Жемчужина морей

— Милая, — отдаленно раздалось настолько нежно и почти не уловимо, что можно сослаться на забавную игру разума, — пора просыпаться… Ну же… — Не хочу, — слабо пробурчала Блум едва слышимым голосом, словно отмахиваясь от назойливой мухи, закутываясь при этом поудобнее в мягкие одеяла. Почему-то ей было слишком холодно, слишком нехорошо, чтобы наслаждаться ярким солнцем и постелью. И вновь затуманенное сознание провалилось, как будто она падает вниз с обрыва. При этом тело невыносимо ломит, оно будто неподъемное. Настолько, что Блум не может даже перевернуться на другой бок. — Она меня совсем не воспринимает! — Тише, господин, не пылите так. Давайте я попробую… Ну вот, опять надоедливые голоса, выдергивающие ее со дна пропасти, и ей опять приходится падать заново. Слава Богу, на этот раз они быстро утихли, и она опять начала падать. Причем Блум даже не делает никаких усилий, чтобы прекратить все это, хотя прекрасно понимает, что в любой момент может разбиться о скалы и не проснуться уже навсегда. Но та манящая нега настолько сильно душит ее, подавляет… — Деточка моя, — звучит уже более четко, почти нараспев, а после следует ласковое, но настойчивое прикосновение теплой, даже горячей руки к ее леденеющей щеке. И Блум просто не смогла не открыть глаза. Хотя, это громко сказано: ей с большим трудом удалось разлепить свинцовые веки. Поначалу все кружилось размытыми силуэтами, Блум пришлось приложить немало усилий, чтобы сфокусировать свой рассеянный взгляд. Со стороны Маргарет едва не вскрикнула, когда увидела насколько сильно дрожит и трясется ее зрачок, будто в предсмертной агонии. — Доброе утро, — однако женщина лишь сильнее расплылась в теплой беззаботной улыбке, продолжая водить горячей рукой по ее тусклым волосам. — Солнышко мое пора вставать… — Не хочу, — уже менее смело буркнула Блум, стыдливо отводя глаза, как маленький ребенок. — Деточка, — заговорчески вдруг улыбнулась Маргарет, а грустные глаза заблестели озорством, — нужно встать. Кто бы мог подумать, что такая милая женщина может резким рывком приподнять целое тело и усадить его на кровать? Вот и Блум не ожидала. Случись это несколько дней назад, она бы даже рассмеялась. А сейчас вместо этого, глаза ее настолько широко распахнулись, что весь сон как рукой сняло. — А вот теперь действительно доброе утро, — с чувством выполненного долга расплылась в улыбке женщина и даже удовлетворенно кивнула, поставив руки в боки. — Смотри, что я тебе приготовила! — тут же воскликнула женщина, вмиг засуетившись. И вот уже через пары секунд перед Блум был накрыт шикарный стол. А запахи, запахи! Ммм… Но вместо радости в глазах Блум все так же прошептала слабым голосом: — Не хочу. — Ну, деточка моя, как это так? — раздосадовано всплеснула руками Маргарет. — Тебе нужно поесть, иначе так ни за что не выздоровеешь! Тем более тебе сейчас понадобятся силы! — глаза ее еще больше заискрились лукавым озорством и неимоверным удовольствием. Однако тут выражение ее лица крайне изменилось, стало более печальное, сочувствующее и сожалеющее, отчего Блум аж передернуло вплоть до мурашек. — Ох-ох-ох, деточка моя, — запричитала женщина, понурив голову, и присела на край кровати, — покушать тебе надо, вот только доктор строго настрого запретил тебе все, кроме этой гадкой и пресной каши, — многозначительно закачала она головой. — И сказал, что если только аппетит сам не проснется, придется есть именно вот эту гадость! — вдруг Маргарет взяла в руки тарелку с адской смесью и самой настоящей гадостью и демонстративно начала размешивать ее ложкой. Смесь подозрительно и отвратительно захлюпала, что от одного вида становилось плохо. И добавила всего одну фразу, тоскливо вздыхая: — Вместо блинчиков и вафлей с апельсиновым вареньем и клубничным джемом… Блум тихо взглатывает, наблюдая, как слизь капает с ложки. Но думает недолго, украдкой взглянув то на Маргарет, то на дымящиеся вафли, она решительно вздыхает и резким движением (насколько могла себе позволить) хватает дымящуюся вафлю и откусывает большой кусок, что было совершенно зря, ибо челюсти заново привыкали к забытым движениям. Так что жевать пришлось долго, с раздутыми щеками, как у хомячков во время запасливого сезона. — Вот и славно! — тихо засмеялась Маргарет, довольно улыбаясь и даже с примесью гордости маленькой победы, пока Блум украдкой посматривала, насупившись, как сказала с добрым и умильным смешком Маргарет, как мышь на крупу.

***

Все утро Валтор изнемогал от нетерпения. Волнительно расхаживал из стороны в сторону, измеряя комнату огромными шагами, сцепив за спиной руки в замок. Пару раз подходил к зеркалу, поправляя жабо, хоть этого совершенно и не требовалось. А широкая мальчишеская улыбка довольства все никак не собиралась сходить с его лица, наоборот даже растягивалась еще шире на чувственных губах. Господи, она поела, поела!, все подначивал разум как сумасшедший, значит, все начинает налаживаться! Ну точно, в этом нет ни малейшего сомнения! А что же будет дальше, после сегодняшнего… свидания? И впрямь свидания! На самом деле, Валтор никогда не любил ни этого глупого слова, ни действий. Не любитель он всяких "телячьих нежностей". К тому же, на это нужно убить целый вечер в самом худшем случае. Если говорить точнее, он никогда не, Господи, прости, не ходил на свидания. А зачем? Он мог умаслить любую женщину, в крайнем (и весьма неблагоприятном) случае, за пару минут их знакомства, после чего их тесное общение переносилось в постель на всю весьма жаркую ночь. Обычно Валтору стоило лишь посмотреть на представительницу слабого пола, и у нее уже подкашивались ноги. А тут… Господи, да он как мальчишка ждет даже не страстной ночи (хотя и это тоже), а простого свидания! Просто походить вместе за ручку! Смешно не то, что сказать кому-то, а признаться в этом самому себе! Однако факт остается фактом (а факт вещь упрямая), он как одержимый ждет этого самого свидания. Прокручивает в голове мысль за мыслью, реакцию Блум, ее восторг (а иначе и быть не может!), ее жесты, слова… Как постепенно начнет оттаивать и проникаться к нему. Хоть Блум весьма упряма, все надеется, что сможет уйти от него. А Валтор попусту не отпустит. Но будет ждать, хотя это уже дается мужчине слишком тяжело. Все это напоминает увлекательную охоту. Мысли охотника, как бы заманить к себе маленькую, но, зараза, хитрую лисичку. Время идет, а чувство предвкушения только нарастает, как снежный ком, буквально обволакивая его с ног до головы, покалывая на кончиках пальцев. И начинает сжирать, сжигать тех самых надоедливых бабочек в животе, которые скребут своими крылышками ребра. Нет, он не волновался и даже не думал, что Блум не придет. Однако это мучительное ожидание… Господи, нет ничего хуже, чем ждать кого-то! И вдруг Валтор чуть ли не вздрагивает, когда слышит тихий стук каблучков по мраморному полу. Резкий разворот всем телом, и глаза сразу же впиваются в девичью фигурку, а губы не могут сдержать полуулыбки-полуухмылки. Вот она, девочка Блум. Ах, как же она прекрасна! Даже в болезненной бледности она может с легкостью обойти Богиню красоты Афродиту! Подол ее платья лишь слегка приподнимается с каждым шагом на ступеньках, а Валтор даже сцепил сзади руки в замок, чтобы не поддаться соблазну и не нагнуться, дабы увидеть тоненькие лодыжки, хотя глаза сами впиваются и как очи изголодавшегося зверя пытаются зацепиться за них. И когда не получается осуществить задуманное, хищник попусту взглатывает, но продолжает неотрывно следить. — Здравствуй, милая, — наконец произносит мужчина слегка хриплым баритоном, ласкающим слух и вгоняющий в густую краску смущения, и подает руку, когда девичьи ножки почти коснулись пола. Мутные голубые глаза даже не поднялись на него, последовал лишь краткий кивок головы, но Валтор ожидал сие, как и то, что его джентльменский жест останется проигнорированным, поэтому сам взял ее руку, помогая спуститься. Как только туфелька неуверенно преодолела последнюю ступеньку, Валтор подхватил тонкую талию всего одной рукой, будто лапищей по сравнению с ней. Пальцы сами сжались на чувственной коже даже сквозь платье, отчего мужчина едва не зарычал зверем от удовольствия, когда со стороны девушки не последовало никакого сопротивления. — Пойдем, — с улыбкой произнес он, слегка подталкивая ее вперед и отрезвляя себя. — Куда мы? — слабым безразличным голосом наконец спросила она, в то время, как ухмылка на его лице стала еще шире. — Терпение, милая, — протянул Валтор бархатным баритоном, а сам еле сдерживает себя, чтобы не прикоснуться губами к шелковым волосам. — Сейчас все увидишь. Яркое солнце парило почти над головами, время едва перевалило за полдень. Жар становился все более настойчивым, почти нестерпимым, и если бы не ласковый прохладный ветерок, доходивший прямо с моря, пробираясь сквозь обильную листву, словно дразнит, невыносимо было бы вздохнуть. Тоска, наполняющее черствое сердце, все больше и больше, почти до жгучих слез скребет изнутри, вот только слезы высохли уже давно. Блум было все равно, куда ее ведут и главное кто ее ведет. Она словно кукла — сама закрылась в коконе, как защитный рефлекс. Однако, что-то екнуло глубоко внутри, когда она услышала слишком странный и знакомый звук, который никак не может вспомнить. Сначала Блум подумала, что ей послышалось, однако интерес вспыхнул маленькой искоркой, почти сразу же затухая. А фырканье стало звучать намного громче. И вот она уже сама идет, с интересом склоняя голову то в одну сторону, то в другую, пробираясь сквозь пушистую зелень. Но вдруг, девушка остановилась, недоверчиво поглядывая. Конечно, а как иначе, если голос разума и стервозный характер завопили: «С какой это стати ты идешь у него на поводу? Кто он такой?!» — Котеночек, — Обернулся Валтор, когда Блум легко столкнула его расслабленную руку, покоящуюся у нее на талии, — ты чего? — расплылся он в улыбке. — Я никуда не пойду… Черт, и почему она раньше этого не сказала? Дура! Валтор тяжело вздохнул, измученно запрокинув голову прямо к небу, что-то шепча и явно причитая. Однако у этого мужчины слишком быстро меняется настроение. — Хорошо, — спокойно произнес он терпеливым тоном, — не иди… — хитро прищурился Валтор и, резко приблизившись к девушке, ловким движением подхватил и закинул себе на плечо. — Отпустите меня, — слабо рыкнула Блум, что далось ей слишком тяжело. Нос сморщился, верхняя губа начала подрагивать, но руки сами покрепче вцепились в него. Голова закружилась еще сильнее, замутило похлеще, чем от морской болезни. И Блум поняла, что сейчас лучше держать язык за зубами. На всякий случай. Да и, признаться честно, не до того ей было. Блум чувствовала руки Валтора, крепко держащие ее бедра, где им совсем не место. Волосы растрепались, почти что касаясь земли и, слава Богу, закрывая ей обзор, так что она была вынуждена пялиться на крепкие ноги мужчины, обтянутые брюками, иначе та злосчастная вафля точно бы отомстила графу сама. Хотя, перспектива весьма заманчива… Валтор зашел через небольшие кованые ворота, и Блум увидела под его ногами ярко-зеленую короткостриженную траву, который привел ее в некоторое замешательство. Любопытство взыграло в том самом месте, за которое ее держит этот невыносимый мужчина. Пройдя еще немного, Валтор остановился. А Блум стала сильнее прислушиваться. И впрямь, сквозь плеск фонтана и задорного щебетания птиц было слышно фырканье и более отчетливо затопали копыта. Блум затаила дыхание. Неужели это лошади? Подумать только! Ее детская мечта стоит прямо рядом с ней, а она… она к ним своей пятой точкой висит у какого-то мужика на плече. Нда. Не так она себе это представляла. — Пришли, — чуть ли не промурлыкал Валтор от переполняющего его самодовольства и внутреннего удовлетворения, и уже через секунду ее туфельки коснулись мягкой травы. Девушку сильно повело в сторону на ватных слабых ногах, и она чуть ли не ойкнула, падая вниз. Мужские руки моментально обхватили ее за тонкую талию, и, по-хорошему, Блум должна была возмутиться, вот только ей было не до этого. Перед ней открылась настолько прекрасная картина, что невольно спирало дыхание. Такое восхитительное зрелище она видела лишь во сне и вчера, в золотых лучах уходящего солнца. И сейчас Блум словно во сне. Глаза вмиг распахнулись от переполняющего восхищения и удивления, губы ее слегка приоткрылись, будто ей не хватает воздуха. Огромный вольер, наполненный величественными животными, олицетворением жизни и свободы. Породистые мощные скакуны, настоящие красавцы с лоснящейся шкуркой и густыми гривами. Блум захотела сделать шаг, но не смогла. Валтор тихо подошел к ней со спины и обнял за тонкую талию, прижимаясь щекой к ее волосам и смотря туда же, куда и Блум. Самодовольная улыбка не сходила с его губ, а самолюбие тешилось ее реакцией. Все точно так, как он и представлял. Этот восторженный взгляд, милый детский интерес и по-детски приоткрытые пухлые губки. — Откуда?.. — только и спросила Блум тихим голосом, завороженно наблюдая за этими удивительными животными. — На подсознательном уровне, — ответил он, снисходительно ухмыльнувшись. Если бы у Блум были силы, она бы закатила глаза и цокнула языком. Но силы всегда есть на язвительную колкость. Вот только Валтор, словно почувствовав это, отпрянул, взяв ее за руку, и потянул ближе к лошадям. — Пойдем. Мы ведь не смотреть на них пришли, — гордо усмехнулся Валтор, упиваясь ее реакцией. — Здравствуйте, господин! — тут же поклонился очень приятный молодой мужчина в форме для верховой езды, держа коня за уздечку, — госпожа… — кивнул он со сдержанной, но весьма красноречивой улыбкой, и, быстро взяв ее руку, кратко прикоснувшись губами к костяшкам тонких пальцев. — Меня зовут Адам. — Блум, — слегка смущенно ответила она, не спеша выдергивать руку. Ох, как же все это ей непривычно, но чертовски приятно! Все это так ново и необычно для нее… Ей Богу, она могла бы даже широко улыбнуться! Если бы не жесткие пальцы, впившиеся ей в бок, настолько сильно, что ей пришлось выдернуть руку и самой расцеплять эти тиски, недовольно шипя. — Прошу вас, — задорно продолжил Адам, — можете выбирать себе любого скакуна. Но я бы настоятельно рекомендовал бы вам этого жеребца. Правда, Ен? — тут конь, которого он держал за уздечку, оживленно зафыркал и замотал хвостом. — Ты знаешь, за кем я пришел, — строго и даже свысока сказал Валтор леденящим душу тоном, отчего Адам нервно взглотнул. — Да, конечно, — быстро ответил мужчина и крикнул. — Джеймс! Через несколько секунд подошел высокий, атлетически сложенный парень, с блондинистыми волосами, сильными руками выводя за уздечку настоящего красавца. Он дружелюбно улыбнулся Блум, и она не смогла не ответить тем же. — Джеймс, можешь идти, — торопливо приказал Адам и продолжил с милой улыбкой. — Вам совершенно не стоит тревожиться, я научу вас основам, после чего вы сможете сами, без чьей либо помощи прокатиться на нем. Я поеду с вами… — Нет, — рыкнул Валтор. — Ты с ней не поедешь. — Но… — растерялся Адам, а глаза боязливо забегали. — Нет. С ней поеду я. А ты, — он свирепо глянул на мужчину. — Проваливай. Или у тебя больше нет никаких дел? — Нет, что вы, господин!.. — трясущимся голосом залепетал Адам. Блум и вникать не стала. Ее взгляд мгновенно зацепился за поистине потрясающего черного скакуна. Настоящий красавец. Статный, сильный мужчина, самец, воин. От него бьет бешеная энергетика. Бугристые перекатывающиеся мышцы под лоснящейся черной шкуркой, темнее, чем самая черная ночь, которая ярко блистала под яркими лучами солнца. Мощные ноги и крупные копыта, а рост, рост! Просто огромный! Густая длинная грива величественно развивается на ветру. Словно почувствовав ее изумленно-изучающий взгляд, он поднял голову и замер, тоже пристально присматриваясь, забавно подергивая крыльями большого носа. А его черные как самые редкие черные драгоценные камни глаза встретились с голубыми. Блум аж затаила дыхание. Даже сердце забилось, в бешеной любви с первого взгляда, именно так Николь, начитавшись очередных любовных романов, привезенные ей самой же Блум, описывала страстное чувство. Однако в то же время Блум поймала себя на мысли, что шипящая быстрой змейкой мысль, начала сравнивать мощное статное животное с самим Валтором: оба величественные, гордые, своенравные, до одури красивые и завораживающие. И такое странное чувство, ощущение окутало Блум, буквально подталкивающая, словно песнь сирены, к этому прекрасному жеребцу. И чем ближе подходила, тем больше он кажется, массивнее, настолько, что, признаться честно, она немного стушевалась под его пристальным выжидающим взглядом, а инстинкт самосохранения учтиво подсказал быть осторожнее. Такой одним копытом разотрет тебя в порошок. Остановившись на расстоянии пару шагов, Блум неуверенно подняла глаза, взглотнув, и аккуратно протянула руку к его огромной морде. Он, в свою очередь, недоверчиво уставился на слабую бледную руку, и когда Блум была уже совсем близко, чтобы докоснуться до его манящего шершавого носа, аж подпрыгнула от неожиданности, когда он громко фыркнул, словно в насмешку и заржал, будто засмеялся. — Ах, вот ты как? — слегка насупилась Блум, забавно надув щеки, под ржание этого красивого засранца. — У тебя такая шерстка красивая, ты такой сильный, статный — настоящий красавчик, — как зачарованная с улыбкой протянула она. — Я тебя погладить хотела, а ты вон как, — пробурчала она слегка обидчивым тоном, скрестив на груди руки. А конь все смотрит пристально, слегка склонив голову набок. — Но… я тебя понимаю, — улыбнулась Блум. — Тоже не люблю, когда меня трогают. Только знаешь, — тут она заговорчески прикрылась рукой, словно рассказывает самый страшный и интимный секрет. — Я на них гавкаю, — и забавно поиграв бровями, кивнула в сторону будки. — Вон как тот грозный пес. Гав-гав! — и тихо засмеялась. Жеребец застучал массивным копытом о пол, слегка заржав. — Ладно, пойду я, — выдохнула она, не скрывая своего разочарования. — И ты бы пошел, а то смотри, опять оседлают. Устал, наверное, да? Таскать на себе всякие графские задницы и их прошмандовок, — тут Блум поморщилась, сочувствующе глядя на коня. — Ну… Пока, — улыбнулась она на последок, приподняв руку с явным намереньем все же провести по этой морде, но вовремя одернула себя, под сдержанное фырчание. И только неимоверным усилием Блум заставила себя отвернуться и зашагать подальше от жеребца. Даже обхватила себя руками, чтобы не поддаться женской сентиментальности и не броситься к нему на шею. У каждого должно быть личное пространство. Блум, как ни странно, прекрасно понимает его, ведь сама такая же. На самом деле, Блум он очень понравился. Есть в нем что-то такое, что-то… притягательное. У нее сложилось такое чувство, будто он ее понимает. Странно и смешно до язвительности, но это так. Ах, как же ей хотелось погладить его! Вдруг тело ее сильно толкнули, да такой мощный и совершенно неожиданный удар, что она чуть ли не упала прямо на траву. Конь, тихо заржав и зафырчав, словно ухмыльнувшись, мощной мускулистой шеей обхватил ее, будто в тисках придавливая к своему туловищу. — Ты мой хороший! — обрадовалась Блум, расплывшись в трогательной улыбке, под его фырчанье. Конь внимательно смотрел своими чернющими умными глазами, слушая каждое ее слово. И впрямь будто понимая. Потрясающий мужчина! — Можно тебя все-таки погладить? — осторожно спросила Блум, а глаза заблестели как у болевшего ребенка, которого решили подбодрить котенком или щенком. Она снова протянула к нему дрожащую слабую руку, медленно и даже неуверенно, все же опасаясь гнева этого красавца. Затопчет ведь и не заметит! Доверчиво склонив голову набок, словно заключал в кольцо и насторожено ждал, когда она дотронется до него. Но не вытерпел, а сам задорно фыркнул, как бы говоря: «Смелее!», и подковырнул ее носом. Блум глубоко вздохнула с улыбкой и даже задержала от восторга дыхание. А он все посматривал на нее и продолжал тереться мордочкой, пригнувшись. — Вот и отлично, — прошептала она, дотрагиваясь до его мягкой, бархатистой мордочки. Особливо ей понравился нос. Такой шершавенький, теплый, и слегка подрагивающий. А конь, кажется, замлел от удовольствия. Обнюхав ее ладонь, он вновь уткнулся в нее носом и прикрыл глаза, отчего Блум не смогла сдержать улыбки, хоть и измученной. Вдруг жеребец опять резко отпрянул, внимательно осматривая Блум с ног до головы, и недовольно фыркнул, даже раздраженно, отчего Блум непроизвольно сделала шаг назад, выкинув вперед руки. А он опять подошел к ней слишком близко и стал… обнюхивать ее. Нос его забавно задергался, коротко фырчал, будто ему что-то не нравится. А потом, резко вскинув голову и смотря черными глазами даже не в голубые, а заглядывая в самую душу, прильнул к ее груди, прямо к сердцу, начав водить от грудной клетки к шее и обратно. Как только этот странный ритуал был закончен, жеребец вновь поднял голову, взмахнув пышной гривой, и склонил морду набок, как бы задавая немой вопрос, смотря прямо в глаза. Тихо и, если честно, ей даже кажется, сожалеюще заржал. На Блум мгновенно накатила тоска. Сердце сжалось в тиски, а неприятный холод последовал вместе с колющими ударами, словно иглой, ровно в том месте, где он проводил своим шершавым носом. — Все правильно, малыш, — тяжело вздохнула Блум, опуская голову и прикрываясь от него длинными волосами. И непременно заплакала бы, если бы могла. — Мне больно, — добавила она слишком тихо, слишком слабо, — слишком больно… Жеребец заржал, но это был явно не его боевой клич, явно тоньше, чем обычно. Всего одним резким толчком мощное тело приподнялось на задние ноги, почти встав на дыбы, но он лишь ударил передними ногами о землю, как будто давит змею. Взмахнул пышной гривой и, изрядно зафырчав, стал убирать ее волосы с лица, тычась мордочкой прямо в лоб, щеки, да куда придется, если честно. И забрызгивать слюнями. Лицо вмиг стало влажным, но это не кажется Блум противным, наоборот забавным, особенно его щекочущее фырканье. — Щекотно! — засмеялась она скромными смешками, больше улыбаясь. — Смотри, какие яблочки, — тихо воскликнула она, заприметив наливные ярко-красные плоды на ближайшем дереве. Конь явно оживился, воодушевился и даже отскочил, начав забавно перетаптываться и тихо поскакивать на месте, поднимая то одну, то другую ножку, при этом радостно пофыркивая. — Все, — тихо засмеялась Блум, но чуть ли не закашлялась. Неожиданно сдавило горло, будто на него наступили тяжелым сапогом, — я поняла, — однако губы никак не хотели униматься, растягивались все плавнее и плавнее. Глубоко вздохнув, словно собирая все последние силы, Блум даже потерла руки. Подошла к дереву, внимательно его осматривая. Невысоко. Стоит только подпрыгнуть. Но этого элементарного действия она сделать никак не могла. Однако все равно привстав на носочки, тихо кряхтя, потянулась за самым красивым плодом, который висел прямо здесь, на самой низкой ветке. Голова начала еще сильнее кружиться, тошнота усилилась, а в глазах залетали черные мушки. В ушах зазвенело. А фрукт так и висит, почти касаясь ее кончиков трясущихся пальцев. Тихий шелест листвы, и ветка сгибается, а плод падает прямо ей в руки. — Да ты ж мой хороший, — разомлела Блум, изрядно растрогавшись, подходя к этому умному и просто невероятному животному. И только когда она отошла от дерева, конь, разжав свои мощные челюсти, отпустил ветку. Прозвучал тихий свист и шелест. А жеребец все не спускал с нее черных глаз и можно с уверенностью сказать, что он был горд собой: грудку выпячил, а мордочка самодовольно чуть задралась. Да что говорить, этот красавец оставался величественным даже в тот момент, когда маленькая щепочка застряла или прилипла к его языку, и он забавно причмокивал, пытаясь ее вытащить. Блум, восторженно вздохнув, быстро начала натирать яблоко о подол своего платья ровно до тех пор, пока шкура фрукта не заблестела подобно его черной шерсти на солнце. — Держи, — тихо прошептала Блум, смотря на него влюбленными глазами. Конь опять озорно затоптался на месте, словно в рысьем шаге, и довольно зафыркал, что не могло не вызвать умилительный девичий смешок. Она даже не успела полностью вытянуть руку, когда жеребец аккуратно прикоснулся теплыми губами, забирая яблоко, и вновь зафыркал, притоптывая ногами. К слову сказать, с яблоком было быстро покончено. — Тебе так понравилось яблочко? — умильно и так нежно протянула Блум, гладя его по длинной густой гриве. Он довольно зафыркал, то и дело прикрывая глаза и наоборот требуя ласки, ластясь и трясь о девушку. — Какой ты хороший! Умный, красивый, нежный, самый лучший! — все восторгалась она, а конь был только рад этому, сам терся, фыркал от удовольствия. — Мы теперь друзья, верно, малыш? — Ты звала меня, милая? — спросил Валтор, подходя к ним со своей извечной полуулыбкой-полуухмылкой. — Нет, — ответила Блум, даже не взглянув на мужчину, а самозабвенно, словно очарованная этим животным продолжала уделять все свое внимание ему, нежно поглаживая мордочку. — Я обращалась к этому красавцу. — Красавцу? — приподнял он бровь. — Котеночек, для тебя должен существовать только один красавец и это я, — сказал Валтор, приобнимая ее за талию. Конь, услышав голос Валтора, распахнул глаза и ревниво уставился на руку графа. Его ноздри злобно раздулись, казалось, из них вот-вот пар повалит, как у быка, когда он перевел взгляд на лицо Валтора. Блум почувствовала, как напрягся Валтор. Они стояли, прожигая друг друга глазами так, словно собирались вот-вот накинуться друг на друга. Блум сначала даже оторопела и усмехнулась от всей нелепости ситуации, но продолжая наблюдать. — Тише, малыш, тише. Это всего лишь граф. Он не враг. По крайней мере, тебе, — проговорила Блум, поглаживая коня по носу. — Это моя женщина, — ревниво отрезал Валтор, притянув ее вплотную к себе под ее гневный шепот и пыхтение. Конь, словно зарычав вместе с Блум, дернулся в сторону Валтора. — Вы соперничаете с конем? — ехидно спросила она, приподняв бровь и широко ухмыльнувшись, еле могла сдержать смех, рвущийся наружу вместе с кашлем. — А какого х... хрена он решил, что может соперничать со мной и предъявлять на тебя какие-то права? — прорычал Валтор, испепеляя глазами коня. — Вы ведете себя как маленький. Вам не стыдно? — измучено вздохнула она, после чего сквозь тихие смешки выдавила, обращаясь к коню. — Малыш, не ревнуй, ты мне больше нравишься. Валтор угрожающе зарычал, сжимая пальцы на девичьей талии сильнее и сильнее. — Мне больно, — тихо прошептала Блум, морщась. Мужчина тяжело вздохнул, но пальцы разжал. Возможно это случилось потому, что конь воинственно клацнул зубами у его головы, так что графу пришлось отступить на шаг. — Да ты у нас своенравный, верно? — хихикнула Блум, продолжая его почесывать за ушком что сработала на жеребца, как валерьянка для кота. Также зафырчал, заластился…. — Максимилиан — гордость и настоящее сокровище, — важно сказал Валтор, подойдя к другой стороне его морды, поглаживая. И добавил заговорческим тоном, слегка склонившись к Блум. — Смотри, как загордился. Очень умный и как ты правильно заметила, своенравный конь, мощный, сильный и быстрый, — в словах графа звучала настоящая гордость, и выглядел он почти таким же гордым и самодовольным, как сам Максимилиан. — Это не просто конь, а друг, — и добавил, ревностно бурча, — по крайней мере, я так думал! Конь недовольно фыркнул, почти заплевывая графа, который плотно стиснув зубы, невозмутимо смахнул влагу с лица платком. — Так тебя зовут Максимилиан! — восторженно протянула Блум, а Валтор сцепил зубы настолько сильно, что по его лицу забегали желваки. Да она же сюсюкается с ним! С ним, а не с ним! — Подождите, — слегка нахмурилась она, — так он ваш конь? — Да, — самодовольно с примесью гордости и важности ухмыльнулся Валтор, — так что я приятно удивлен. Ты первая, кроме меня, кто смог дотронуться до Максимилиана и не быть отшвырнутым мощным толчком в живот. — По собственному опыту знаете? — Не без этого, — ухмыльнулся он. Максимилиан опять недовольно заржал, зафырчал, и чтобы наверняка привлечь к себе внимание Блум, снова начал щекотать ее своим горячим дыханием, откидывая волосы, проводя влажную фырчащую дорожку к грудной клетке и к шее, под тихий слабый девичий смех. Однако правильно же она заметила, что уж больно этот своенравный жеребец схож со своенравным графом. У коня тоже проблема с переменой настроения. Он опять вскочил, затопал копытами, рьяно заржал, склоняя голову то в одну сторону, то в другую. Потом жалобно и тонко заржал, посматривая, то на девушку, то на графа, на которого, к слову, слегка затопал торопливо копытами, то и дело пытаясь подкусить. Затем, снова как по щелчку, конь присмирел, утихомирился, плавно подошел к Блум, повторяя свое излюбленное движение: окольцевав своей мордой, сжал в тиски и прижал к своему туловищу. Блум сразу стало так спокойно, что захотелось прикрыть глаза в точности, как Максимилиан. Робко и мягко, трясущимися руками обняла, почти повиснув от бессилия и усталости, эту большую морду, уткнувшись своим маленьким носиком. — Лошади оказывают благотворительное влияние на здоровье людей, — раздалось прямо над ее ухом обжигающим баритоном, крепкие руки словно разгоряченные лозы мягко оплетают обмякшее тело. Блум даже могла бы усмехнуться сей ситуации. И впрямь между двух огней: с одной стороны конь, с другой — граф, — особенно на их эмоциональный фон. Существует целое направление — иппотерапия, лечение лошадьми. — Правда? — и так наивно, так умильно и от того так удивительно спросила она, приподняв бровки, что губы мужчины сами растянулись в плавной линии. — Конечно, — ответил Валтор, заправляя блеклую рыжую прядь за ушко. — Смотри, — он нежно берет ее за руку, поддерживая рукой за талию. Брови его слегка нахмурились, но быстро приняли непринужденный вид. Ее тело обмякшее, она слаба и как будто прозрачная. — Максимилиан, — строго позвал он коня, у которого только дернулось ухо. — Давай покажем нашей гостье, что мы умеем. Конь моментально гордо поднял голову, отбежал на небольшое расстояние, громко заржал и, встав в свечку, величественно начал перебирать в воздухе передними мощными копытами. С девичьих губ сорвался невольный вздох изумления. Блум только сейчас смогла в полной мере оценить, насколько он огромный. А Максимилиан, не сводя своих черных глаз с девушки, начал, как с усмешкой тихо сказал Валтор, выпендриваться. Тут и умильные шажки рысью, и быстрый галоп, и всевозможные стойки. Но полной неожиданностью для Блум стал его следующий фокус. Гордо заржав и за пару секунд пробежав огромный круг, конь резко затормозил у цветущего куста, поднимая столбы пыли. Одно движение мощными челюстями, и цветущая розовыми цветами веточка была гордо предоставлена Блум (которая, к слову, даже приоткрыла рот), но не просто, а в низком поклоне. Одна ножка согнутая, другая почти вытянута вперед. — Такому я его не учил, — хмуро отозвался Валтор под задорное ржание с явными нотками насмешки. Блум как завороженная следила за величественным животным, перебирая в руках веточку, которая пахла… просто невероятна! Она, конечно, слышала, что у лошадей очень тонкий нюх, но эти цветы… Да она никогда не испытывала и не чувствовала такой букет ароматов! — Спасибо, — тепло улыбнулась она, пока конь, исполненный гордостью, явно тешил свое самолюбие. Знает ведь, засранец, что он чертовски хорош! — Ты ему нравишься, — тяжело вздохнул Валтор, устало поводя рукой по лбу. — Правда? — воодушевленно прошептала Блум. Что сказать, ей это льстило. Она уже хотела было спросить, как он понял, но когда она проследовала за недовольным взглядом графа прямо к… кхм… интимной части (и весьма большой!) жеребца, чуть ли не ойкнула, поджав губы. — Так, ты что не понял? — рыкнул Валтор, быстрым и рваным шагом надвигаясь на коня, под недовольное фырканье, хватанул за гриву, притягивая морду к себе, чтобы не рыпался никуда. И процедил сквозь стиснутые зубы. — Это моя женщина! Моя самка! — встряхнул его и весьма сильно. — Понял? Максимилиан, кажется, даже опешил и оторопел. Умолк, присмирел. Но, как оказалось, эти двое и впрямь похожи. За этой покорностью, явно ничего хорошего не кроется. Так и оказалось. Конь тяжело вздохнул, покорно смотря графу в глаза. Задрал голову в новом вздохе и… Чихнул графу прямо в лицо. Да так смачно, как прошептала Блум! Явно постарался, маленький! И главное — ни капли раскаяния. Заржал, заливаясь и чуть ли не падая на землю, забавно подергивая копытами. — Я понял, — спокойно произнес Валтор, слегка поморщившись, вытирая лицо платком, который в момент стал мокрым. — По-хорошему ты не хочешь, — задорное насмехающееся ржание все больше разрасталась. — Хорошо, — просто добавил Валтор. — Я думал взять тебя на нашу прогулку с котеночком, но, видимо, придется взять с собой Ена. Конь недовольно заржал, зафырчал, презрительно уставившись на Валтора. — Он более спокойный, тихий, подчиняется хорошо, — продолжал мужчина. — Ты же сам чувствуешь, что Блум болеет, ей плохо, — как бы невзначай кивнул он в сторону бледной девушки, что едва стоит на ногах. Конь замотал головой, затем виновато низко опустил ее, недовольно, словно переступая через себя, лизнув руку хозяина. — Я так понимаю, мы друг друга внемли? — приподнял бровь Валтор, сложив руки на груди. Максимилиан еле слышно фыркнул, опустив голову. — Зачем вы так, — недовольно прошептала Блум, медленными шажками подходя к понурившему коню, — он все прекрасно понимает. Верно, малыш? — только она протянула руки, как в глазах потемнело. И Блум с ужасом поняла, что ноги ее перестали слушаться. Мощная морда уперлась в живот, приподнимая прозрачное тело в болезненной бледности, заключая в свое любимое кольцо. Блум закашлялась слишком сильно, все зажгло внутри, словно адским пламенем, и начало разгораться все сильнее. Ровно до тех пор, пока она не почувствовала, как большая горячая рука массирующими движениями поглаживала ее затылок и тыльную сторону шеи. — Милая, выпей, — Валтор протянул флягу с водой, приставив ту к бледным губам, придерживая блеклую рыжую голову. Блум жадными глотками полностью осушила флягу, слегка закашлявшись. Стало немного легче. — Пора идти, мы задерживаемся, — крепко удерживая ее сильными руками, сказал Валтор, почти спустившись на шепот, и поцеловал трепетным поцелуям рыжую макушку. У Блум аж сердце забилось быстрее. Это даже поцелуем нельзя назвать, просто приложился губами. Но... насколько трепетен и нежен был этот жест. — Макс, — чуть более громко позвал Валтор, — подержи пока. Конь послушно склонил голову в качестве опоры, пока мужчина его седлал. — Котеночек, иди сюда, — Блум чуть ли не ойкнула, когда всего одним движением руки, Валтор легко подхватил ее, усаживая в седло, постоянно придерживая и не отпуская ни на секунду. Что-то проверил, закрепил, и остановился, крепко сжимая маленькую руку, заглядывая льдистыми глазами в мутные голубые, и нежно пробежался пальцами вдоль тонкой ножки, от колена до бедра. Даже сквозь длинное платье с не одной юбкой, Блум почувствовала обжигающий жар его пальцев, который вызвал мурашки по всему телу. — Но! — грозно скомандовал мужчина, ловко запрыгнув в седло. Максимилиан послушно заржал, с трудом сдерживаясь, отказывая себе в удовольствии встать на дыбы и сорваться, чтобы ветер свистел в ушах. Конь тронулся аккуратно, совершенно в неожиданном и непривычном для себя темпе. Блум судорожно вздохнула при первом шаге, вцепившись до побеления костяшек в седло. Ей тоже в некотором роде было непривычно. Но чертовски захватывающе. За переизбытком новых ощущений, она не сразу заметила, в каком весьма "щекотливом", как говорят кисейные барышни, положении она оказалась. Они были слишком близко друг к другу, непозволительно близко. Блум сидела между его широко разведенных ног, да и к тому же прижатая к его груди. Господи, еще и весьма пошлое покачивание в такт! Вот только ее приводило в чувство и оставляло сознание что-то большое и твердое, что прижималось ей в поясницу и вызывало крайний дискомфорт. Дурацкая фляжка! Но все это ничего, так мелкие неприятности по сравнению с тем, что открылось перед ней. Пошли они совершенно по другой дороге, которую Блум еще не успела изучить. Местность, в которой они передвигались, возможно, слишком медленно и осторожно (будто Макс сам одергивал себя и замедлял шаг, стараясь плавно и аккуратно ступать), оказалась очень живописной. Будто своеобразный лес из всевозможных деревьев со всего мира с совершенно разными листьями, разными оттенками и формами. Изумрудными, ярко-зелеными, темно-зелеными, желтыми. Повсюду были цветы, деревья с наливными плодами всевозможных фруктов и лозы, словно дикий, нетронутый человеком волшебный сад. Пение птиц, их щебетание, ласкающее слух. — Тебе нравится, милая? — его руки сомкнулись на ее животе, а горячий шепот с легкой хрипотцой действовал крайне странным образом. Блум ничего не ответила, возможно, ей не хотелось разрушать ту магию, которым было пропитано это место. Этот лес и дивный сад. Однако, отдать ей должное, даже в таком отвратительном состоянии мозги у Блум работают не так уж и плохо, но все же лучше работает ее стервозный характер. Ей категорически не нравилось, что граф так бесцеремонно буквально вжимает ее в себя. Интересно, он специально сильнее водит бедрами, трется своим хвостом? Прошло немного времени и Валтор лишь слегка ослабил крепкую хватку. Блум аж вздохнула полной грудью и, честное слово, стала чувствовать себя намного лучше! Ей даже хватило сил, чтобы сделать нехитрый, но спасительный маневр. Одна рука сжала седло до побеления костяшек, другая аккуратно, но цепко ухватилась за гриву. Дальше предстояло самое тяжелое. Слегка, совсем чуть-чуть отодвинуться от него вперед подальше, ближе к краю седла. Но резко нельзя, иначе этот невыносимый мужчина заметит, и в насмешку, да и для утешения своего самолюбия и превосходства, сделает еще хуже для нее, и хорошо для себя… Фу, как звучит. Она аж поморщилась. Блум начала воспроизводить свой план спасения в действие. Буквально по миллиметру в минуту стала отодвигаться. Она уже внутренне ликовала, что смогла реализовать то, что задумала. Оставалось еще чуть-чуть, и она не будет его касаться ни единой частичкой пышного платья, а, следовательно, и тела. Вдруг раздался громкий ржач. Словно испугавшись, Макс вскочил слишком резко на дыбы, и Блум слабо вскрикнула, зажмурив глаза. Конь стоял так слишком долго, как показалось Блум, а сильные руки крепко сжали поводья. И черт, это так… завораживающе? Однако ее губы сами поджались от досады, все ее результаты были стерты подчистую. Она еще сильнее впечаталась в мужское тело. — Мила, не ерзай, — криво усмехнулся Валтор, сильнее притягивая женское тело за талию ближе к себе, и когда их бедра вновь соприкоснулись, Блум честно, положа руку на сердце, хотела дернуться, но вышло лишь слабое, еле уловимое выгибание спины. Эта до жути сексуальная ухмылка на его безупречном лице стала еще шире, и он склонился к Блум, обдавая щеку горячим дыханием, и едва ощутимо коснувшись губами ее щеки. Максимилиану тоже не понравилась этот показ превосходства графа. Больно натянул поводья, зараза! Только его передние копыта коснулись земли, конь разъяренно заржал, поворачиваясь мордой к другой наглой и довольной, пытаясь укусить того, что, к великому сожалению, вышло весьма плохо, так что оставалось недовольно заупрямиться и забить массивным копытом о землю, поднимая клубы пыли. Дальше Блум не следила. Сердце вдруг пронзило словно тупой иглой, невозможно сделать вдох. Пальцы закололо, будто во льдах. Грудную клетку сдавило склизким кольцом и дерет изнутри, как острыми когтями. В глазах зарябило, завертелось. Блум поняла, что падает. В ту самую пропасть, из которой ее выдернула Маргарет. Только теперь без надежды на спасение. — Тихо-тихо, — удивительно, в извечно холодном самодовольном тоне теперь слышалось беспокойство. Блум даже усмехнулась про себя. Валтор молниеносно схватил падающее в сторону тело, рывком поднимая на себя. Рыжая голова запрокинулась назад, прямо на крепкое мужское плечо, словно тряпичная кукла. Она почти не дышит. И бледнеет на глазах, леденеет. — Макс! — взревел он, и тут, как будто уже не здесь, а где-то далеко-далеко, Блум услышала топот копыт и громкое ржание. — Ускорься немного, Макс! Валтор думал, что ей станет лучше… Черт, да так думали все! Маргарет сказала, что девочка тоскует, и тоска эта сжирает ее изнутри. Сказала бы она об этом раньше — не поверил бы ни за что, да еще бы и снисходительно засмеялся! Однако когда лучшие лекари не смогли опознать ни один симптом, сказав, что девушка чахнет, как часто говорят про нежный пол даже после легкого стресса. А тут… Сердце забилось как бешеное, голос в голове орет и приказывает: «Быстрее!». Он не может этого объяснить, почему так поверил словам Маргарет, вернее не так, почему море стало для него навязчивой идеей? Он словно раб своих инстинктов. Не-ет. Не инстинктов, а разума. Свою сознательную жизнь Блум провела в море. Ее забрали и, как бы она ни храбрилась, ни хорохорилась, — все равно у нее нежная женская душа, более чувствительная, сентиментальная. И как бы ни отрицала, это психологически на нее повлияло. Новые люди, совершенно иного круга, иная обстановка, все совершенно иное. Ком беспорядочных мыслей, как в бреду, словно кто-то зазывает своей песней...

***

Темно. Пусто. Как в душе, так и перед глазами. Нет ни цвета, ни запаха. Ни звуков. Может, это и есть покой? Покой… Так заманчиво… Нет. Ни черта это не покой! Чувствует! Она все чувствует! Этот бешеный жар, эти огненные языки пламени, сжирающие каждую клеточку ее плоти! Больно, как же больно! Адский крик, исполненный боли, страданий и мучений, отвратительно впился в уши, который зазвучал еще более громко, еще более настойчиво. Ее скукожившееся в огне сердце вновь сжалось и больно стукнуло по ребрам, отдаваясь барабанами в ушах. Сначала мысли быстрой лентой проскользили в ее голове, заставив Блум встрепенуться и замереть. Сердце вновь больно сжалось вплоть до тошноты. Потом мыслей не осталось. В уши с новой силой резко врезается крик, но уже совершенно иной. Гневный, низкий голос, сыплющий проклятия, сочившийся ненавистью, презрением и нечеловеческой злобой. Животный рев. Он словно подначивал ее все бежать и бежать, и Блум бежала, бежала настолько быстро, насколько только могла. Было больно, неудобно, очень некстати заныла спина, ступни как будто резали ножом. Ей тяжело дышать, она жадно захватывала воздух, не останавливаясь, и чуть ли не выплевывала легкие. Все сжало, все сдавило, все горело и пылало, словно ее сжигают заживо. А голос все сильнее оглушительно громко закричал с новой силой. Потом еще и еще… Блум остановилась, бешено озираясь по сторонам. Ей казалось, что ее глаза настолько широко раскрыты, что чуть ли не выпадают. — Черт! — взревела она куда-то в темноту, чувствуя, как ее раздражение начало нарастать от ее беспомощности. Она крутилась в разные стороны, вертелась, а нечеловеческий ор все нарастал, буквально сводя ее с ума. Он доносился отовсюду. Он был везде! Громко… Слишком громко! Не выдержав, Блум захотела зажать уши, но отчего-то не получилось, что-то громко лязгнуло, зазвенело до крови из ушей. Голова, голова, голова! Лопаются перепонки! Началась адская неразбериха. Резкие и ослепительно яркие картинки быстро замелькали перед глазами, молниеносно и беспорядочно одну сменяя другой вместе с дикими воплями. Серебро. Золото. Огонь. Крики. Красное. Синее. Зеленое. Пламя. Горячо. Скорее! Блум поняла, отчего она не может пошевелиться. Дико и судорожно начала разглядывать себя. Скованная по рукам и ногам, от каждого движения громко звенят цепи в ее тщетных попытках вырваться из адского огня. Но ничего не получается. Она горит заживо. В уши новой волной резко врезается адский голос, ор, вопль почти из сорванного горла. И Блум понимает, что это ее голос. Кричит она. Медь. Золото. Огонь. Крики. Красное. Синее. Зеленое. Пламя. Горячо. Это Ад. Самый настоящий, ее личный Ад. Вдруг все замолкло также резко, как и началось, но звон в ее ушах остался и продолжал разрывать перепонки до крови из ушей. Что-то теплое коснулась ее оголенных ключиц. Сильные горячие руки словно успокаивают, но она одна в темноте. Мучительно раздирающий крик сменило странные чувства, которые Блум может сравнить с чувствами при курении опиума. Сознание затуманивается, а все мыслительные процессы находятся в стадии торможения. Создается впечатление, будто каждую клетку организма пронизывают сотни маленьких иголок, и это ощущение дарует неповторимое блаженство. Однако это наслаждение длится недолго, вскоре наступает этап «торможения», наркоман становится неадекватным и неспособным нормально воспринимать окружающий мир. Как и она сейчас. Ее голова раскалывается от обилия ярких красок и резко сменяющих друг друга картинок. Но все это постепенно уходило, стоило ей почувствовать нежные поглаживания по голове и тихий шепот с успокаивающим мотивом, Блум поняла, что все закончилось. Медленно разлепив свинцовые веки, щурясь от яркого солнца, первое, что она увидела — грудь Валтора, к которой он так бережно прижимал ее. — Котеночек… Как ты, — ласково спросил Валтор, заглядывая Блум прямо в глаза. — Милая? — Нормально, — тихо ответила она хриплым стоном. Солнце сильно слепило глаза. В звенящие уши постепенно стал вливаться странный, но знакомый, слишком родной и любимый звук встрепенул ее. Бурлящая пена, размеренное течение умиротворяющее и успокаивающее… Море… Это же море! Бум настолько широко распахнула глаза, будто хотела полностью объять его, убедиться, что это не галлюцинации и не мираж. Нет, это море! Море! Ах, этот соленый запах! Эта кристально чистая лазурная вода с задорными солнечными бликами! Эта божественная прохлада, которая обволакивает твое тело с ног до головы. Солнце палит, и так хочется в этот прохладный омут броситься с головой. Пробежать голыми пятками по белоснежному песку… Блум возбужденно заметалась. Глаза бешеные, дыхание учащенное. Ей нужно туда! Срочно! Туда! — Котеночек, — Валтор, кажется, сам опешил от такого рвения. — Осторожно, не нужно спешить, — руки его плотнее сомкнулись кольцом на ее талии, удерживая плотнее, чтобы не дай Бог не навернулась. Блум чуть ли не заскулила, опять завертелась с новым рвением. Да настолько, что мужчине пришлось приложить некоторые усилия. Однако то, что произошло дальше, вогнало Валтора в ступор, но подарила необычайное наслаждение и удовлетворение. Когда Блум подняла на него умоляющие голубые глазки из-под длинных черных ресниц, и словно маленький умильный ребенок, которому что-то очень сильно хочется, чуть ли не захныкала с трясущимися губами, вскинув брови трясущимся домиком. — Я вас никогда ни о чем не просила, — жалобно начала она дрожащим голосом. Мужчина даже напрягся, казалось, еще чуть-чуть, и по бледной щеке скатится крохотная бриллиантовая слеза. Валтору пришлось стиснуть челюсти до такой степени, что по прекрасному лицу забегали желваки. — Пожалуйста… — добила она его слабым голосом. Господи, ну что за женщина! Кажется, Валтор видел ее в любом образе. Но от этого у него аж намереваются забегать мурашки. Не дай Бог она заплачет, он ведь… не устоит. Валтор даже иронично усмехнулся сам себе, прикрыв глаза, осознавая, как легко и плотно она вьет из него веревки. Снисходительно усмехнувшись, мужчина тяжело вздохнул, смотря на это рыжее чудо. Все так же придерживая Блум, Валтор ловко соскочил с коня и протянул ей руки с извечной ухмылкой на губах: — Иди сюда, милая. Блум уже ни на что не обращает внимание, рассудок будто затуманен. Она сама подалась к нему, сама чуть ли не запрыгнула на него. Для полной картины ей только виляющего хвоста не хватает. Только она коснулась мягкого песка, мужчина ей был уже не нужен, отчего тот что-то рыкнул, пытаясь ухватить ее за руку. Но все бесполезно. Как говориться, если женщина решила, значит, женщина решила, и ее ничто не может остановить. Вот и Блум, несется со всех ног, утопая в песке, чуть ли не заваливаясь, сзади за ней бежал Валтор, также проваливаясь в песок и выражаясь весьма не лестными словами. А морская белая бьющаяся о берег пена уже совсем близко. Чуть-чуть, еще совсем чуть-чуть… Неряшливо скинув по дороге туфли, которые, к слову, ловко и точно заехали Валтору по коленной чашечке, отчего мужчина поморщился, гневно рыча, но не остановился, проклиная и это треклятое море, и дурную дикарку, и даже Маргарет (ну почти). И только Максимилиану было очень и очень весело. Будто в насмешку скакал непринужденно, явно посмеиваясь над графом. Картина весьма красочная. Молодая красавица бежит, сломя голову, не чураясь, босиком, словно убегает от маньяка. А за ней как раз бежит мужчина, гневно выкрикивая что-то, запинаясь, но упорно преследуя красавицу с явным намерением явно не пожелать хорошего дня. И ко всему этому рядом с ними по белоснежному песку бежит черный конь. Но мы отвлеклись сие великолепный действием, которое, к великому сожалению резвого Максимилиана, закончилось в тот момент, как девичьи ножки коснулись прохладной влаги спокойного моря. С ее губ сам вырвался вздох облегчения и неимоверного наслаждения. От ее стоп прохлада словно лента прошлась до самых кончиков пальцев ее рук, до кончиков огненных волос. Ее тело, словно змея сбросила шкуру, сбросило свинцовую тяжесть. Стало так легко-легко, что стоны наслаждения было просто невозможно сдержать. Умиротворение, спокойствие и благодать. Глаза ее спокойно прикрыты, голова расслабленно запрокинута. Плевать на дорогое платье, плевать на все! Блум словно оживала, пробуждалась от глубокого сна. Расцветала, подобно цветку. Кожа перестала казаться такой болезненной, такой бледной и прозрачной. Пальцы перестали дрожать. От нее вновь повеяло величественной гордостью. Губки постепенно наливались цветом дикой вишни, а волосы, кажется, стали пышнее и гуще. И все это настолько прекрасно, что у Валтора перехватило дыхание от такого зрелища. В болезненной хрупкой девушке что-то начало меняться. Возможно, внешне не было настолько заметно сие, однако внутри что-то защелкало. Мужчина и сам не заметил, как губы его растянулись полуулыбке-полуухмылке. И, что говорить, на прекрасном лице наконец отобразилось облегчение. Расслабились брови, скулы, лоб, исчезли беспокойные глубокие хмурые морщины. Однако в следующее мгновение, произошло то, что Валтор совершенно не ожидал. Мужчина еле удержал себя, чтобы не раскрыть рот, когда эта… дикарка (а по-другому и не скажешь), раскинув руки звездочкой, взяла и… упала в воду! — Блум! — взревел мужчина, кидаясь в воду прямо в дорогой кожаной обуви. Да кому сейчас она важна! Какого же было его удивление, когда он увидел чуть ли не мурлычущее от удовольствия выражение лица. У него аж лоб заныл, настолько сильно брови его подпрыгнули вверх. Он уже хотел начать вытаскивать эту дурынду из воды, как вдруг: — Дайте мне полежать так пару минут… — лениво протянула она, почти спускаясь на шепот. Вот тут Валтор почти выпал из реальности, и даже пытался себя ущипнуть. Она серьезно сейчас? Пытаясь прийти в себя, мужчина с явным непониманием происходящего, слегка нахмурившись, следил за Блум, словно увидел рыбу с двумя хвостами. Но дальше больше. Что-то кряхтя себе под нос, Блум начала подниматься, что выходило с некоторыми усилиями от отяжелевшего платья, начала карабкаться к большому гладкому камню в вводе, чуть ли не запинаясь. Валтор настолько был поражен этим странным зрелищем, что не мог отвести глаз ровным счетом, как и сделать хоть какой-то шаг. А Блум, тем временем, довольная как кошка, уселась, что-то счастливо бурча себе под нос с широкой улыбкой. Сложно передать, насколько опешил Валтор. В голове мелькали весьма странные мысли, что он сошел с ума, она сошла с ума. В общем — здесь собрались явно нездоровые люди. Еще и Макс как будто с катушек слетел, начал оттаскивать его за камзол, вцепившись в него зубами, да так упорно, мощными рывками, что мужчина просто не смог не попятиться назад. Конь фырчал, ему тоже давалось это с большим трудом, но все же у него получилось вытащить мужчину из воды и усадить графскую задницу на песок. — Ты хоть что-нибудь понимаешь? — устало спросил Валтор у своего друга, потирая переносицу большим и указательным пальцами. Максимилиан только фыркнул, забавно усаживаясь на пятую точку рядом с мужчиной. — Засранец, — замучено выдохнул мужчина, нахмурив брови, — ты зачем меня так утащил? Тут же не видно эту ненормальную? А если волна? Ты вообще видел ее бледность? Конь внимательно слушал мужчину с видом ярого знатока, даже подфыркивал и будто бы кивал на правильные вещи. Но когда Валтор, гневно рыкнув, вновь попытался встать, еще и добавив весьма нелестную фразу про шашлык, если тот будет ему мешать, Макс, грозно заржав, под стать рыку Валтора, легко и непринужденно шибанул его передним копытом по бедру.

***

Сердце Блум заколотилось так сильно, что она даже не сразу смогла набрать в руки морскую воду. Ей показалось, что она пахнет болотной тиной, какой-то странной, тошнотворной травой. Блум стала брызгать морскую воду на лицо кончиками пальцев. Отвратительный запах травы стал таким сильным, что из ее глаз хлынули слезы, и она стала растирать морскую воду со лба по щекам. Лазурная вода скользила по ее коже и, казалось, быстро испарялась с тихим шипением. После нескольких растираний Блум посмотрела в кристальное море, как в зеркало, и слегка приоткрыла губы в немом вздохе. Она закрыла глаза, затем снова посмотрела и буйно расхохоталась. Полупрозрачные грязно-рыжие брови запылали, словно в огне, прочертив ровную дугу над голубовато-синими глазами. Исчезли желтые тени на висках и мелкие крапинки в уголках глаз, которые, казалось, всегда были нахмурены. На щеках у нее ровный румянец, лоб белый с легким оливково-бронзовым оттенком, а огненные волосы сами по себе завились на концах. Огненная дьяволица, дико хохочущая, скалившая белоснежные зубы, смотрела на Блум, которая еще совсем недавно выглядела бледной и исхудавшей. Нахохотавшись, Блум выпрыгнула из надоедливого платья, которое довольно легко сползло с нее одним рывком, и принялась зачерпывать ладонями холодную воду и сильными мазками втирать ее в оголенную кожу. Она сразу же стала розовой и засветилась оливковым цветом. Затем, мгновенно, словно из ее мозга вытащили иглу, затихли виски, окрепли мышцы ног и рук, и тело Блум начало терять вес. Она подпрыгнула и повисла низко над водой. Трение изменило не только ее внешность. Теперь она чувствовала, как радость бурлит в каждой частичке ее тела, и это было похоже на пузырьки яблочного сидра, приятно покалывающие изнутри. Блум почувствовала, что она свободна и свободна от всего. Появилась одна навязчивая мысль, как будто ее кто-то зовет, тянет наверх, в воздух, подталкивает своим мелодичным голосом и тихим боем в барабаны. С совершенно облегченной душой Блум взлетела в воздух. Было так легко! Она мельком посмотрела вниз, но девушка была одна на пляже, да и вообще сложилось такое ощущение, будто здесь нет ни души! Ни надоедливого графа, ни Максимилиана — никого! Свободна! Свободна! Безудержно хохотала она. Сквозь облака, словно чайка, цепляющая водную гладь крылом. А высокий дворец все дальше уплывал от нее. Несколько раз Блум даже прикасалась подушечками пальцев к морской глади, и смеялась. Она летела и летела, туда, ближе к горизонту, оставляя за собой и особняк, и берег. Внезапно ударил колокол на вставшем на ее пути корабле. Прицелившись, чтобы не задеть паруса, Блум словно вынырнув, взлетела выше. Корабль внизу накренился набок и затонул, поглощенный морской пучиной . Когда Блум снова дернулась вперед с новой силой, море под ней покачнулось, замелькав еще быстрее, почти слившись в одну голубую атласную ленту, которая внезапно появилась над ее головой, а под ее ногами засияло яркое солнце. Поняв, что она перекувыркнулась, Блум вернулась в исходное положение и обернулась, заметив, что солнце тоже почти исчезло. Позади нее на горизонте появилось ровное розовое свечение. Затем и оно в одно мгновение исчезло. И над ее рыжей взъерошенной макушкой проплывал желтый диск полной луны, а под ней простиралась атласная лента океана. Волосы Блум стояли длинной растрепанной копной, но все равно лунный свет делал ее похожей на завораживающую мраморную скульптуру, с которой просто невозможно оторвать глаз. Что-то резко задрожало внутри, командуя "Сворачивай!", и с диким, заливистым смехом она проделала легкий маневр. Вскоре голубая лента под ней прервалась, и Блум полетела над зеленым и весьма странным островом. Это была словно насыпанная зеленая гора, усеянная редкими скалами среди гигантских сосен и пушистых елей. Она летела над их быстро мелькающими вершинами, утопающими в лунном свете. Блум почувствовала, что морская вода снова близко и что полет ее скоро закончится. Сосновый лес расступился, и Блум бесшумно полетела над грубым обрывом. Совсем рядом грохотал и ревел водопад. Внизу пушистый сосновый лес расходился кругом, и океанские волны плескались о берег. В воздухе висел густой туман, плотно клубясь, словно его можно было потрогать, цепляясь за кусты и поглощая гладкие стволы сосен. В круге густых деревьев виднелся яркий костер и завораживающе двигались в танце фигуры. Блум показалось, что оттуда доносится грозная, но завораживающая музыка барабанов. О, это место было слишком знакомо Блум! Она спрыгнула с обрыва и быстро спустилась к кромке воды. После воздушной гонки ее манила вода. Блум разогналась и с головой нырнула в море. Ее светящееся тело вонзилось в воду, как стрела, подбросив толщу разлетающихся брызг воды почти до самой луны. Рядом с Блум никого не было, но она слышала плеск и фырканье из-за гладкого камня, что находился на совсем небольшом расстоянии почти у самого берега. Блум медленными величественными и гордыми шагами вышла на берег. Пока она плыла, ее тело начало нагреваться. Она не чувствовала никакой усталости, но не могла в полной мере насладиться этим чувством. Когда послышалось более настойчивое сопение, а фырканье стало приближаться, из-за того самого камня вылез какой-то голый толстяк в одном жабо и с огрубевшей чешуей на коже, будто речные мидии. От него пахло речной слизью и тиной. Подошвы его ног были грязными, и казалось, что он обут в сапоги. Пухлый бугристый живот был вздут и, кажется, икал отдельно от туловища, а от небритой пасти исходил запах бренди и рома, смешанный с мутным запахом реки. Толстяк уставился на Блум, будто приглядываясь, а затем весело воскликнул, расплывшись в склизкой широкой улыбке: — Это ее ли я вижу? Люсьена, солнце, ик! Такую форму невозможно принять ни за чью другую. Могу я еще раз поздравить тебя с очередным вдовством? Ты отравила своего мужа, сука? Боже мой! Так рад! Так рад! И ты здесь! — тут он полез здороваться и целоваться, выкинув руки вперед вместе с языком. Блум отступила, приподняв хмурую бровь, и с достойным выражением лица ответила: — Пошел ты к чертовой матери. Какая я тебе Люсьена? Ты смотри с кем разговариваешь, сукин сын, — а дальше добавила скверное ругательство, готовая разразится диким хохотом. — Опять напилась, лягушка болотная? Это поразило толстяка и даже отрезвило до последнего сдавленного пьяного ика. Он вмиг подобрался, отпрянул назад, и глаза его расширились, вылупились, чуть ле не выпадая. — Ой, — воскликнул он тоненьким голосом, — простите меня, прекрасная Госпожа Блум! Владычица всех вод, морей и океанов, я ошибся. И это вина рома! Черт его побери! — Но-но, — Блум угрожающе подняла голову, и толстяк зашипел, словно у него вот-вот лопнет пузырь в горле. Он падает на одно колено как подкошенный, поправляя жабо, кланяется и бормочет мешанину фраз на разных языках, чепуху о временах, что болото его уже так не ценится, что претендуют на него, а он какой хороший, отстаивает свою территорию и планирует расширяться, и про бренди вместо рома, что бес его дернул так сказать на святой напиток, и про то, что он подавлен грустной ошибкой. — Иди оденься, сукин сын, — рассмеялась Блум. — Да проспись, пьянь болотная. Видя, что Блум не сердится, толстяк радостно смеется и произносит жгучую речь о том, что причина, по которой он сейчас без штанов, в том, лишь потому, что по рассеянности своей оставил их на реке Темзе, где купался с одной пампушкой-хохотушкой речной русалкой, и что он сейчас же плывет туда, и, поручив себя расположению и покровительству, начиная отступать назад, вдруг поскользнулся и упал задом в воду. Но даже падая, он продолжал выражать свою радость и преданность с широкой улыбкой на лице. Блум же, под дикий хохот, полностью вышла из воды, ступая по мягкой посеребренной лунным светом траве. Как только Блум оказалась на земле, барабанный бой стал еще более интенсивным. Языки голодного пламени ярко-оранжевые, почти ядовито нещадно сжирают, поглощают без разбора. Искры вспыхнули, поднимаясь столбом в темнеющее небо прямо к ярким звездам. Под длинными растениями, свисающие словно дивные цветуще серьги, в несколько рядов уселись люди, как можно подумать издалека, однако, если подойти ближе, так что яркий огонь красными бликами освещал их лица, можно было бы ужаснуться: щупальца вместо рук, вместо кожи ракушки и рапаны, прилипалы и иные морские гады. Изуродованные тела, иной раз с пробоинами в черепе, груди, все в морской соли, водорослях и с бледно-зеленым оттенком кожи. У кого-то акулья голова, у кого-то клешни. Эти чудовища сидят, смыкая круг, набивая монотонную мелодию в свои мокрые барабаны. Гости прямиком с Голландца. У костра, в более маленьком кругу танцуют ритуальный танец морские нимфы, с прозрачной светящейся кожей и длинными волосами, не стесняясь мокрых ночных рубашек, соблазнительно облепляющих все изгибы прекрасных тел. Вот одна из них — Кето, в Греции ее называют богиней морской пучины, а также чудовищ, обитающих в этих пучинах. В некоторых вариантах легенд Кето сама была чудовищем глубин, и это отчасти правда. Длинный, напоминающий змеино-акулий серый хвост был отброшен с выходом на сушу, что делает она довольно редко. Длинные черные волосы прикрывали пышные бедра, однако в ритме ритуального танца не смогли прикрыть крупные горошины груди, отчетливо проступающие сквозь влажную сорочку. Или же вот другая женщина, которую в далекой-далекой и неизвестной стране Японии зовут Нуре онна — морское чудовище с головой женщины и телом змеи, которое охотится по берегам морей и рек в поисках людей, чтобы прокормиться. Их изображают весьма неприглядными или жуткими старухами, смело вам могу сказать, что это ложь. Молодая красавица, красавицы из далекой страны, кружатся в танце на своих стройных ножках, щиколоткам которых может позавидовать любая. Это место полнилось нечистью. Здесь и ундины, духи водной стихии, похожие по своим качествам на русалок. Завлекают путников своей красотой и пением и безвозвратно уносят в глубины, и обычные русалки, которых в каждой части света зовут по-разному (например, в Шотландии их называют «Мерроу», в германо-скандинавских странах — «Никсы», этот список можно продолжать бесконечно), и водные нимфы, и иные морские ведьмы, ну и, конечно же, сирены. Адаез, красавица с черными как смоль кудрями, и зелеными сверкающими глазами, чья кожа была немного смуглее остальных сестер, всегда отличалась дерзким и резким характером. Однако сейчас эта прекрасная девушка, в ночной мокрой сорочке, соблазнительно облепляющей нагое тело, подчеркивая твердые коричневые горошины сосков, больше походила на разъяренную оскорбленную фурию. Резкое движение, плотно сжав губы в тонкую линию, и первая капля крови упала на дно бокала, огромной изогнутой раковины, украшенной белоснежным жемчугом, рубинами глубокого винного цвета, насыщенными зелеными изумрудами, сапфирами, а по бокам словно бусами и ожерельем свисали кристальные слезы бриллиантов. Однако брови Адаез жалобно взмылись всего на мгновение, когда желтовато-зеленые глаза встретились с благодарными голубыми. Дерзкая русалка поторопилась передать бокал следующей, поспешно отворачиваясь и смахивая покатившуюся хрустальную слезинку, возвращаясь в ритуальный танец. Следующая бокал приняла Изабель, чьи темно-синие глаза утягивали, точно морская пучина, сверкали сквозь белокурые длинные пряди. Ах, эта чувственность, эта женственность испарилась, проявляя яростные черты Медузы Горгоны. Острые зубы заблестели в жутком оскале, который она тут же поспешила скрыть, а предательские слезы сдушили горло. Резкое движение изящным серебряным ножом с резной ручкой, где красовался насыщенны темно-синий королевский камень. Еще одна капля на дно кубка. Каталина, смотря сквозь каштановые пряди шелковых волос своими яркими насыщенными зелеными глазами ведьмы, проделала то же самое, что-то шепча и вновь ворвалась в ритуальный танец, будто от этого зависела ее жизнь. Омелия, самая застенчивая из сестер, решительнее всех полоснула ножом по ладони, с усилием и смелостью и желанием дать Блум как можно больше. Серебристые волосы Мариты вспыхнули, подобно вознесенному к яркому небу мечу, не осталось ни следа от той романтичной натуры. Так продолжалось до тех пор, пока кубок не наполнился кровью до самых краев. Блеск ножа — головокружительный танец. Осталась последняя капля… Под воинственный участившийся в несколько раз бой барабанов, твердыми шагами не идет, а плывет — вожак. Селина. Губы напряжены, сегодня от взгляда Блум она не расплывалась в доброй и нежной улыбке. Прекрасное сосредоточенное лицо красавицы заострилось, заиграли желваки, казалось, прикоснись к щеке, к скуле — непременно порежешься, словно об острый морской камень. Внешне королева оставалась спокойной, величественной и гордой. Но, как сказала в последнюю встречу сама Селина, они чувствуют. Все чувствуют. Эта адская боль, с которой ходит Блум, эти мучения до полусмерти… Всегда хладнокровная Селина теперь больше походила на яростную ведьму, обозлившуюся на весь свет. Дьявольские огни вместо глаз, сияющие ярче звезд на небосклоне, ярче полной луны в самую черную ночь. Волосы цвета расплавленной меди стали ярко-ярко красными, то ли действительно, то ли ее аура настолько горела и пылала яростью и решительностью, сжигая все на своем пути вместе с пространством. Обида. Злость. Ярость. Жалость. Боль. Сожаление. Они чувствуют. Все чувствуют. И поэтому отдают ей все свои силы, что обычно делала сама Блум для них. Отдача обещает быть колоссальной, вплоть до измождения. Да и черт с этим! Главное — сестрица Блум… Глаза в глаза. Блум словно от одного дьявольского взгляда подпитывается их жизненной силой, их энергией. Селина высоко занесла лезвие над головой. Барабаны усиленно застучали. Резкое движение вниз и рубиновая яркая капля стекает по белоснежной влажной коже, по локтю, по костяшкам и, зависнув на последнем пальце сжатого кулака, громко булькнула в кубок. Королева, взяв раковину двумя руками, занесла его над головой, поднося его к мраморным лунным лучам, что-то яростно зашептав на странном языке. Ветер заревел, волнуя море и листву, создавая уникальный звук, сливающийся с многочисленным шепотом и боем барабанов. Острые клыки проступали сквозь хищный оскал, а голоса звучали все громче и громче. Все стихло также быстро и неожиданно, как только величественным жестом Селина опустила драгоценную раковину, прошипев всего одну фразу. Нос ее сморщился так, что подрагивала верхняя губа. Легкое движение мраморной руки и белоснежная жемчужинка булькнула на дно. Все зашипело, искрясь рубиновыми брызгами. Настала тишина. Не проронив ни слово, Селина с трепетом и осторожно поднесла бокал к Блум, почтительно склонив голову, будто подталкивая, и вот тут ее руки едва уловимо дрогнули. В глазах защипало от переизбытка чувств, которые обрушались на нее как сугроб на голову, такие же жгуче-холодные, неприятные, от которых начинает бросать в безудержную дрожь и ярость. Селина чуть ли не вздрогнула, подняв свои прекрасные глаза, как только почувствовала едва ощутимое прикосновение холодной руки к ее щеке. И настолько это было трепетно, настолько нежно и любимо, что русалка захотела прильнуть с таким же трепетом и любовью к розовым губам. Весь этот ритуал был устроен для Блум и только для нее. Прием ей оказан был самый торжественный и почтительный, как Королеве всех морей и океанов. Прозрачные русалки, ундины, остановили свой хоровод над морем и начали выходить с крайне необычными водорослями в руках. Нагие морские ведьмы, выскочив из цветущих серьгами кустов, выстроились в ряд и стали приседать и кланяться придворными поклонами. Кто-то с крабовой клешней на одной, и щупальцем на другой, подлетел и припал к руке, осведомившись о том, хорошо ли купалась Госпожа, и предложил отогреться у костра. Блум так и сделала под участившийся бой барабанов. Вокруг нее вновь завертелись девушки и девицы в ритуальном танце. Клешнерукий поднес ей бокал с зельем, она выпила его залпом, не проронив ни капли, жадно глотая еще и еще, и сердце ее сразу согрелось. В воздухе раздался свист, вой дикого ветра, поднялись высокие волны, что-то бумкнуло в чистом небе, словно гроза. А Блум разразилась ведьминским жутким хохотом удовольствия, отчего кровь могла застыть в жилах. Затем, все стали растворяться. Русалки и нимфы доплясали свой танец в лунном свете и растаяли в нем, Клешнерукий почтительно поклонился, и был смеющейся Блум допущен к руке. Все завертелось, закрутилось. Дикий ветер вновь завыл. Блум словно подхватили с силой. Ее ноги оторвались от земли, а чувство, будто ее подбросили. Словно сплошная лента замелькала перед глазами. Было тяжело сделать даже вздох. Вновь резкий толчок, и Блум с шумом глотнула воздуха, распахнув горящим адским пламенем яркие голубые глаза. Грудная клетка ее сама подалась вперед, словно вырываясь из железных пут, всплывая наверх. Вот оно, то самое долгожданное удовлетворение. Чувство насыщения, утолившее сжирающий изнутри голод. Спокойствие и умиротворение окутывает ее теплой приятной волной, ведь море — это место, где она чувствует себя полноправной хозяйкой. В нос одурманивающе бьет головокружительный запах морской соли… Блум довольно прикрывает глаза, и тихий смешок слетает с ее растянутых губ, когда резкий, но до приятного мягкий и теплый поток ветра колышет ее волосы, словно гладит, играется с огнем. — Блум, — раздался грозный рев Валтора из-за скрывающих ее камней, явно не предвещая ничего хорошего. — Две минуты прошло. Выходи или я сам выволочу тебя насушу! И Блум переменилась в лице. Не кардинально, но уголок губы резко взмылся вверх, растянувшись в ухмылке. Она сузила глаза, смеясь ими громче голоса. Плавный змеиный наклон головы, самодовольно вскинутые брови, по-лисьи хитрый прищур, из-под густых ресниц которого смотрят черные-черные глаза, в глубине зрачков которых блеснули яркие искры дьявольских огней. Эти жуткие глаза не может вынести обычный человек. Становится по-настоящему страшно, жутко, неприятно и дискомфортно настолько, что сразу же пытаешься отвести взгляд лишь бы не встречаться с жуткими, дьявольскими глазами настоящей ведьмы. Пристальный взгляд неприятно пронизывал, выворачивая наизнанку, давя, как хитрый с вытянутым зрачком змеиный на обреченную, загнанную в угол жертву. От них кидает в дрожь, подкашиваются коленки и трещат зубы. Такое ощущение, что они проникают внутрь тебя, переворачивают и перемешивают органы вместе с липким страхом, обгладывающим каждую косточку ребер. Это было ее пробуждение.