Жемчужина морей

— Ох, ну наконец-то! — защебетала Маргарет, всплеснув левой рукой намного эмоциональнее, да настолько, что пламя свечи в небольшом золоченом подсвечнике с длинной резной ручкой, узор которой нельзя было разглядеть в темноте, хотя было заметно, насколько этот подсвечник изящный и явно дорогой, ручной работы, всколыхнулось тусклой оранжевой полоской, едва не потухнув. Маргарет явно была обеспокоена, круглое пухлое личико, подсвечиваемое тусклым дрожащим огонечком, подрагивало отнюдь не от свечи. Женщина явно причитала, неслышно шевеля губами и то и дело всплескивая руками. Маленькими, но быстрыми и даже шаркающими, дабы не упасть, шажочками уже спускалась с мраморной лестницы. И это было настолько умильно, что Блум не смогла удержать на месте едва заметно подрагивающих вишневых губ, уголки которых едва заметно подпрыгнули, расплываясь в мягкой улыбке. Только представьте. Причитающая Маргарет уже в чепчике и ночном платье, плечи которого покрывала коричневая теплая вязаная шаль, семенила к ним в тапочках, держа в ручках маленькую свечку, в которой, собственно, и не было нужды, ведь за ней едва поспевали служивые графа с более массивными подсвечниками, больше похожими на факела, свет которых и сжигал бархат ночи, и главный конюх с другой стороны, тоже в годах, но мужчина видный, вон как бежит, опережая молодых подопечных, дабы подать Маргарет руку, следя за ней сквозь нахмуренные густые седые брови своими острыми слегка мутноватыми в силу возраста глазами, и тоже причитая себе под нос по забавной старческой привычке. В последнее время, женщине было, мягко говоря, не очень хорошо. Ох, столько переживаний для сердца в ее возрасте чрезвычайно вредны. Настолько она переживала и нервничала, что начала принимать свою травяную настойку лаванды, дабы успокоить свои расшалившиеся нервы. Поругалась с одними, покричала на других, отчитала третьих, чуть ли не доведя до слез, и только Аллан, тот самый видный и крепкий мужчина, несмотря на свой возраст, выслушивал спокойно все ее нападки, терпеливо ждал, поглаживая аккуратную бороду, когда Маргарет выговорится, проругается и забавно пробурчится. И не отходил от нее ни на шаг. А в мужских глазах — доброе снисхождение, даже заботливое. Взгляд у него глубокий, мудрый, в котором читалась мужская выдержка и спокойная мысль: «Женщины, что с них взять». Сердце кровью обливалось от одного взгляда на Маргарет. Как же она переживала сегодня! Господин увез девочку в ее-то состоянии так далеко! А если ей станет дурно? Если она упадет, упаси Господь, потеряв сознание?! Нет, Маргарет даже думать об этом боялась! Вот и сегодня приняла свой настой, от которого слегка, совсем немного поклонило в сон, но она все-таки позволила Аллану проводить себя до комнаты, более того даже немного похозяйничать, взбить подушки, зажечь свечи, принести горячий травяной чай. И сморило бы ее однозначно, если бы не каждый шорох, заставляющий ее подрываться к окну уже в ночном одеянии. — Господин, ну что же вы так поздно?! — затараторила она, осуждающе покачивая головой, выдергивая руку из крепкой хватки седовласого мужчины в годах. — Девочке покой нужен, а вы? Вы вообще видели, который час? В это время все девочки должны быть хотя бы дома! — Все хорошо, Маргарет, — с теплой улыбкой растрогано прервала ее тираду Блум, слегка склонившись к женщине прямо в седле. Услышав бодрый голос Блум, брови Маргарет взметнулись высоко вверх домиком, а подрагивающие губы сложились удивленной буквой «О». — Моя ж ты деточка! Слава Богу! Ох, и не знала уже, что думать! — женщина настолько растрогалась, что не смогла сдержать чувственного порыва обнять настолько крепкими объятиями, насколько только способна. А Блум, казалось, даже перестала дышать. Дыхание попусту сперло от подобного проявления… нежности и тепла. Домашнего… Признаться стыдно, но иногда, совсем иногда, ее распирало от жгучего любопытства. Какого это, когда тебя ждут? Тревожатся, когда ты одна гуляешь по ночам и, смешно подумать, без присмотра и сама по себе. Особенно Блум размышляла и фантазировала об этом, когда была совсем маленькой. Тебя, конечно поругают, но исключительно ради приличия, а потом накормят вкусной горячей едой, которую приготовили незадолго до твоего прихода… — Ах! — вдруг воскликнула Маргарет, а брови ее взмыли вверх еще больше, а глаза широко распахнулись. — Холодная какая! — спохватилась женщина, прикасаясь то к руке Блум, то к шее, и даже к носу, отчего Блум непроизвольно напряглась, насторожилась вся и замерла с широко распахнутыми глазами от совершенно не привычных и довольно-таки странных манипуляций. Боже, и как ей реагировать? — Да ты вся дрожишь! Господин, да что же это такое? — а тут уже Валтор стал изображать из себя каменную статую, ибо прекрасно знал, когда Маргарет на взводе, ее не то, чтобы ни чем не остановить, слово нельзя вставить! Маргарет часто задышала, бровки ее гневно свелись к переносице, а свободная рука воинственно уперлась в бок. Валтор смотрит на эту женщину, а сам чувствует как левый уголок его губ непроизвольно тянется вверх в добром смешке. Подумать только, Маргарет отчитывает его как провинившегося юнца, пообещавшего вернуть дочурку со свидания до первых сумерек. — Быстрее в дом! Греться! Немедленно! — заторопилась Маргарет. — А вы чего стоите?! — обернулась она на вмиг вытянувшихся гвардейцев, гневно развернувшись на пятках, продолжая упираться свободной пухлой ручкой в бок, и даже слегка наклонилась вперед. — Марш горячую ванную набирать! Да поживей! — несмотря на то, что это совершенно, мягко говоря, не по их профилю, но спорить с женщиной не у кого не возникло даже мысли. Мужчины отдали честь и трусцой скрылись в стенах дворца, четко исполняя приказ. Признаться честно, они жутко боятся гнева этой женщины. Казалось перед ней каждый чувствует себя малолетним нашкодившим мальчуганом, которого сейчас непременно начнут трепать за ухо, как в детстве делала мама. Ох, не дай Бог обидеть эту женщину! И дело даже не в гневе графа, который разорвет за нее и глазом не моргнет. Тут дело уже в струнах души и морали, не позволяющей нарушить священное уважение к матери. И все же Маргарет была несказанно рада. Сердце, наконец, перестало бешено биться и колоться, сменяясь привычной плавностью, когда она увидела, насколько Блум похорошела. От бледной болезненной тени не осталось и следа. Яркие губки бантиком цвета спелой вишни вместо сухих, потрескавшихся в бледной линии, глазки засияли словно звездочки, будто на ночном небосводе после развеявшихся грозовых свинцовых туч, когда они кажутся особенно яркими. А волосы лоснились ярким рыжим шелком, озорно вьясь на концах. И Блум вся излучала эту непосредственную задорность. Не девочка, а ягодка! От переизбытка чувств уголки губ Маргарет сами по себе подпрыгнули и растянулись в счастливой улыбке. Хоть она и пошумела, ради приличия разумеется!, радости ее не было предела. Казалось жизнь, излучаемая Блум, передалась самой Маргарет. Она сама почувствовала жгучий прилив сил. Сразу захотелось приготовить что-нибудь вкусненькое, да заварить ароматный и полезный чай, да как накормить ее девочку! Энергия захлестнула ее с головой настолько, что Маргарет, озорно поглядывающая на стоявшего рядом сурового и вытянутого по струнке, словно статуя, гвардейца, хитро заулыбалась и несильно, но все же, с забавным «У-ух!» потрепала покорно и достойно терпевшего мужчину, пока женщина, по излюбленной старушечьей привычке, трепала его за щеку. — Хороший Максик, — в отличие от сурового и непринужденного гвардейца, Максимилиан радушно принял ласку Маргарет, покорно склонив голову и мордочкой как бы подталкивая женщину гладить еще и еще, тычась своим шершавым носом в шею, и, преисполненный удовольствием, гордо пофыркивал, при этом озорно стуча мощным копытом по земле. — Доставил в целости и сохранности. Умница мой! Хочешь яблочко? И в следующее же мгновение послышалось довольное чавканье. Валтор, все еще тихо посмеиваясь, ловко спрыгнул с седла. Конечно, Блум, недолго думая, сделала то же самое, вернее, по крайней мере, попыталась так сделать. Ибо горячие в контрасте с холодной кожей мужские длинные пальцы словно в тисках сжали тонкую девичью талию, не больно, но настолько крепко, что у Блум моментально сперло дыхание, при этом дернув ее обратно, удерживая в седле. Блум зафырчала, изрядно нахмурившись и гневно, то ли на Валтора, то ли на то, что запуталась в длинной влажной нательной рубашке и огромном камзоле. Как кошка дергает лапой. И впрямь как самый настоящий маленький, любопытный котеночек (как бы она на него не плевалась ядом, но ведет она себя именно так! А, как говориться, из песни слов не выкинешь), подумать только, начала сама слезать с Максимилиана, отнюдь не маленького коня! Расшибется, да еще и босая! А она еще и поморщилась, бормоча нечто невнятное и даже нечленораздельное вперемешку с ругательствами, и попыталась перевернуться на другую сторону, еще сильнее запутываясь в камзоле Валтора, полностью пропахнувший ароматом его тела. — И вот спрашивается, за что мне такое чудо? — тихо произнес он, нежно беря Блум как младенца к себе на руки. — Я сама, — огрызнулась она, пытаясь слезть с его рук и встать на землю, при этом еще казаться самодостаточной и гордой. — Ребенок… — с улыбкой в голосе фыркнул Валтор, все равно беря Блум на руки, несмотря на ее несущественные для него протесты. Ох, кто бы знал, чего стоило Блум сдержаться и не вдарить кулаком по его самодовольной наглой морде! Однако… Однако оказавшись в его сильных и теплых руках, которые, казалось бы, могли уберечь ее от всего, даже от падения небес, Блум сама не заметила того момента, как расслабилась, превратившись в бесполезное желе, подрагивающее от холода. Но, если вы думаете, что Блум было приятно почувствовать себя в сильных мужских руках, то глубоко ошибаетесь! Да-да, именно так! Если бы не слова Селины и ее дальнейшие планы по усыплению его бдительности, Блум непременно бы не просто убежала и скрылась в глубоком море, так еще бы и оставила после себя горячий и страстный, как говорится, от всей души горящий пинок под графскую задницу! Поэтому она и расслабилась в сильных руках Валтора. Вернее, так думала сама Блум… Или нет? Черт! Господи, ну почему все так сложно? Хотя нет, почему сложно? Ей просто холодно и отрицать ей нет смысла никакого. Она просто использует его как хорошую и большую грелку. Точно! Блум аж довольно усмехнулась от этой чертовски правильной мысли. Однако моментально усмирила слегка растянувшиеся губы. Даже нахмурилась и гневно задышала, разгоняя волну негодования от кончиков волос до пят. — И чего мы фырчим? — игриво начал Валтор, словно каменная глыба поднимаясь по лестнице твердым и уверенным шагом. Всем своим видом показывает свою силу и превосходство! Ну-ну! От подобной мысли, Блум даже закатила глаза. Мышцы ее сразу же напряглись до твердости камня, да с таким усердием, что она чуть ли кряхтеть не начала. Блум не тешит себя иллюзиями, самооценка у нее что надо, и знает, что и она не пальцем деланная, силушки тоже хватает, как, собственно, и веса каменных мышц. Блум вспыхнула от гнева и негодования, когда вновь услышала его наглый смешок! Она уже серьезно подумывала, чтобы укусить его, да так сильно впиться, чтобы откусить что-нибудь! Но пока она продумывала и прицеливалась к месту своей мести, тело ее расслабилось само по себе, окунувшись в теплое помещение и яркий свет, от которого она едва поморщилась. — Поставьте меня, — тут же потребовала Блум у мужчины. — Как прикажете, госпожа, — съязвил Валтор, бережно опуская ее на пол. Слегка онемевшие после долгого пребывания в одной позе ноги подкосились, и Блум слегка накренилась в бок, но граф своей огромной ладонью ухватил ее за талию, придерживая и ставя обратно в вертикальное положение. — Аккуратней, дорогая. Не хватало, чтоб ты посреди моего замка шлепнулась на пол и сломала себе что-нибудь. — Избавьте меня от вашей заботы, — рыкнула Блум, изрядно нахмурившись и гордо вскинув подбородок. Но Валтора это только рассмешило. Насыщенный, грудной смех, словно раскаленное железо, раззадоривая Блум как красная тряпка быка. — Милая, — сквозь смех начал он, — ты, как минимум, испачкаешь мне дорогой пол, это во-первых, — у Блум аж брови подскочили вверх, а глаза налились кровью. И это твое благородство, Селина?! — А во-вторых, — казалось, Валтор наслаждается ее реакцией. Вон как задышала гневно, крылышки носа то подрагивают, то судорожно сжимаются, — я и так уже тратился на, заметь, недешевого доктора. — А-ах, вот как, — прошипела Блум змеей, плавно склонив голову набок, изрядно оскалившись. Ощетинилась вся, верхняя губа подрагивает, покрывая лицо крупными морщинами, а левый уголок ее губ плавно растянулся, открывая белые зубы, — в таком случае запишите на мой счет в долг, — ядом выплюнула она почти в лицо, с вызовом смотря прямо в глаза. — Как-нибудь сочтемся, — с рычащими нотками проговорила она. И это была явная угроза, не предвещающая ничего хорошего. — Деточка моя, — и только голос Маргарет, раздавшийся совсем рядом, от того, чтобы не вцепится острыми когтями в его наглые смеющиеся глаза, — пойдем скорее! Не дай Бог простынешь! Отдать должное, Блум быстро взяла себя в руки. Брови ее вернулись в исходное состояние, лицо расслабилось, а губы вернулись в строгую надменную линию. Вот только жесткие потемневшие глаза подсказывают Валтору, что месть ее не заставит его долго ждать. Ух, горячая девочка. А он, словно хищник, будет наготове ждать ее удара. Забавно. Блум величественно вытянулась, гордо вскинув подбородок, и развернулась на пятках, не забыв как можно резче развернуться и хлестануть его по наглой морде влажными волосами. Но Валтор даже не поморщился. Наоборот мужчина был спокоен как удав, даже не шелохнулся. Лишь закрыл глаза всего на доли секунды, дабы мокрые волосы бестии не порезали их. Стоял и ухмылялся как мальчишка, достойно вынося ее женские нападки. Что сказать, привык. Вот только если бы другую он со злостью хватанул бы за волосы и поставил извиняться на колени, этот дикий котенок его забавляет, когда выпускает свои острые коготки. И, черт возьми, да он извращенец, раз его это забавляет! Однако он не мог оставить ее детскую выходку без внимания. Едва она сделала шаг, как Валтор цепко хватанул Блум за талию, вбивая в себя вплоть до ее судорожного вздоха. — Сочтемся, милая, — томный шепот опаляет ее ухо горячей волной, распыляя мурашки по всему телу, — вернешь долг до последней капли, вымаливать будешь прощение! Не успела Блум и слово сказать, как этот кабель взял и, представьте себе!, укусил ее прямо у основания шеи! Блум тихо вскрикнула, больше даже от какой-то детской обиды, но не успела она больно пихнуть его локтем в надежде сломать пару ребер, Валтор чуть отталкивает от себя и с тихим шлепкой бьет по пятой точке своей огромной рукой, заставляя Блум чуть ли не подпрыгнуть. А глаза потешно сияют, да и губы настолько растянуты в хищной усмешке, что видны острые белоснежные резцы. Видит Бог, Блум сдерживалась из последних сил. Немного присела, замахнулась, чтобы напрыгнуть на него и разорвать к чертям, но теплая пухлая ручка ухватила ее за локоток то ли поддерживая, то ли удерживая на месте. А добрые глаза наполненные беспокойством, усмирили сияющие гневом потемневшие. — Деточка моя, что-то случилось? — спросила Маргарет, приподняв бровки домиком. Блум пришлось сцепить зубы изо всех сил. А она прямо затылком чувствует, как этот гад стоит и насмехается над ее беспомощностью. Но она бы не была собой, если бы не укусила в ответ. Причем не физически, а морально, что намного хуже для мужской гордости. Губы ее расплылись в самой милой улыбке, насколько она могла изобразить и выдавить из себя, и ответила таким невинным голоском, после чего у Валтора по лицу гневно забегали желваки: — Комарик укусил своим то-оненьким хоботком, — и с лукавой усмешкой, ловко извернув ладонь, указательным пальчиком изобразила тот самый хоботок, который сначала быстро-быстро задвигался, а через мгновение судорожно замер и… обмяк. У Валтора красноречиво дернулась бровь. Сучка! Да она его сейчас импотентом назвала! Взяв Блум под локоток, Маргарет начала уводит ее в ванную комнату, что-то эмоционально рассказывая. Вот только суровые ледяные глаза встречаются с игривыми и довольными голубыми. Но и этого Блум показалось мало. Слегка развернувшись с задористой и победной ухмылкой, эта чертовка начала слегка махать ему, играя пальчиками, оставляя Валтора наедине с самим собой. И ведь знает, что он ей ничего не сделает, пока она спряталась за юбку Маргарет. Идет и, явно довольная собой, словно кошка, опрокинувшая миску со стола или сотворившая иную гадость, с чувством выполненного долга виляет хвостом под пронзительный взгляд ледяных глаз.

***

Маргарет отвела Блум в ванную комнату, которую она еще не видела. Это не просто ванная, а отдельный дворец во дворце! Она настолько огромна, что Блум в изумлении подняла голову. Высоченные потолки, огромная… как же там ее… к-купель… или… черт, да что это? Блум даже подошла к краешку. Вниз идут ступеньки, полностью в воде! Как Маргарет ей потом объяснила — это бассейн. Господи, да у этого мужчины явный комплекс с размерами! Блум думала, что за время, проведенное здесь, она уже привыкла к роскоши. Ан нет! От подобной красоты дух захватывало! Вся ванная была сделана в нежно розовых тонах. Розовый мраморный пол, словно стеклянный, в котором можно увидеть свое собственное отражение. Стены из розового кварца, колонны, а в сам бассейн стекает вода, будто водопад у стены! Блум уже хочется туда запрыгнуть! Этот масштаб можно сравнить только с какой-нибудь лагуной, настолько он был огромен, и, как она потом поняла, достаточно глубокий. Более того, нежно-розовая пена на воде была похожа на пушистое облако! Быстро скинув с себя мокрые тряпки, Блум чуть ли не запрыгнула в воду, но все же аккуратно ступала по ступенькам, медленно погружаясь в воду. Теплая-теплая, почти горячая! Блум уселась и чуть ли не замурлыкав, прикрыла глаза. Вся комната полнилась таким чудным запахом, от которого с каждым вздохом она буквально чувствовала, как расслабляются ее мышцы. Конечно, с изрядным детским любопытством, Блум погрузилась с головой, проверяя глубину, попробовала мягкую невесомую пену впервые в жизни! Да попросту начала играться с ней, как маленькая девочка! И дула на нее, отчего та разлеталась под ее задорный смех, и на голову себе водружала, словно шапку, просто перекатывала ее в руках. Чистый детский восторг! — Подождите! — Идиллия ее быстро закончилась, когда краем уха свозь журчание воды она услышала шуршание юбок. Блум подорвалась, и почти высунулась из воды по самую грудь, но, вовремя вспомнила, высунулась по ключицы, цепкой хваткой хватанула охнувшую от неожиданности Маргарет за край юбки, немного, совсем слегка намочив ее. — Извините, — стушевалась она, стыдливо отведя глаза. — Посидите со мной, пожалуйста, — добавила она, смущенно смотря на удивленную женщину из-под ресниц. Признаться честно, Маргарет опешила, но лишь совсем немного. Она знает, что Блум предпочитает одиночество. Компания ей не нужна, насколько Маргарет могла заметить. Вот и сейчас женщина не хотела чересчур сильно навязываться и собиралась оставить ее одну, дабы Блум расслабилась. А тут она сама попросила ее остаться. И старушечье сердце не выдержало. Губки трогательно задрожали, а пухлые пальчики, ловко подхватив краешек шали, утерли выступающие слезы. — Ох, деточка моя, конечно! Не успела Блум и вздрогнуть, как женщина, тихо кряхтя, чуть ли не плюхнулась рядом с ней на низки бортик, который всего в высоту пара сантиметров. — Ну что ж вы так неаккуратно! — всплеснула руками Блум, ибо на своей собственной шкуре поняла, что такое, когда кольнуло сердце от испуга. Лет-то сколько, а она прыгает как коза молодая! — Ну-ну, — засмеялась женщина, — я еще у-ух! — сидит и улыбается растроганная Маргарет. А Блум смеется. Маргарет так забавно потрясла кулачком, что не засмеяться было просто невозможно. — А что это за запах? — Блум вновь начала принюхиваться, водя носом то туда, то сюда. А глазки-то блестят от любопытства. — Ах, это, — улыбнулась Маргарет, — это еловые шишки! — гордо заявила она. — Еловые? — Блум слегка нахмурилась, пытаясь тоньше понять этот головокружительный запах. — Никогда не встречала. — Как-то Господин был в одной северной стране и привез мне один пузыречек. Это называется эфирное масло, — Маргарет говорила, а Блум внимательно слушала каждое ее слово. — Собирают много-много этих шишек и получают из них что-то похожее на сок. Как масло из лепестков роз. Представляешь, из одной тонны нежных лепестков получается всего-то семьсот граммов! Маргарет очень умная женщина. Она столько всего знает, а слушать ее так интересно! Блум слушает ее как завороженная. Они смеялись, слушая рассказы о бурной молодости, и Блум поняла, что Маргарет явно из ее породы. Один рассказ о ее несбыточном кавалере чего стоит! А история следующая. Когда Маргарет была молода, примерно в возрасте Блум, она работала здесь служанкой. Девушка она была огонь явно, ибо мужики липли как пчелы на мед и пытались пролезть своим жальцем ей под юбку. И каждый раз уходили раскрашенными, рука-то сильная была. Еще бы! Попробуйте целыми днями полы драить, подметать, и двигать отнюдь не маленькую по размерам мебель! И вот однажды, в ее выходной, ходили они с подружками на ярмарку. А ярмарка красочная была, красивая, пышная. Вот только людей собралось чересчур много, да настолько, что дышать было трудно. Ну и пошла она с купленной сладостью, ох, как сейчас помнит, яблоко в карамели на палочке, к небольшому озеру освежиться и подышать свежим воздухом. И вот вылезло к ней явление, выпившее явно немного, но явлением оно от этого быть не перестало. Парень высокий, красивый, голубоглазый. Конюхом работал в этом же поместье. И начал то за ручку брать, то близко подходить, чуть ли на ноги не наступать, то за локоток поддевать. Нет, он и раньше проявлял признаки внимания, цветочки там всякие, яблочко в руки. А Маргарет не дурочка, хотя упорно пыталась казаться таковой, подтрунивала его, немного смеялась, дабы отвадить этого кота от желанной, назовем, сметанки. И в тот вечер решил он перейти к лобызаниями. Ухо начала вылизывать вдруг! Ишь чего удумал?! Поросенок этакой! Ну и Маргарет, недолго думая и действуя чисто на инстинктах от испуга, начала отступать, чуть ли не в припрыжку, как черт от ладана, но далеко уйи не успела. Тот прижимать ее к дереву начал. Маргарет, смешно вспомнить, глаза распахнула от подобной наглости и бесстыдства, порочащее ее честное имя (она все же приличная девушка!). А он навалился, да тяжелый такой! Не успела она и пискнуть, как он склонился к ней. А у нее аж дыхание сперло. Сердце стучит, как бешеное. Маргарет до сих пор помнит, как он на нее смотрел. Глаза добрые-добрые, а сколько в них нежности было… и решимости, что и напугало Маргарет еще сильнее до тихого писка. И когда его губы уже почти коснулись ее, Маргарет резко дернулась назад, ударившись головой прямо о ствол того злосчастного дерева, при этом настолько неловко дернулась, что двинула ему прямо по носу! У того запрокинулась голова назад, и бедный парень с тихим сдержанным шипением отступил назад, хватаясь за нос. Маргарет вскрикнула, когда увидела капельки крови. Ринулась к нему, что-то лепеча в извинениях. Но запнулась о корень, коварно выглядывающий из-под земли. С криком начала падать, грациозно взмахнув руками и, клянется Богом, перекрестившись, ткнула ему той самой палочкой… ой, дай Бог памяти, то ли в плечо, толи ниже живота… Или все же в ногу? Да, точно, в нее родимую, ибо тот запрыгал аки кузнечик на одной ноге, держась при этом за нос. А озеро-то рядом. Ну и покатилось это чудо в перьях в воду прямо в тину. — Ой, видела бы ты эту картину! — заливисто хохочет Маргарет под стать Блум, у которой от смеха брызнули слезы из глаз от сего красочного рассказа. — Как он вылезал оттуда на четвереньках. Еще и штаны порвал прямо, прости Господи, — перекрестилась она, — на пятой точке! Ну, естественно, я их потом заштопала, конечно. Но его оголенка до сих пор перед глазами стоит! Говорить с ним не могу, смеяться начинаю… — Подождите, — вдруг задумалась Блум, вспоминая некоторые детали, неосознанно подмеченные ей за эти дни, — а это не тот, кто Максика уводил? — Он-он, черт старый! Уж и поседел весь, а червячок-то шевелится, пень трухлявый! Блум засмеялась, а Маргарет вдруг замолчала, с улыбкой поглаживая рыжие влажные волосы. Да так ласково и нежно, что Блум не удержалась и прикрыла глаза, положив голову на руки прямо у колен Маргарет. И в один момент она настолько растрогалась, что прикоснулась носом прямо к колену Маргарет, начав водить им прямо как кошка, которой не хватает нежности. И Блум стало так хорошо, тепло. Журчание воды, поднимающийся пар, еловый запах, проникающий в каждую клеточку ее тела. — Маргарет, — после недолгого молчания задумчиво спросила она, — а вы замужем? — Я? — искренне удивилась Маргарет, да настолько, что бровки ее высоко взметнулись домиком, а тихие смешки не удержавшись, сорвались с губ. — Нет, моя дорогая, — с едва уловимыми нотками сожаления ответила женщина. — Разве за вами он не ухаживает? — нахмурилась Блум. — Тот мужчина? Я видела. — Нет, — покачала головой Маргарет с печальной улыбкой. — Не успела я замуж выйти. Все думала, что впереди времени много, успею еще, вон у меня работы было море, не до того мне было. Да и думала все что-то, ждала, а жизнь то быстро несется… — Раз он за вами ухаживал много лет назад и продолжает по сей день, почему вы не с ним? — Ох-ох-ох, — тяжело вздохнула Маргарет, — я ж с характером была, гордая вся такая, — и тихо добавила с озорным смешком, — вся из себя! То это мне не нравилось, то другое, то характер не тот, то еще черт его знает что. Вот и оттягивала все… — А он? — А он ждал. Ждал и каждый раз звал, пока не понял, что я не соглашусь. — А сейчас? — А сейчас я уже стара для замужества, — хохотнула Маргарет. — Все они — козлы, — вдруг пробурчала Блум, разбивая тишину. — Ну что же ты такое говоришь? — удивилась Маргарет настолько, что бровки ее забавно приподнялись, а губки приоткрылись. — Он к вам тоже под юбку залезть пытался, как и все остальные, — презрительно фыркнула Блум. — Ох, моя дорогая, — по-старушечьи обаятельно засмеялась она, — мужчины — как большие дети! Как привыкли к мамкиной груди с рождения, так и тянутся к ней всю жизнь… — Маргарет вдруг замолчала, когда поняла, что Блум нельзя говорить подобное, подогревая ее неприязнь к мужскому полу, а что она есть, отрицать невозможно. Вон как нахмурилась! Маргарет давно живет на свете и прекрасно научилась если не читать, то понимать людей. А у этой девочки серьезные проблемы. Маргарет даже думать боится, что было с Блум до того, как Господин принес ее сюда. От одной мысли слезы сразу наворачиваются на глаза. — Есть и хорошие, — начала она мягко-мягко, даже убаюкивающе, — нужно только рассмотреть и пробиться через эту кожуру. Они же все пытаются казаться большими и важными, — Маргарет выпячила грудь, словно индюк, забавно передразнивая под тихий смешок Блум. — А на самом деле — прикоснешься к ним, а они уже разомлели, довольные такие, — забавно протянула она. — Ими манипулировать легко, как детьми, и не поймут, что они сделали это не по своей воле. — Вы так уверенно об этом говорите, — Блум даже поморщилась, сдерживая себя изо-всех сил, дабы не испугать Маргарет своим скалом. А у нее он знатный! — Все совсем иначе, — твердо заявляет, констатирует очевидное с долей досады. — Они считают своим долгом подавить нас как духовно, так и физически. — В каждом есть что-то хорошее. — Маргарет говорит, а теплая рука продолжает гладить по рыжим волосам. — В каждом человеке живет ребенок. Да, — согласилась Маргарет, — и косточки у них крепче, и мышцы больше. Вот только женщина сильнее и мудрее, нежели мужчина. Они ж какие? По своей природе хищники, прямолинейные, поэтому и намеков никаких не понимают. Но тоже лисы хитрые еще те. Однако женщинам не чета. Тут глазками стрельнула, там прикоснулась и все, они следуют за тобой как привязанные! — А если они невыносимы? — упрямствовала Блум. — Невыносимы? Хм… Говорят, противоположности притягиваются, — вдруг сказала женщина, а тон совсем ненавязчивый, такой мягкий-мягкий, — однако по грехам нашим Бог дает нам испытания, дабы посмотреть на себя со стороны, и пока ты сама не исправишь в себе то, что тебе не нравится в мужчине, так и будет находить коса на камень. Только искры лететь и будут. Вот посмотришь, начнешь успокаиваться, усмирять свой пыл, и он тоже успокоится вмиг. Родственные души одинаково настроены, они чувствуют друг друга. Вон, этот пень трухлявый, до сих пор мне прохода не дает! Блум насупилась, как мышь на крупу. Интересно, Маргарет говорит в общем, или о ней и Валторе? Что за бред. Она не собирается уступать. — А если я не хочу ничего делать? — Ой, моя хорошая, тебе и не нужно ничего делать, — засмеялась Маргарет, а глазки-то лукаво поблескивают в прищуре. И все бы ничего, если бы Блум повнимательнее не прокрутила в голове все слова Маргарет. Хлесткая мысль, словно шипящая змея, больно ударила хвостом. Признаться честно, Блум даже думать о таком не хотелось, но все же… Неспроста Маргарет начала этот разговор. А если… О Боже, неужели она знает о Блум? О том, кто она такая? Блум почему-то стало нестерпимо больно от этой мысли. Смешно подумать, но ей впервые важно то, что о ней думает другой человек. Но, если хорошенько пошевелить мозгами, люди боятся пиратов, мечтая, чтобы все они в рядок были повешены с переломанными шеями. И уж точно зная о ее отнюдь не праведной и святой жизни, не стала бы нежно гладить по голове. Это заложено как в человеческой, так и в животной природе. Хищников боятся все, ибо каждый может попасть под удар. Почему-то именно от этой мысли Блум стало намного спокойнее. И прямо сейчас, когда Блум вздохнула с облегчением, рой жужжащих мыслей прервала всего одна, будто шелковой прохладной лентой опоясало ее бедную голову. Маргарет ни за что не узнает, кто она. По крайней мере, ровно до тех пор, пока Блум не вернется на свой корабль, а то, что она вернется, это очевидно. Всего лишь вопрос времени. И кстати об этом… Все же как удачно Маргарет завела разговор! Ей это на руку, если хочет как можно скорее убраться отсюда. А кто ей поможет, кроме как ни умудренная опытом рассудительная женщина? Губы распирало от желания изогнуться в хищном оскале. Однако, собрав всю свою волю в кулак, Блум изобразила любопытство, словно дочка впервые спрашивает у мамы о мужчинах и отношениях. — Маргарет, — как бы робко начала она, — а как… ну… это… Кто бы знал, насколько трудно изображать смущение! Блум вновь задалась вопросом, какого черта происходит, и в какой момент вся ее жизнь свернула ну совершенно не туда?! Хотя, если Маргарет поведает о, так сказать, эрогенных зонах графа, будет не так обидно за себя. В ее голове сразу же появляется смешная картинка, как мужчина сидит, словно верный преданный пес у ее ног, и точно по команде, когда она чешет ему за ушком у него подпрыгивает… назовем это хвостом. Тогда точно можно будет сказать: «Сидеть, животное!». Пара едких смешков едва не сорвалось с ее губ. — А-а, — протянула Маргарет, а глазки лукаво прищурились, — поняла-поняла, — хихикнула она. — Ой, моя дорогая, только лаской и нежностью. Прикосновениями. Легкими-легкими, почти невесомыми. Тут ухватилась за руку, там за плечо, положила свою ручку на его локоток, пальчиками по плечам провела. Особенно, когда мужчина расстроен. Поверь, деточка, нет ничего прекраснее, нежели женская забота… нет, даже не забота, а внимание! Утешить, поддержать, сказать, что самый лучший и ты в нем нуждаешься, — заметив, что Блум, все же не сдержалась и презрительно поморщилась, передернув плечиками, Маргарет с умильной улыбкой добавила, — даже если это совсем не так. Главное — быть как можно ближе к нему, чтобы он чувствовал тебя рядышком, под боком, твой запах, твою нежность… Улыбка еще очень важна! Смотри, он подал тебе бокал, а ты улыбнулась ему мягенько в качестве благодарности, и все. Инстинкты хищника полнятся довольством, когда мужчина видит, что женщина в нем нуждается. Но! — Маргарет вдруг посерьезнела, выставив указательный пальчик вверх, при этом сведя брови к переносице. — Женщине нужно позволять любить себя, но ни в коем случае не унижаться и не смотреть на мужчину влюбленными глазами. А то бывают такие дурочки. В рот заглядывают, а ему уже неинтересно. Запомни, моя дорогая, мужчина должен любить чуточку больше. — А дальше продолжила с мягкой и отчегото мечтательной улыбкой. — Мужчина будет следовать за тобой и не отпускать, если видит, что ты в нем действительно нуждаешься. На подсознательном уровне, если он будет видеть, что ты без него не справишься, он попусту не сможет не то, что на другую взглянуть, он за тобой носиться будет как курица наседка! В действительности, ты можешь в этом и не нуждаться, а можешь проявить хитрость. Например, как бы запнулась за подол длинного платья, и ухватилась за его плечи, — тут голос Маргарет стал очень похож на заговорческий, а энтузиазм в глазах даже немного настораживает Блум. — В темноте за руку ухватиться, как бы не видишь ничего. Ах, гордость обязательно взыграет в нем! Ага, подумала Блум, не в том месте! — Попросить его что-то принести, — продолжает Маргарет еще с болшим напором, — найти, посоветовать, ох, они это любят! — То есть быть немощной и беспомощной? — Блум все же не выдержала. Брови ее свелись к переносице, волнуя лоб крупными морщинами, челюсти сильнее сжались настолько, что забегали желваки. Но Маргарет на это только засмеялась. — Вовсе нет, — по-доброму усмехнулась она, продолжая успокаивающе поглаживать рыжие локоны, — вот тут и требуется женская хитрость! Он должен видеть, что ты нуждаешься в его заботе и защите… Но! Он также должен понимать, что девушка может и не выбрать его в качестве защитника и опоры. А вот это Блум уже нравится! И Маргарет заканчивает свою речь, будто бы специально подпаляя Блум еще сильнее, будто бы сама подначивает ее к незамедлительным действиям: — Так ты завладеешь всеми его мыслями… Ммм, какие чудные перспективы открываются на горизонте! Прям ладони зачесались! Извести графа, чтобы волком выл, да на стену лез — приятный подарок к ее теперешнему положению. Подчинить и тело, и голову… — Деточка моя, — строго подорвалась Маргарет, когда заметила, что Блум молчит, закрыв глаза, — пора выходить! — Еще совсем немножко! — начала канючить Блум. — Нет и еще раз нет! Нельзя засыпать! Можешь потом и не проснуться! С горем пополам Блум выползла из ванной, прогоняя остатки сна. Маргарет заботливо укутала ее в большое мягкое полотенце, аккуратно вытирая волосы. А Блум ничего не делала, просто позволяла окружить себя заботой. Просто стояла и смотрела широко распахнутыми глазами. И это чертовски приятно. Вот только, когда Маргарет подала Блум ночное платье, настроение ее сразу же улетучилось. — Я не выйду к нему в ночнушке! — строго сказала Блум, нахмурившись. Еще чего! Щеголять перед кобелем в этом? Ну уж нет. Ни за что! А рубашка-то короткая, выше колен. Что там этот извращенец говорил про ножки? — Моя хорошая, — захлопала глазами Маргарет, — так мы же халатик наденем. Вон, посмотри какой. И впрямь, этот халат сойдет за отдельное платье. Шелковый, черный с золотыми узорами, да настолько длинный, что полы его аж по земле волочатся. — А если я ночнушку эту запачкаю? — не унималась Блум, хотя по лукавому взгляду Маргарет, она поняла, что спорить бессмысленно. — Так а ты в другую переоденешься, когда спать пойдешь. С одной стороны, Блум кажется это унизительным выходить перед этим мужчиной, который только и хочет, что поиметь ее, в малом количестве одежды. Но с другой… А вот с другой стороны это уникальный шанс довести графа до бешенства! Ведь при Маргарет, он явно не станет к ней лезть. А вот она может поиспытывать его, так сказать, на прочность. Ммм, звучит чертовски заманчиво.

***

Небольшая гостиная, в которой приятно пахнет деревом, озаряется лишь только тусклым пламенем из дорогого камина, украшенного резьбой узорами розмарина и винограда с большими листьями. Кажется, что с запахом дерева смешивается запах терпкого вина. Тихий треск огня и дров, мягкие шкуры на полу у камина, мебель из красного дерева. Вроде бы и уютно, но ощущение разврата окутывает тебя, как запах этого самого дерева. Только дождя не хватает, фыркнула про себя Блум. Ножки кресла скрипнули, царапая по деревянному полу, когда Валтор встал, вытянувшись во весь свой громадный рост, едва ее каблучки переступили порог. Стоит и ледяных глаз с нее не сводит, смотрит пристально и долго, упорно дожидаясь, пока она присядет и он придвинет кресло к столу. Блум почти сразу заметила тень на его выразительном лице. Валтор явно о чем-то размышлял, пока ее не было. Крупные морщины, взволновавшие лоб, в момент разгладились, острые скулы успокоились, больше не перекатывались желваки. Однако глаза, как говорят, зеркало души. Словно кристаллики льда, Блум чувствует их на своей коже. Они изучают ее, будто бы очередной раз убеждаясь в верности своего решения. — Вот тут у нас перепелочки, это нарезанный ростбиф, очень вкусный с этим бальзамическим соусом, тут салатик, — начала суетиться Маргарет то ли настороженно от того, что Блум так ни к чему и не притронется, то ли наоборот специально разбавляя накалившуюся атмосферу, начала кружиться вокруг них. Но Блум была ей благодарна. От нервов искрился воздух вокруг них, а пристальный взгляд ледяных глаз колол до мурашек, словно маленькие иголочки, — бутербродики с икрой. А к чаю будет малиновый пирог! Блум только сейчас поняла, насколько она проголодалась. Эти вкусный запахи, от которых слюнки текут, пробудили китов в ее животе, которые завопили свою жалобную песню. Причем так жалобно и красноречиво, что у Валтора подпрыгнули брови, а уголки губ слегка растянулись. Выражение его лица сейчас полностью можно описать как лицо родителя, умиляющегося своим малышом. А Блум стало все равно на его пронзительный взгляд, едва перед ней появилась переполненная тарелка. Она забыла обо всем, когда такая маленькая, соблазнительная перепелочка с хрустящей золотистой корочкой, будто звала укусить ее. Ясное дело, тут уже не до приборов, и кусок побольше откусить можно только руками. Да и о чем вообще разговор, когда так намного вкуснее! Ловко закатав рукава, Блум с особым изяществом впилась перепелке в бок, прикрывая глаза от удовольствия и мыча от нежности мяса. К черту приличия, к черту то, что в его глазах она действительно теперь выглядит как дикарка, а граф такого точно не упустит, обязательно придумает еще какое-нибудь нелепое прозвище. От этих мыслей Блум яростнее впилась в мясо, ловко обгладывая до костей с тихим рычанием. Однако то, что произошло дальше, Блум не то, чтобы не ожидала, она застыла прямо во время укуса. В итоге картина предстала весьма забавная. Блум, впившаяся зубами в перепелку, исподлобья смотрит не моргая, как Валтор, со спокойным и непринужденным выражением лица и улыбкой, закатал рукава белоснежной рубашки и, под стать ей, голыми руками, без приборов, без приборов!, впился мощными челюстями в крошеную (особенно на его фоне)перепелку. Единственное, что не позволило упасть ее челюсти — застрявшее в зубах мясо. Да он сам как варвар! Рвет мясо широкими укусами, да настолько, что видно, как впиваются белоснежные резцы. Еще бы зарычать и точно волчара. Но черт… Как он ест… Мощные челюсти сжимаются, скулы перекатываются, гуляют перед тем, как разорвать кусок. В этом есть что-то… завораживающее. Даже мужественное, дикое, первобытное… Блум смотрит на него, застыв с перепелкой во рту, и не сводит своих заинтересованных любопытных глаз, голову изучающе наклонила, прикрываясь рыжими локонами словно шторкой. Валтор даже ухмыльнулся про себя, старательно не замечая эти любопытные глазки. Заинтересованный взгляд котенка, выглядывающего из-за своего укрытия. Хм, девочка… Разглядывает его. Как он может упустить такой шанс? Сначала кончиком языка Валтор очертил свои растянутые в ухмылке губы, затем более жесткими и напряженными движениями, но короткими словно толчками, начал слизывать сок со своих пальцев, слегка посасывая и причмокивая, самозабвенно прикрыв глаза. Нет, не омерзительно. Пошло. Грязно. Развязно. Блум тяжело взглотнула, проталкивая застрявший кусок мяса. Но, к разочарованию Валтора, она быстро, как ни в чем не бывало, с большим рвением продолжила обгладывать косточки, пока на тарелке не получилась горка. Но на этом и не остановилась. Совершенно не сдерживаясь, Блум ловко подцепляла салат пальцами, запрокинув голову и казалось, продолжала наслаждаться поздним ужином. Только когда опустел стол, Блум, с измученным стоном, откинулась на спинку кресла, запрокидывая голову. И в завершении трапезы, красноречиво утерлась рукавом халата, уставившись немигающим взглядом, полыхающим ярым вызовом, слегка склонив голову набок. — Вы озверели после того, как укусили меня? — Боишься, бешенством заражусь? Глаза в глаза. Вызов и любопытство сливаются в единый водоворот чувств, эмоций и ощущений. Немая битва, которая кричит в напряжении. — Деточка моя! — вдруг совсем рядом раздался счастливый голос Маргарет, прозвучавший в тишине как гром среди ясного неба. — Умница! Ну слава Богу, скушала все! А какой аппетит хороший! — женщина довольно чмокнула в рыжую макушку. — Верно, — усмехнулся Валтор, подпирая кулаком скулу, оперевшись на подлокотник, и вальяжно развалился в кресле. — Как и у вас, — с милой улыбкой съехидничала Блум, не дав мужчине продолжить. — Советую поубавить его, а то плохо станет. — Котеночек зубки-то не обломает? — усмехнулся Валтор, слегка поддавшись вперед. — Скорее подточу, — вопреки всем ожиданиям и своим же собственным привычкам, улыбнулась она нежно-нежно, будто бы не ядом брызнула, а ответила на нескромный, и даже жаркий комплимент, тешащий самолюбие. Левый уголок губ Валтора плавно взметнулся вверх, но довольно-таки быстро опустился. Ему интересно, что будет дальше. Насытился он уже этими «кисейными барышнями». Надоело. А сейчас… Сейчас ему безумно интересно. По венам вместе с кровью бурлит жгучая смесь желания, азарта, хищного любопытства и нетерпение своей победы. Причем не простой, а со сложной стратегией и хитростью. Более того, если раньше Валтор сомневался над некоторыми своими мыслями, сейчас он все больше и больше к ним склоняется. И, конечно же, с выгодой для себя. Но об этом чуть позже. — А вот и пирог! — задорно воскликнула Маргарет, поставив это ароматное чудо прямо посередине стола и нарезая его аккуратными, но вовсе не маленькими кусочками, чтобы в полной мере можно было прочувствовать вкус. Блум и сама не заметила, как неосознанно облизнулась, смотря на малиновое чудо во все глаза с неподдельным детским восторгом, следящим за каждым движением рук Маргарет, пока она его нарезает и ловко раскладывает по тарелкам. Да что там, слюнки капают! Большой, красивый, а как пахнет! Свежие ягоды ярко-розовой малины щедро лежат горкой, словно в корзинке из мягкого, рассыпчатого нежного теста. — Ой, а новости-то какие! — взволнованно воскликнула Маргарет, остановившись, а Блум от досады аж губы поджала, настолько ей уже не терпелось попробовать этот пирог. И даже раздраженно фыркнула, забавно надувшись и слегка нахмурившись, когда по ту сторону стола прозвучал тихий смешок. — Представляете, мадам Грюнель отравили! Да как жутко-то! Не в бокал подсыпали или в еду, а платье намазали ерундой какой-то. Кожа вся пузырями покрылась, что и не узнать стало, а мадам красавица была, молодая! Женихи толпами бегали! Я говорила сегодня с ее служанкой, когда ходила в лавку за мясом к ужину. Ее, как нашли утром, так и в обморок попадали. Лицо в волдырях, что и не узнать, искривленное в жуткой агонии, руки краснючие, а тело, под рубашкой расползлась почти до кости! Ой, свят, свят, свят, — быстро залепетала женщина, смешно перекрещиваясь. Блум заинтересованно склонила голову, ненароком заметив, как лицо Валтора немного ужесточилось в задумчивости. Ей сразу же стало понятно, что та самая мадам Грюнель была личностью известной в свете. Однако, как оказалось, ее смерть была ожидаема. — Странная мода пришла из Италии и прижилась у нас, — спокойно сказал Валтор, как само собой разумеющееся, удобнее устроившись в кресле, закинув ногу на ногу, расслабленно подпирая кулаком висок. — Мода подмешивать яд в вино или суп. Муж жене, другу, любовнице, жена мужу или сопернице. Используется все, и пища, и напитки, и цветы, и, кроме того, одежда. Ночные рубашки и даже платья. — Мадам была славной девушкой, — жалостливо вздохнула Маргарет, присаживаясь за стол, — добрая, нежная словно цветочек, и совсем еще юная… Ну какие у нее могли быть враги? — всплеснула она руками. — Только дураки и уроды могут быть уверены, что у них нет врагов, — сухо ответил Валтор, будто бы его это совсем не касается. Хотя, с другой стороны, это так и есть, вот только тонкие черты его лица вытянулись всего на мгновение. — Мадам была юна и, в силу своего возраста, совсем неопытна и недальновидна. Высшее общество — то еще змеиное гнездо, особенно среди дам. Ее сгубила красота, ревность и зависть других. — Верно, — тяжело кивнула Маргарет. — За ней ухаживали многие знатные господа… Да ей и не до этого было. Родители померли, она одна осталась. И поместье на ней, и хозяйство — все разом взвалилось. Ох, бедная девочка, — горестно покачала она головой, — разве она виновата в том, что Бог дал ей красоту? Устранили соперницу! Как страшно-то, Господи… — Я, конечно, дико извиняюсь, — прервала Блум непродолжительную тишину, — это, безусловно, все очень печально, но давайте уже попробуем пирог! Возможно, слишком бестактно, слишком бесстыдно и цинично с ее стороны. Однако разве Блум это касается? Она и знать не знала эту мадам. Жалко? Скорее да, чем нет. Однако она сама виновата. Вот еще одно подтверждение тому, что все беды от мужиков. А юные дурочки, слишком добрые, честные и чистые, просто не выживают в этом мире. — И то верно, — улыбнулась Маргарет. Сразу же подпрыгнула, ловко раскладывая лакомство по тарелкам. Но, перед тем, как поставить долгожданную сладость перед уже потиравшей руки Блум, женщина посерьезнела и строго сказала, от волнения поджав губы: — Деточка моя, умоляю, будь осторожна. И смотрит на нее так жалобно, даже вон глазки влагой застелило, будто бы сейчас расплачется. Но… Блум почему-то приятно. Приятно, что Маргарет волнуется за нее, тревожится, переживает как за собственную дочь. Не по приказу, а от чистого сердца. Признаться честно, и сама Маргарет для Блум стала самым близким человеком на всем белом свете. Разорвет за нее в клочья. Хотя так забавно, что женщина пытается предостеречь ее, даже наивно уберечь. Должно быть наоборот. Забавно, вплоть до улыбки то ли снисходительно ласковой, то ли циничной ухмылки. Про себя, естественно. И чтобы не расстраивать эту прелестную женщину, Блум даже говорить ничего не стала, лишь быстро-быстро закивала, готовая согласиться на все. — Моя ж ты радость, — засмеялась Маргарет, в материнской заботе поцеловав рыжую макушку, — настолько хочешь пирог, что на все готова? Ну, лиса! Кушай, кушай, я тебе такие хоть каждый день готовить буду, хочешь? — И Блум вновь быстро закивала, даже не сдерживая широкой и довольной улыбки. К слову, половина добротного куска исчезла с тарелки в считанные секунды. Без всякого стеснения Блум, набив полный рот, сидит и наслаждается с раздутыми как у хомяка щеками. Нежный сметанный крем безупречно сочетается с сочной малиной, охлаждает и, буквально, тает во рту! Боже, как же вкусно! — Ну что же ты всухомятку ешь? Ну-ка, чаек давай! — строго, но с улыбкой сказала Маргарет и даже слегка нахмурилась. Блум что-то согласно промычала, занимаясь более вкусным делом, чем разговором. Поднесла чашку ароматного чая, который у Маргарет всегда был очень вкусный, и Блум его очень любит. Ее даже умиляет ее страсть к разным маслам, целебным травкам, настойкам или, как называет их сама Маргарет, настоичкам. И уже предвкушала новый вкус и новый аромат. Но вдруг замерла. В момент все ее тело напряглось, спина вытянулась, будто она готовится к тактическому удару. Брови велись к переносице, изрядно волнуя лоб крупными морщинами, черты лица заострились, очерствились, верхняя губа задрожала в еле сдерживаемом оскале, а нос сморщился как от тошнотворного запаха, пробуждая брезгливость. Глаза жесткие, словно змеиные с острым зрачком, выискивающие жертву, впились в эту чашку, пристально, внимательно, будто хотят разглядеть, поймать, что здесь. Но ничего, кроме коричнево-медовой жидкости в белоснежной фарфоровой чашке нет. Но от этого ее настороженность никуда не исчезла. Возможно, она себя накручивает, возможно… а черт ее знает! Голову наклоняет то право, то влево, принюхивается, едва морщится — Что здесь? — брезгливо спрашивает Блум, не отрывая пристальных острых глаз от чашки. Чувствует ведь что-то знакомое и еле уловимое, неприятное, отчего пробегают омерзительные мурашки по всему телу, будто кусая, но поймать никак не может. Да и, если подумать, а не поддаваться животным инстинктам, этот чай заваривала сама Маргарет, которая никого не подпускает к своим травам. — Ой, чего тут только нет! — хохотнула Маргарет, развеивая ее сомнения. — И мята, и очень много ромашки. Пей, очень вкусно! Попробуй. Тем более, очень полезно! Оснований не доверять Маргарет у Блум не было от слова совсем. Да она даже яд покорно примет из ее рук, как должное! Что, собственно, и произошло. Без злого умысла, конечно, а по чистой случайности и велению судьбы. Блум поймала себя на мысли, что буквально переступает через себя, когда ее губы коснулись фарфоровой прохлады. Она даже зажмурилась перед тем, как сделать настороженный маленький глоток, ибо Маргарет с жгучим нетерпением ждет. Только жидкость горячо потекла по горлу, точно лава, Блум с диким кашлем выплюнула, стараясь выдавить из себя все до последней капли этой гадости, капля которой попала на губы, чуть ли ни с шипением разъедая их. Дикий кашель, выворачивающий легкие наизнанку, и удушающие хрипы во время попытки заглотить воздух. Блум согнулась пополам, ибо всю ее скрючило от дикой боли, будто чья-то склизкая рука стиснула легкие и с особым наслаждением медленно выкручивает их из груди. Словно адский огонь из самой Геенны сидит в ней и пытается выбраться наружу вместе со слюной и сгустками кровью. Она не в силах открыть слезящиеся глаза. Она не чувствует, как по красному, будто расцарапанному в мясо подбородку, куда попали капли этой дряни, стекает ее собственная кровь. Она не слышит истошный крик Маргарет, не слышит, как раздирающе по ушам бьет скрежет ножек стула о пол перед тем, как кресло с грохотом отлетит в сторону. — Маргарет, воды! — безумный звериный рык мужчины еле слышим вперемешку с ее хрипами, которые обычно слышат родственники у больных людей в предсмертной агонии. Тело скрючивает еще сильнее от всепоглощающей боли настолько, что она падает на пол. Горло сдавливает кольцом, нещадно разъедая изнутри точно кислотой. Ей нужен воздух, срочно! Но вздохнуть она не может, вместо этого вырывается хрип вместе с кашлем. Она задыхается, но мозг выбрасывает информацию. Как единственный путь к спасению. Балкон. Из последних сил, скрежеща ногтями по полу и даже на трясущихся руках оставляя на дорогом дереве нещадные глубокие полосы от судорожно впивающихся ногтей вместе с пятнами почти черной крови, скрюченная, на четвереньках, Блум тяжелыми грузными движениями ползет к стеклянным двойным дверям, ведущим на свежий воздух. Это существо нельзя назвать человеком. Сгорбленное, дрожащее тело. Звериные глаза, налитые кровью, словно расцарапанное лицо вместе с кровоточащими волдырями, закрытые рыжими локонами… И предсмертные хрипы. Словно загнанный истерзанный волк пытается спастись от охотников. — Блум! — взревел Валтор, упав перед ней на колени. Возможно, впервые в жизни граф растерялся, не зная, что делать. Ярость, недоумение слились в единый, будто змеиный шипящий клубок, вместе с такими недопустимыми для этого мужчины чувствами, как страх, паника и ощущение беспомощности. В тот момент ему показалось, что он утратил способность дышать. Смотрел на нее и не мог пошевелиться. Валтору показалось, что его оцепенение длится непозволительно долго, целую вечность, но на деле всего доли секунды. Громкий треск. Скрежет. Лязг битого стекла. Маргарет с такой силой распахнула двери трясущимися руками, что повылетали и разбились стекла. Именно в этот момент в голове Валтора больно ударила мысль, выбившая почву из-под ног, но заставившая действовать. Она умирает у него на руках. Сгорает. Бешено стиснув челюсти до скрипа, Валтор подхватывает трясущееся, словно в лихорадке, тело под грудь, стараясь действовать как можно аккуратнее. Сама трясущаяся Маргарет подлетела, подхватив ее с другой стороны. Блум повисла на их руках, как кукла с низко опущенной головой. Осторожно, мелкими, но быстрыми шагами, ее вынесли на улицу. Хрипы уже стали походить на женские. Одна трясущаяся рука вцепилась в белоснежные каменные перила, другая же схватилась мертвой хваткой за рубашку графа. — Кам…зо-ол, — простонала Блум едва прорезавшимся тихим голосом. И Валтор понял ее незамедлительно. — Маргарет! Принеси мой камзол! Быстро! А сам продолжал придерживать лихорадящее скукожившееся тельце и успокаивающе гладить по рыжим волосам, будто это может облегчить ее страдания. Валтор даже представить не мог, что он сделал, если бы увидел искаженное в агонии лицо, которое закрывают от него огненные локоны. Сошел бы с ума. Поразительно, но граф впервые в жизни испытывает то, над чем всегда усмехался сам и называл слабостью. Страх от собственной беспомощности и жуткие мучение от того, что не знаешь и не можешь ничем помочь. Но граф точно не догадывался о том, что от увиденного кровь застыла бы в жилах даже у него, ибо на человеческое лицо это не было похоже. Скорее как у обгоревшего человека, умершего от смертельных ожогов. Валтор вырывает из трясущихся рук Маргарет свой камзол, судорожно вытаскивая ту самую мерзкую зеленую слизь, протягивая ее Блум, и только сейчас замечает, как трясутся его. Блум моментально сжимает в кулак это месиво и закидывает в рот, запивая стаканом воды жадными глотками. И… Долгожданное облегчение накрывает ее, окутывает, словно лед, снаружи и внутри, затушив всесжирающее пламя. — Еще! — потребовала она, будто человек вышел из пустыни к ближайшему оазису. Маргарет мигом протянула целый кувшин, доверху наполненный водой. Вцепившись в него, Блум жадными глотками осушила почти все до последней капли. Когда она насытилась, Валтор, осторожно забрав сосуд, обильно смочил платок и уже собирался сам приложить его к лицу Блум. Но она выхватила мокрый платок, с которого капала вода и, продолжая усердно скрывать лицо, сама начала нервно вытираться, да так усердно, будто хочет соскоблить кожу с лица. Маргарет медленно взяла предложенный графом кувшин и сама жадно допила большими глотками оставшиеся капли. Запыхавшись, женщина поставила пустую посуду на ближайший столик, тяжело дыша и судорожно крестясь, возведя к ночному небу полные благодарности глаза, опухшие от слез. Наконец, Блум смогла вздохнуть полной грудью. Сердце колотится, как бешеное. Не в силах устоять на месте, она скатилась вниз, усевшись на каменный пол, хотя это совершенно не сравнится с былыми ощущениями. Ей нужно всего пару минут, чтобы прийти в себя, а сейчас у нее не получается даже усмехнуться. Селина спасла ей жизнь, впихнув ей эти водоросли. Что было, если бы она их не взяла, Блум не успела подумать. Горячие пальцы аккуратно коснулись ее лица, заботливо убирая слипшиеся пряди за ухо. Медленно, и даже лениво, Блум перевела полуприкрытые голубые глаза на мужчину, не поднимая головы с плеча Маргарет. О Господи, дай ей сил удержать ее непослушные язвительные губы, чтобы что-нибудь не ляпнуть! Ибо этот «прынц» сидит перед ней, перед простой женщиной и грязным пиратом, как ее саму не раз называли с презрением, однако только тешили ее самолюбие и провоцировали на острый язык, Валтор сидит на одном колене, внимательно всматриваясь в ее лицо. И о, что это? Великий граф, да неужели? Неужели я вижу в ваших холодных насмешливых глазах толику волнения? Вот только весь гонор и ехидство быстро испарились, заменяясь совершенно другими чувствами как в теле, так и в разуме. Дыхание моментально сперло вплоть до едва приоткрывшихся губ, встретившись с взглядом… полным желанием. Желанием обладать ею, как женщиной, однако не только телом… И это чувство заставило внутри все туго скрутиться, вводя девушку то в жар, то в холод. КАК он в нее всматривался! Блум аж взглотнула. Холод ледяных глаз она ощущала каждой клеточкой своего тела, которое реагировала слишком странно, непривычно и, что самое главное, совершенно неправильно. Немыслимо. Абсурдно. Мурашки рассыпались от кончиков волос до кончиков пят, а вместо холода низ живота потянула теплой истомы. Возможно, Блум впервые испытала нечто отдаленно похожее на страх и в полной мере осознала это. Нет, не забитого и загнанного в угол зверя. Иной. Какой у женщины бывает первый страх перед мужчиной, перед неизвестностью, к которой ты уже и сама тянешься, словно мотылек к сжирающему огню, прекрасно осознающий, что он точно убьет его, обожжет, и ты это прекрасно понимаешь. Но продолжаешь тянуться к нему, осознанно теряя себя. Блум почувствовала, как кровь приливает к щекам, а он все смотрит. Смотрит и молчит, вот только его глаза кричат громче любых слов. Признаться честно, она стушевалась под этим напором. Настолько стало жарко, что дышать становится все труднее и труднее, а сердце пропускает удар за ударом. Несколько мгновений они смотрели друг на друга, словно пытались запомнить каждую деталь. Она — его на коленях, переполненным такими неприсущими ему чувствами, как волнение, будто она является самым дорогим его сокровищем. Он — нежную и робкую, которая смотрит на него с искренней смущенной благодарностью. Спина его округлилась, дабы достать своей огромной по сравнению с ней ладонью до тонкого женского личика. Пальцы трепетно, словно боясь, что она рассыплется от более напористого давления, едва касаются подушечками мягкой упругой кожи щек, скул, подбородка, глаз, висков. О, Боги, это самая нежная и от того и самая порочная ласка! Однако, к счастью ли, или же совершенно наоборот, эту идиллию прервал всхлип Маргарет. Женщина сразу же положила рыжую голову к себе на грудь, покачивая, как младенца на руках. Целует в висок, прикрытые глазки, лоб, туда, где еще пару мгновений назад прикасались горячие пальцы,буквально развеивая их наваждение. Это отрезвило Блум. Сердце теперь забилось как бешеное, ругая непутевое тело за то, что поддалось. — И все же, что было в чае? — слегка прокашлявшись, прервал тишину Валтор, откровенно досадуясь тем, что их с Блум невесомая связь оборвалась. Да будь он проклят, если ему показалась искра между ними! — Милая, скажи, ты не замечала за собой удушья раньше? — но Блум лишь едва пожала плечами под его тяжелый вздох. — Может, когда кусала пчела, — продолжал допытываться Валтор, поглаживая девичье колено сквозь ткань, — или от цветов каких-нибудь? Один итальянский ученый — Леонардо Боталло — первым в Европе описал симптомы, которые были только что у тебя: кашель, удушье, головную боль и сыпь. Боталло назвал новую болезнь «розовой лихорадкой», обвинив в ее возникновении прекрасные розы. Но и в этот раз Блум быстро-быстро замотала головой, буквально вцепившись в Маргарет мертвой хваткой, усиленно стараясь больше не смотреть на мужчину. — Нет-нет, — наконец сказала Маргарет, более менее придя в себя. — Здесь нет никакой розы! — Возможно иные цветы или травы, — медленно, с едва уловимым напором продолжал граф, все ближе подбираясь к истине. — Мята… Мелиса… — дрожащим голоском сквозь всхлипы начала перечислять Маргарет, усердно пытаясь собрать в кучу свои серые клеточки и вспомнить с тщательным усердием, — Ромашка… Полынь… Блум аж встрепенулась. Вот оно что! О, позор ей! Как же она сразу не узнала отвратительнейший из всех ядов для нее и ей подобных?! Паника мигом окутала ее сознание, словно ядовитая шипящая змея, едко подсказывающая, что Маргарет теперь обо всем догадается! От одной мысли об этом Блум поплохело. Но паника отступила сама также быстро, как и настигла, уступая место едва уловимой ухмылки, поселившейся в приподнятом левом уголке губ. А граф молодец, сам подсказал. Теперь не надо голову ломать и пытаться объясниться. — Мне нельзя полынь, — ухватилась как за спасительную соломинку и Блум даже обрадовалась. Вот только ошарашенная этой новостью Маргарет от удивления приподняла брови, широко распахнув глаза. А это значит одно, хотя, было бы странно, если б это было не так. Маргарет прекрасно знает, для чего полынь. Эта дрянь отгоняет злых духов, оберегает людей от сглаза, порчи, несчастий, способствует плодовитости. В древности жрицы богини плодородия и материнства Изиды носили венки из полыни, а ее веточками украшали храм. Во многих религиях ароматный дым тлеющей полыни использовали при проведении культовых действий. Нечисть боится горького запаха, который настолько неприятен водяной нечисти, что она покидает тот дом, где полынь просто присутствует. Полынь — одна из мощнейших антидемонических трав, которые воздействуют на энергетику всего организма. Кажется, Блум видит весь мыслительный процесс женщины. Как она слегка нахмурилась, задумалась, периодически кратко поглядывая на нее. Но рук не убирала. Наоборот лишь крепче обняла, с большим жаром и чувственностью. Но в голове у женщины судорожно и больно крутилась мысль. Когда Блум было плохо, каждый раз Маргарет подсыпала ей в чай и воду несколько капель настойки полыни. И вместо того, чтобы ей становилось лучше, все происходило с точностью наоборот. Суеверия-то суевериями, вот только сердце больно заныло… Когда Маргарет поджала губы от своих мыслей, Блум поняла. Нужно действовать незамедлительно. Изобразив жалостливое выражение лица, насколько только была способна, ухватилась за ее ночнушку вплоть до побеления костяшек, заглядывая в добрые и милые глаза, будто требуя защиту и утешения от матери. Брови ее жалобно свелись, изгибаясь в плавной линии, а губы еле уловимо задрожали, будто она сейчас заплачет. — Ну что ты, моя дорогая! — мягко ответила Маргарет, еще сильнее обнимая Блум и целуя в макушку и лоб, продолжая покачивать на руках. — Все закончилось, обещаю, больше никакой полыни! Однако, сказав эти решительные слова, Маргарет зажмурилась изо всех сил, то ли отгоняя от себя нехорошие настороженные мысли, то ли сожалея о том, что именно из-за ее действий девочке было так плохо. — Кхм, — прокашлялся Валтор, прочищая застрявший ком в горле, — милая, скажи, эта… зеленая гадость, — казалось, подобрать графу нужные слова было слишком тяжело, при этом сохраняя непринужденное лицо, не поддаваясь брезгливости, — которой доверху набиты карманы моего камзола… Ты поэтому их взяла? Блум чуть ли не усмехнулась. — Когда я была не то, чтобы маленькой, — начала она, мельком поглядывая на все больше и больше успокаивающуюся от ее слов женщину, — у меня был подобный приступ. И один добрый человек дал мне эти водоросли. После этого мне стало намного лучше, — в завершении своего рассказал Блум даже попыталась улыбнуться. Не наигранно, нет, ведь эти слова — чистая правда. — Ну вот и славно! — улыбнулась женщина, да так, что Блум не смогла не улыбнуться в ответ. — Завтра же пошлем ребят за ними! — сказала Маргарет, убирая рыжие пряди за уши, открывая личико. Вот только, про себя усмехнулась Блум, не видать им эти водоросли, как своих ушей. Однако есть и хорошая новость. Раз завтра часть гвардейцев пошлют на поиски, грубо говоря, «Пойди туда — не знаю куда, принеси то — не знаю, что!», дворец-то будет полупустым, а это ой как кстати! Наконец она сможет спокойно пошариться и найти, как бы это смешно и иронично сейчас ни звучало, «то — не знаю что». Однако то, что она найдет нечто крайне занимательное, Блум не сомневалась. Вот только этим планом не суждено было сбыться и на сей раз. Однако об этом немного позже. — Так! — строго скомандовала Маргарет, сердито нахмурившись больше для вида. — А ну-ка хватит на холодном сидеть, простынешь ведь! А вы чего?! М? — обратилась она уже к Валтору, который, мягко говоря, слегка опешил от подобного напора. — Чего молчите! Простынет ведь девочка наша! Валтор молча, смотря на женщину во все глаза, одним рывком левой руки чуть ли ни за шкирку, как маленького котенка, поднял тихо посмеивающуюся Блум на ноги, после чего та, конечно же, больно царапнула его руку вплоть до розовых полос. — Ох-ох-ох, — запричитала Маргарет, пытаясь подняться, что выходило с трудом, — где ж мои молодые годы, колени болят хоть вой! Валтор, подав женщине руку, помог ей подняться, правда, намного аккуратнее, нежели Блум. Ибо нечего смеяться, сам подумал про себя мужчина с улыбкой, идя следом и умиляясь тому, как Блум подхватила Маргарет под руку, положив голову на плечо. — Маргарет, — тихо позвала Блум с надеждой, словно пробуя почву. В голове ее по-прежнему шипела ядовитая змея и капала ядом, подначивала и раздраконивала, подсылая весьма неприятные мысли, которые обычно отягощают детей, ослушавшихся родителей или же сделавших нечто плохое. Она догадалась! Догадалась! Испугалась! Отдалилась! — Эти водоросли… — неуверенно продолжила она, поглядывая на женщину в попытке уловить и понять хоть что-нибудь в ее лице, — из них можно сделать хороший компресс, и суставы болеть не будут. — Ох, деточка моя, ну ты что?! — встрепенулась Маргарет под облегченный вздох Блум. — А как же ты? Давай-ка ты лучше сама их сохрани для себя, а я уж как-нибудь… — Моим людям не составит проблем отыскать эту зеленую гадость, — с усмешкой сказал Валтор, ожидая незамедлительной реакции со стороны Блум. Что, собственно, и произошло: — Это никакая не гадость! — Хорошо, не гадость, а отвратительная и дурно пахнущая жижа! — А вот и нет, — лукаво усмехнулась Блум, — они очень полезны для здоровья! — А после ехидно добавила. — Особенно для мужской потенции! Валтор вновь скрипнул зубами, с усердием сжав челюсти, но дальше губы его растянулись в довольной ухмылке: — Милая, мне очень импонирует, что ты заботишься о моем здоровье. В дальнейшем ведь… — Никаких в дальнейшем! — изрядно нахмурившись, прекрасно понимая, что он подразумевает под «в дальнейшем», перебила его Блум под задорный смех Маргарет и тихие причитания об ушедшей молодости.

***

— Вот, деточка моя, переодевайся в сухое, а я зайду к тебе с чашечкой чая исключительно с лимоном и мятой! — улыбнулась Маргарет, закрывая дверь ее комнаты и оставляя одну. Первое, о чем подумала Блум — слишком странно и подозрительно, что граф не увязался за ней, а пожелав сладких снов и, буквально вцепившись в ее руку, поцеловал тыльную сторону ее ладони, не отрывая от нее вызывающих глаз, и удалился в свой кабинет. — А ты бы хотела, что бы он пошел за тобой? — Вдруг спросил ее внутренний голос, когда Блум почти подошла к кровати, на которой лежала белое длинное, спасибо Маргарет, ночное платье. Действительно. Блум аж застыла посреди комнаты с широко распахнутыми глазами. А хотела ли она?.. — Еще чего! — про себя фыркнула Блум. — Позлить его было бы… Однако ее внутренний спор прервался моментально, ибо у прикроватной тумбы она увидела то, отчего ее хищнические инстинкты обострились. Спина вытянулась струной, подбородок гордо поднялся, а почерневшие глаза очерствились в змеином прищуре. Блум глубоко и яростно задышала, грудная клетка запрыгала, заходила ходуном, а нос тихо подрагивал вместе с верхней губой, порывающейся исказиться в оскале. — Эй! — вдруг громко крикнула она, развернувшись на каблуках к зеркалу, пытаясь усмирить ярость и гневно бурлящую кровь внутри. — Здесь есть кто-нибудь? — стылее, обманчиво спокойно спросила она, ожидая служанку. Дверь тихо скрипнула, откуда вышла молодая девушка, невысокая ростом, в обычном, ничем не примечательном горничном платье. Да Блум и не собиралась ее разглядывать. И только ее волосы были изюминкой, сильно вились и пушились, выбиваясь из-под белого чепчика, запоминаясь Блум. Горничная робко прошла, неловко прикрывая рот во время зевка, всеми силами изображая усталую сонливость. — Госпожа уже вернулась? — расплылась она в дрожавшем подобии улыбки, сонно потирая глаза. — А я думала, что… — пожала она плечами как при душевном разговоре. Вот только дикий страх и ужас опустились тенью на ее миловидное лицо, когда судорожно бегающие глаза зацепились за большой виноградный лист, весь сжухшийся и устланный белым налетом, лежавший у ножки тумбочки. Расширенные в ужасе глаза медленно встретились с жесткими почти черными, но, на удивление, спокойными, излучающими королевскую выдержку и достоинство. — Раздень меня, пожалуйста, — как ни в чем не бывало, потребовала Блум, поворачиваясь к ней спиной. Горничная взглотнула, тихо всхлипнув. Дыхание ее участилось. Ей было страшно вплоть до трясущихся коленок. И все же она сделала шаг. Сначала один, потом второй, пока ее бешено трясущиеся пальцы не прикоснулись к халату. Она быстро сняла его, едва не выронив. И покорно отступила назад, склонив голову. Но от следующих слов, сердце ее сошло с ума. Забилось, отдаваясь дикий стуком в ушах, кров застыла в жилах, а на лбу выступила испарина: — Подай мне рубашку, — четко приказала Блум, но голос ее был обманчиво плавным. Горничная замялась, не в силах проронить и слова. Только судорожно трясущиеся руки прижала к груди, стараясь выровнять дыхание. Она вздрогнула, когда Блум резко развернулась к ней на пятках. Лицом к лицу. И девушка поняла, что не видела ничего страшнее этих глаз. Ей Богу, ей показалось, что зрачок ее был острым как лезвие. Желваки опасно гуляли по лицу, но больше ужасало спокойствие Блум. Когда она вытянулась, как струна, подняв вверх подбородок, и смотрит на нее свысока. Животный страх и ужас забегал в девушке вместе с кровью по венам. Стало неимоверно холодно. Сердце словно кололо тупой иглой. Горничная аж отшатнулась от нее, задевая с грохотом стоявший рядом стул. И, кажется, даже подорвалась к кровати и ночному платью. Но замерла в нерешительности. — Ты дрожишь? — раздалось прямо рядом с ней, отчего девушка вздрогнула. Пристальный взгляд темных глаз неприятно пронизывал Сторми, выворачивая наизнанку, давя, как хитрый с вытянутым зрачком змеиный на обреченную, загнанную в угол жертву. — Ты больна? — Плавные змеиные движения одной головой, завораживающая плавная речь перед тем, как окончательно прикончить. — Подай мне рубашку, — ровный, спокойный голос ошпаривающей, раскаленной рекой плавно и от этого так мучительно лился из ее уст. Сторми замерла с широко распахнутыми от ужаса глазами, в которых уже начинало покалывать от слез. — Подай! — вдруг строго потребовала Блум, лишь левая бровь ее еле уловимо дрогнула. Но горничная не двигалась с места, едва что-то прошептав, еле-еле качнула головой с немой мольбой о пощаде. Блум все это надоело. Резко развернувшись на каблуках, твердыми шагами она подлетела к небольшому столику, на котором стояла невероятной красоты ваза. Но сейчас ей было плевать. Легким движением кистей, скатерть оказывается в ее руках. Грохот. Шум. Лязг разбившейся вдребезги вазы. Не замечая ничего вокруг, Блум все также жестко походит к кровати и остервенело берет скатертью злосчастное ночное платье, сгребая то в охапку. — Боишься?! — слегка повысила тон она, поднося ночнушку прямо к лицу отшатнувшейся горничной. Блум скалится, захватывая хоть что-то от воздуха. Прикрывает на мгновение глаза, и… Резкий замах. Удар. Сторми с криком чуть ли не отпрыгивает, прикрывая скрещенными руками лицо от ядовитой тряпки. — Получай! — рычит Блум, не моргающими глазами пронизывая насмерть перепуганную и побледневшую горничную, которая старательно прикладывает лихорадочно трясущуюся руку к щеке, заходясь слезами. — Ах ты Подлая! Дрянь! Хлесткий удар. Еще и еще. Сторми кричит, пытается отойти, скрыться куда угодно, как мышь, ищущая любое укрытие от кота. — Пощадите меня, госпожа! Шаг. Удар. Крик. Еще и еще. До тех пор, пока Сторми не упирается в стену и сползает по ней, продолжая хоть как-то закрываться от сыплющихся на нее ударов. — Госпожа! — истошный гортанный крик вырывается из горла, пока она прикрывает не слушающимися руками лицо. — Говори! Кто тебя научил?! — Удар. Еще удар. — Кто тебе платит?! — Я не хотела! Клянусь! — Моей смерти хочешь?! — взревела Блум. — Кто тебе приказал? Говори! Говори! С каждым ее словом удар становился все сильнее, остервенелее и безжалостнее. Глаза налились кровью, челюсти сжимаются, а зубы выглядывают из звериного оскала. Нос ее сморщен настолько, что подрагивает верхняя губа. Но каждый ее удар точен и смертелен. — Молчишь?! — Прошу! — вопит девушка, и крик ее смешивается с шуршащим звуком удара платья. — Кто приказал это сделать?! И только сейчас Блум останавливается, тяжело дыша, но не сводя черных глаз с заплаканной девушки. Руки ее по-прежнему скрещены в защите. Вот только кожа ее отныне походит на сморщенные руки дряхлой старухи, покрытые красными пятнами и волдырями. Из горла вместо слов вырываются хрипы. От переполняющей ее ярости, Блум то ли зарычала, то ли закричала изо всех сил, в порыве гнева переворачивая ближайший стол ногой. — Что случилось?! — в комнату вбегает бедная старушка в сопровождении графа и парой гвардейцев. — Это был яд? — Наверное… Запыхавшаяся Маргарет от бега, Блум — от расправы.