем. А Блум молодец. Смогла не то что подлизаться к Маргарет, расположить ее к себе, но и запудрить мозги! Это же надо быть такой… такой… Еще и меня пыталась прогнуть под себя. Так тогда сияла, пылала, горела огнем, когда в тот самый вечер, когда ей подсыпали стекла в туфли, говорила о тяжелой женской участи. Я ей тогда подыграл. Неужели подумала, что я поведусь на такой жалкий способ воззвать к моей совести? Тогда я подыграл ей. Не попался, а, так сказать, решил перехитрить ее. Взыграть в свою пользу. Но, черт возьми!, как же она была прекрасна в тот момент! А кода я ее впервые увидел? Огненными языками рассыпались по плечам и спине, слегка виясь на концах длинные рыжие волосы. А глубокие голубые глаза полыхали дьявольским огнем, то ли в лучах уходящего солнца, то ли по своей природе. Коричневый корсет с золотыми узорами, поддерживающий упругую пышную грудь. Уголки растянутых розовых губ резво подняты вверх в самодовольной и самоуверенной ухмылке. Волосы ее густые, длинные, вьющиеся крупной волной спадают на чудесное лицо… А какого цвета! В ярких красно-оранжевых лучах заходящего солнца, ее огненно-рыжие волосы пылали жгучем огнем под черной капитанской треуголкой. От такого зрелища поистине захватывает дух… Ресницы ее густые и черные, прикрывают очаровательные манящие голубые глаза, большие, необычного разреза, походящие на кошачьи… или на лисьи? Мужчина слегка склонил голову набок, немного сощурившись и непроизвольно, совсем чуть-чуть губы его разомкнулись. Кожа ее белая, но не чисто, а с соблазнительным бронзоватым отливом, но все равно она походила на невероятную фарфоровую куклу, такую же маленькую, хрупкую и прекрасную… Была ли эта юная девушка человеческим существом, феей или ангелом, посланным с небес, дабы послать кару на людей, или же дьяволицей?.. И все это, блять, совсем не вяжется с тем, что я увидел сегодня! Бледное, осунувшееся, изможденное лицо цвета восковой свечи. Блеклые волосы, глаза без задорного огонька… Где это все?! Она сама как будто бы стала меньше. Осунулась вся, плечи казались слишком хрупкими и тонкими. Казалось, хватани я ее за запястье и она рассыплется. Где эта гордая осанка? Где это величие и гордость? Где… Где, сука, все?! Молнией бросился к дальней стене комнаты, открывая шкаф, в котором несколько дней назад спрятал доклад того самого выжившего моряка после ее нападения. Быть не может! Судорожно начинаю перебирать в голове момент, когда все пошло не так, когда она из гордой и величественной амазонки и опасной дьяволицы с бешеным блеском в глазах и бушующим внутренним диким пламенем превратилась… превратилась в эту блеклую и прозрачную болезненного вида девушку? В слабое существо, которое боишься тронуть. Впервые за всю свою жизнь, сколько я себя помнил, просто стоял и растерянно смотрел в никуда, пытаясь понять, о чем я вообще думал все время? Зачем было изводиться от собственной ярости, если решение всех вопросов лежало на поверхности? Ну, предположим, Блум действительно задели мои слова. Да я же завуалированно назвал ее шлюхой! Признаться честно, я действительно ожидал от нее дикой злости, запала, что она возьмет меч и поднимет его на меня. А в итоге просто сбежала, треснув подсвечником по голове. Это не в ее стиле. Да и странно что Блум не отреагировала на слова про шлюху… Вон, на всех кораблях вырезала всех. И команда ее, где, на минуточку, одни крепкие мужики, боится. А тут… Пропал характер ведьмы… Или может все дело в снотворном? Ну и где, хотя бы, пощечина или еще что похлеще?! От одной мысли об этом "похлеще", член боязливо дернулся и чуть сжался. Чем дольше я размышлял о событиях последних дней, тем большим идиотом себя чувствовал. Задумайся я тогда хоть на минуту и сейчас развлекался бы, уже лежа между бедер прелестной рыжей ведьмы, доводя до исступления и себя и ее. А то, что это так и было бы, я ни на секунду не сомневаюсь. Сука, выходит сам лишил себя райского удовольствия! Как же мне не хватало хорошего секса! И ведь хотел же вновь исчезнуть из замка на несколько часов и найти развлечение с парой-тройкой великосветских шлюх в том самом борделе. Но чертова скрытная магия Блум удерживала меня в замке, не давая даже думать о ком-либо другом. — Аргх! — рухнул я в кресло, зарываясь руками в собственные длинные волосы и чувствуя, как злость вновь наполняет каждую клеточку. Злость. Нет, не просто злость, а подлинная ярость — вот, что будоражило меня тем вечером в библиотеке, когда она заявила со всей брезгливостью на своем чудном лице, буквально выплюнула мне: «Меня тошнит от вас!». Ядовитое пламя полыхало в моей груди, требуя уничтожить источник — вероломную девку, посмевшую… предать? В таком состоянии я не то, что логически не мог думать. Я не думал вообще! Практически не соображал с того момента, когда в голове всплыл тот чертов Гаспар, и ебучая роза! Ведь заподозрил тогда, еще в саду, что Скай мне яро и с вызовом что-то не договаривает. И ведь видел, что побежала она туда. А потом как по волшебству на камине появилась та гребаная роза! Я застонал, до боли оттягивая собственные светлые пряди и жалея, что алкоголь вообще не действует на расслабление. А ведь мозгу сейчас была жизненно необходима перезагрузка. Получалось что… что я взбесился не от того, что Блум сказала, что ее тошнит от меня, а от простого осознания, что страстная красавица мысленно тянулась к другому мужчине! От одной только мысли мою грудь обожгло изнутри. Словно кошки скребут своими острыми когтями, задевая ребра. И причем, не известно к какому! То, что Блум не девственница — это мне было понятно сразу. Такая красавица, с таким беспринципным характером, капитан, мать их!, пиратов! Так сколько же у нее было мужчин?! Захотелось сорваться с места, найти этих... да хотя бы этого блондинистого щенка и вырвать его череп из еще живой плоти! И преподнести этой чертовой ведьме в качестве сувенира, чтобы знала, чтобы понимала, что в ее жизни никогда не будет другого мужчины! А затем трахнуть ее дико и по-животному. Подлокотник кресла, сжатый моей рукой, рассыпался в щепки, возвращая меня в реальность и отрезвляя. Нужно было успокоиться. Стоп! Жгучая мысль, заставившая меня чуть ли не подорваться и отлипнуть от спинки кресла. Еще и как назло больно впились прямо в затылок слова Маргарет. Блум, сильная и независима, с явной неприязнью к мужскому полу, безжалостно рубящая их головы и вообще расчленяя, выпуская кишки… Но главный вопрос, о котором я никогда не задумывался. Почему? Сука. И, действительно, почему? Как она пришла к этому? Ведь не родилась же она с этой ненавистью? И тут, меня прошибает мысль, буквально вбиваясь острой стрелой. Сразу дышать становиться тяжело, тело все напряглось до трясучки и бешеного рева. Может… Кхм… даже в мыслях не могу озвучить свою вероятную догадку. Может… Ее изнасиловали! И, причем, скорее, даже не один! Блядь! Вскакиваю. Как ошпаренный. Неосознанно тяну себя за волосы, измеряя комнату шагами. Идиот, блять! А что я тогда сказал? — Даешь всем подряд, а от меня тошнит? — Медленно прошипел с угрозой. — Хватит строить из себя недотрогу! — Раздражаешь пиздец как, — бешеное рычание. — Но, сука, хочу я тебя еще больше. Я не насильник, но, чувствую, ты меня вынудишь отступиться от своих принципов, — едкое шипение прямо в губы, хватанув за шею. — Раз не хочешь по-хорошему, будет по-плохому! — Больно сдавливает щеки и цедит в губы. — Не выпущу тебя, пока не трахну! — А потом ухмыляется так гадко. — Ну что, ублажи меня как следует. Уверен, у тебя отлично получиться, раз свою команду обслуживала так, что они за тобой хвостиком волочатся. А сейчас готов поклясться, они забыли о тебе. Взяли на борт другую шлюху и имеют во все щели разом. Смотри, как легко тебе нашли замену! Думаешь, одна такая? Нет, моя, дорогая, так не бывает. Так что давай, начинай! И, может, быть, тогда я передумаю, и буду выпускать тебя погулять. — Идиот блять! — прошипел я, а в голосе откровенно слышалась чистая ярость. Мельком зацепил зеркало взглядом, глазами, в которых почти что метали молнии. И в этот момент не выдерживаю. Резко кинулся к сейфу и, занеся высоко кулак, долбанул по дверце, в которой осталась огромной вмятина. Не помогло. Кулаки чесались от напряжения. Дышать тяжело. А потом снова ударил кулаком в дверцу, создавая сильный шум и новую вмятину. А подсознание, как лукавый бес, все нашептывало, раззадоривало, подкидывая все новые и новые картинки. Блум, совсем юная, маленькая, хрупкая в окружении мужиков. Плачет, так надрывно плачет и молит о пощаде, пока ее пускают по кругу, потом одновременно… Блять! Я прямо вижу все подробно и детально! Как резким толчком вдалбливаются ей в горло, сразу же наращивая темп, пока другие вбиваются сзади. Крепко держат за волосы, насаживая ее на свой член. Противные шлепки, слезы и дикий ржач. От такого морщусь. И еще сильнее вбиваю кулаки в сейф. Перед глазами застывают полные ужаса и боли голубые глаза. Страх и слезы. Немая мольба в них. Всхлипывает, давится спермой, утирается. Кончают, суки, куда придется. И все по кругу. Этот ад, отображающийся в пустых стеклянных глазах. Каждый толчок становился все яростнее и безумнее. Всхлипывает, давится спермой, утирается. Изнывающая от боли, Блум не могла даже кричать, лишь тихо постанывала, как никогда желая просто потерять сознание. А там, пусть делает с ней, что хотят… Обреченность, нежелание даже жить… — Эй, смотрите! — опять дикий ржачь похлеще, чем у лошадей. — Да она глаза закрывает!  — Не смей закрывать глаза! — зарывшись рукой в мокрые пряди, отвратительный мужик грязной лапищей встряхнул девушку. Одним рывком избавив ее от остатков мокрой рубашки, резко вошел в нее, вызвав новую волну боли и волну слез. Абсолютно неготовое к очередному вторжению, ее лоно явно встретило лишь сухими стеночками, но грязному извращенцу было наплевать. Что-то рычали, стонали, толкаясь в безмолвно рыдающую девушку. Закусив губу, Блум пыталась сдерживать комом стоявшие в горле всхлипы, боясь ими еще сильнее разозлить их. — Маленькая дрянь… Нгха! Раздвинь ноги шире… М! Да! — вздрогнув всем телом, мужчина ускорил ритм, за ним и все остальные, буквально вбивая себя в беспомощную жертву. Блум уже было все равно. Она смотрела перед собой невидящим взглядом, без единой мысли в голове и чувства в сердце. Даже не пискнула, когда, кончая, ей вцепились зубами в ее шею. А может… не-ет. Нет! Нет! И еще раз нет! Может, она тогда забеременела? И сделала аборт и теперь не может иметь детей? Агрх! Последний удар в стенку сейфа, который и сейфом-то уже назвать нельзя. Однако. Веселая у меня фантазия. С выдумкой. Да такая яркая. — Пиздец! — рычу вслух, отпинывая кресло ногой так, что оно отлетает и падает на пол с обломленной ножкой. — Мудак! Гребаный идиот! А я молодец. Действительно сильно задел ее. Напомнил ей, ублюдок! Про эту психологическую травму! Напугал… — Идиот! — вцепился в свои волосы, с силой оттягивая их в разные стороны до перебивающей боли. Теперь у меня все встало на свои места. Только, блять, поздно! На одних эмоциях, вместо чистого разума, вылетаю из кабинета. Несусь, как не бежал никогда. И уже совсем скоро оказываюсь у двери. Той самой. С сорванными замками. Замираю, и не решаюсь войти. Подумать только! Я, и не решаюсь! Смешно! Сердце больно забилось о ребра, чуть ли не ломая их и не вспарывая грудь. Каждый удар шумным барабаном отдавался в ушах, висках, и вообще, казалось, проходил рябью даже по костям. Скатилась капелька холодного пота. Что-то неконтролируемое, что-то, что я ощущаю впервые, начало холодными скользкими пальцами ковыряться где-то внутри и комом подступили к горлу, мешая нормально дышать. Тяжело выдыхаю, стараясь не шуметь. Ночь уже поздняя. Блум, наверное, уже спит. Маргарет точно ее уже уложила. И буквально заставила забыться беспечным сном. Вот она, девочка Блум. Все такая же красивая. Спит очень крепко, раз не слышит меня. Видимо, во сне сбросив одеяло, она подтянула коленки к груди пытаясь согреться. Полупрозрачная белая сорочка, которая ей принесла Маргарет, доходит до колена, рукава-фонарики, с ленточками белыми, и большая широкая шелковая ленточка под грудью с тонким бантиком посередине, откуда подол расходится волнами, раскинувшись облачком вокруг тоненькой фигурки, рыжие локоны, собранные в два длинных хвоста, опять-таки, завязанные все теми же тоненькими ленточками, разметались по подушке. Блум выглядела такой… юной. Каких любят дряхлые старики-извращенцы! Как та самая девица на качелях и со стариком! Черт! Невольно поморщился и накрыл ее тонким одеялом. Не потому, что боялся поддаться искушению и овладеть спящей красавицей, нет. Просто в таком виде она слишком откровенно напоминала мне о своем истинном возрасте и истинной женской, такой нежной и чувственной натуре, которая скрыта внутри каждой девушки. Даже в Блум. Непроизвольно вспомнились слова Маргарет, отчего губы сами слегка растянулись в улыбке. Усилием воли выбросил из головы ненужные мысли, как Блум сама ради денег запрыгивает на старого толстого старика и скачет на нем. Но… Вдруг я ошибаюсь? От последней мысли ядовитое пламя в груди превратилось в теплое, согревающее саму душу изнутри. А я как последний дурак хотел сохранить это ощущение и не желал даже думать о том, как полыхнет огонь, если Блум признается в обратном. Так ли мне была нужна эта правда? Тихое мерное дыхание. Почти неслышное. Сорочка, обволакивающая нежную кожу, и мягкие горошенки груди под ее тканью. Словно куколка фарфоровая. В лунном свете она кажется совсем прозрачной. Ей Богу я вижу тонкое сияние! А эти вишневые губки, слегка приоткрытые, длинные черные ресницы… И я сам не заметил, как рука на ширинке оказалась. Да ну на фиг, не буду я на нее дрочить. Не буду. Это я так думал. А в итоге, буквально простояв у ее ног, пошел к себе в покои и сразу в ванную. Докатились. Действительно занимаюсь тем, в чем меня еще недавно "уличила" Блум. Рукоблудием, как мальчишка. От этого даже смеюсь, устало проводя рукой по лбу, спускаясь к подбородку. Потом лежал в кровати. Думал. И понял, что не хватает мне ее проделок. Ее усмешек и хмурого взгляда голубых глаз. И ножек ее не хватает, чтобы встать между ними. И груди не хватает, чтобы сжать. И огня. Того былого огня. Живого. Теплого. Обжигающего. Бешенного. Интересно, каким она была ребенком? Наверное, нежной девочкой. Такой маленькой и хрупкой. И, как и сказала Маргарет, в каждой девушке, женщине, живет такая маленькая девочка, малышка, жаждущая любви и ласки. Даже Блум. И теперь, мне чертовски хочется этого. Пробудить в ней ее природную нежность и женственность. Быть ее драконом, что укроет ее ото всех и спрячет в своем замке. То, что Блум теперь останется со мной — не подлежит сомнению. Я твердо это для себя решил.

***

— Ах, Валтор! — стонет красавица, когда я опрокидываю ее на мягкую большую постель. Свою постель. Смотрит на меня и краснеет, отводя глаза. — Ну что ты, красавица моя, — нежно шепчу ей на ушко, прерываясь между поцелуями. Веду от ключицы к подбородку. Всю ее зацеловываю. Эти щечки, глазки, скулы, не пропуская ни единого сантиметра ее кожи. Она смотрит смущенными глазками из-под длинных черных ресниц. И стыдливо отворачивается. — Прошу, не закрывайся от меня, — веду по ее шее губами прямо к основанию тонкой шейки и целую ее. Слышу первый подавляемый стон и не могу сдержать улыбки. Вот она, девочка Блум, в цветочном платьишке лежит подо мной вся такая нежная, разомлевшая и чертовски красивая. Не выдерживаю и набрасываюсь на нее с новыми поцелуями. — Валтор, — смущенно выдыхает она в полустоне, прикладывая свои тоненькие пальчики к моим губам, как бы останавливая. Я их сразу же целую. Беру за кисть и не могу устоять, чтобы не зацеловать ее ручку. От кончиков пальцев до локтя. — Прошу, не надо… Смущается, пытается остановить, но я же вижу, как она сама хочет. Просто боится, маленькая. — Не бойся меня, милая, — шепчу ей, целуя ложбинку меж грудей. Ее стоны раззадоривают, разжигают и без того бушующее пламя. — Разве я смогу обидеть такую девочку? — поднимаю глаза и смотрю прямо в ее небесно-голубые и тону в них. Во взгляде все еще читаю опасение и недоверие. Тихо улыбаюсь уголками губ, целуя ее в маленький носик. — Обещаю, больно не будет. Больше никогда не будет. Будет только приятно. Блум молчит, стыдливо отвернувшись. Грудь ее то вздымается, то рвано опускается. Не могу больше. Опять как изголодавшийся хищник впиваюсь в нежную кожу на плечике, слегка прикусывая и сразу же зацеловывая под ее тихий скромный стон. И вновь смотрю ей прямо в глаза. А сердце щемит от переполняющей нежности. — Валтор… — неуверенно начинает она, — А ты… — и вновь смущенно отворачивается, прикусывая свои пухлы губки в сомнениях. — Ты будешь нежен со мной? - словно читает мои мысли. Смотрит на меня с недоверием, жалобно приподняв бровки домиком. Прощупывает почву, а сама боится. Ну правда, как самый настоящий котеночек. И столько невинности в каждом ее жесте, в каждом слове. Возможно, даже неопытности, что мне сносит крышу. Не сдерживаюсь и буквально млею под этим взором чудных и милых глазок. И губы сами расплываются в улыбке. Все так ванильно и сладко, прямо как любят женщины. Я не любитель всей этой дребедени, больше по механике, если можно так выразиться, предпочитаю сам процесс без всякой мишуры, но мне это нравится. Черт, никогда я так не общался с женщинами. А сейчас... Сейчас все совершенно иначе. Мне самому хочется этой ванильности. — Конечно, милая, — мягко провожу костяшками пальцев по е щеке, очерчивая подушечкой большого пальца вишневые губы. — Тебе будет так сладко, как не было никогда… Склоняюсь и целую. Мягко, сдерживаясь из последних сил. И млею от того, что она наконец-то отвечает мне. Размыкает свои губы, впускает меня и полностью преподносит всю себя мне. И принадлежит только мне одному. Но чувствую, что что-то не так. Однако я что, похож на слабоумного, чтобы прекращать все это? Нет. Конечно нет. Поэтому углубляю поцелуй, медленно стягивая с нее платье. Чтобы его шелк миллиметр за миллиметром оголял нежную кожу. И столько чувственности в этом простом действии, что я готов уже кончить прямо сейчас… Нет. Все-таки что-то не так! Распахиваю ошалелые глаза. Озираюсь по сторонам и почти вскакиваю с постели. Глаза медленно плывут по комнате, озираясь, а потом и вниз. А внизу — палатка. И моя рука. Мда. Дрочить во сне — это что-то новое. И тут меня пробирает на смех как умалишенного! Сижу и ржу, без сил прийти в себя. Это ж надо было так повернуться на своих же собственных мыслях! На этом новом, совсем не подходящем образе Блум. Официально. Я — шизанулся! Причем в этом не только моя вина. Это, отчасти, конечно, благодаря Маргарет. И ее рациональным мыслям, которые ей отлично удалось не просто донести до меня, но и заставить меня задуматься над этим. Зато теперь я точно знаю, что мне надо делать. Я определенно хочу увидеть Блум такой, а именно пробудить ее женскую забитую натуру.