Жемчужина морей

Плечи высоко вздымаются и рвано падают, грудная клетка трясется под стать обезумевшему сердцу. Кто-то позвал доктора, кто-то шепчется, что-то говорит, но Блум не слышит. Все словно в тумане. Кровь барабанит в ушах, все кипит, бурлит. Ее распирает изнутри. Состояние бешеное, неадекватное настолько, что хочется лезть на стену. Сила трепещет внутри, пытаясь прорваться наружу. Доктор, которого Блум уже видела, тот самый мужчина с весьма забавной растрепанной седой кудрявой шевелюрой, торчащей в разные стороны под ночным колпаком, в преклонном возрасте в ночном одеянии, в новеньком песне склонился над задыхавшейся девушкой. Пятна расползлись уже по сморщенному лицу. — Не прикасайтесь к ней! Это слишком опасно! Она умирает… — воскликнул доктор, когда один из гвардейцев решил поднять девушку с пола. Сторми заглатывала последние капли воздуха, судорожно схватившись за шею. Сильное напряжение, плотным прозрачным облаком заполняющее все свободное пространство и впитывающее его в себя как губка, беспощадно вдавливает в пол вмиг обмякшие тела с ватными ногами, чуть ли не до треска половиц. Давит на пульсирующие виски, на темечко, на глазницы, наполняет собой даже легкие, отчего с каждым разом вздох становится все мучительнее и тяжелее. Бабочки в животе безжалостно бьются о ребра, пытаются вырваться, не в силах больше терпеть щекочущихся нервов. Кажется, если залезть в карман за спичечным коробком и, вытащив маленькую спичку, зажечь ее, все сразу же взлетит на воздух, как от заложенного по всему периметру пороху. — Можно ведь что-то сделать? — Ее ничем уже не спасти. Это солодовый яд. Самый страшный из всех, который я знаю. Последний вздох. Последний хрип. И тишина. Голова безвольно повисла, демонстрируя красные кровоточащие ожоги на шее, ключицах, скулах и щеках. Взволнованный уже полушепот, переходящий в гул, зашумел, как лесная чаща во время нового дуновение ветра. Более сильного и более сносящего. Эхом отскакивающего от стен, достигая ушей. Где-то раздался первый неспешный и слишком громкий в диссонансе с уже привычным тихим гулом и поэтому режущий его шаг, сопровождаемый небольшим цокотом. Ошарашенная толпа расступилась, словно пенящаяся убегающая волна от раскаленного уголька. Блум ничего не слышит и не видит перед собой. Ей надоел этот цирк уродов, весь этот чертов абсурд. Комната наполнялась разными звуками, перешептываниями, но они слабо доносятся до нее, словно она глубоко нырнула под воду. И все, все! , слишком странно, как ей кажется, смотрят на нее. С неким удивлением и с еле уловимыми нотками ошарашенности. Хах! Смешно! Не могут поверить, что женщина способна на такую жестокость как убийство? Да вы в своем уме?! Вон! Вон та женщина первая собиралась ее убить! Так почему же именно на Блум смотрят затравленными зверями?! Бред! Блум развернулась к перешептывающейся толпе (хотя толпой такое малое количество человек назвать трудно, однако когда они все сливаются в единую безликую массу — вполне возможно) с огромными глазами и сужеными зрачками, налитыми чем-то непонятным и страшным. Брови ее высоко взметнулись, словно в небывалом удивлении. Челюсти сомкнулись сами по себе с невообразимой силой и ожесточенностью, губы изогнулись в жутком непонятном оскале. А лицо исказилось жуткой гримасой. Сожалеет ли она о своем поступке? Нет! Что за глупость? Ее пытались убить, и сделала она все абсолютно правильно! Вот только… — Блум? — послышался грубый глубокий голос, в котором слышалось удивление вперемешку с тревогой. Ей было тяжело что-либо услышать в этом шуме и гаме. Но Блум сумела. Даже не взглянув в ту сторону, попусту проигнорировала его, продолжая идти вперед, ускорив шаг чуть ли не до бега. Она в ярости, она зла. Ничего не видя и не слыша, Блум преодолевает один лестничный пролет за другим, почти летит над ними, пропускает через одну ступеньку, через две, коридоры слились в единую ленту. Но убегающей от злого дракона принцессой, коих романтично описывают в прекрасных сказках, она себя явно не ощущает, скорее Медузой Горгоной. Глаза горят. Нос подрагивает вместе с верхней губой в жутком оскале, а волосы, точно огненные змеи, разлетаются в разные стороны. Вот только отчего-то глаза начинает невыносимо щипать. И эта ноющая тупая боль в груди… Ни с чем несравнимая. Все больше и больше разрастается, расползается по всему телу. И Блум даже на мгновение показалось, что она задыхается хуже, чем еще совсем недавно от мерзкой полыни. И ей отчего-то так… Больно? Боже, да она готова начать молиться, лишь бы это грызущее чувство оставило ее! Ведь даже боль от острого клинка в корне не сравнится с той, что наполняет ее грудь…. А теперь повторимся и вновь зададим тот же вопрос. Сожалеет ли она о своем поступке? Вы будете удивлены, но сейчас, когда Блум выбежала за пределы комнаты, когда мозги ее встали, грубо говоря, на место, а не задымленные едкой яростью как тяжелым черным дымом от костра — да! В голове ехидно, как кто-то нарочно подсылает картинки, от которых сердце Блум сковывает ноющая боль, словно ее вновь и вновь втыкают затупившиеся иглы. Перед глазами — полное ужаса лицо Маргарет. Вновь и вновь, с еще большей силой в голове всплывает все тот же образ. Как Маргарет стоит, словно мраморная статуя, не в силах ни вздохнуть, ни пошевелиться. Лишь губы ее подрагивали мелкой дрожью, веки ее были слегка приопущены, а брови вздернуты вверх, словно в мольбе, тревожа лоб крупными складками… Возможно, Блум было бы легче, увидь она в ее глазах отвращение, мгновенное презрение, разочарованность… Однако этого не было от слова совсем. А как вы знаете, человеку свойственно додумывать за других, приукрашивать с толикой безумной краски и накручивать себя сильнее, чем гусеница заворачивается в кокон перед тем, как стать прекрасной бабочкой. Растерянность, потерянность, недоумение, непринятие и ужас. Когда-то для Блум эти простые людские эмоции были сравнимы с манящим сладким нектаром. Но стоило ей увидеть эти желанные чувства, за которыми она сама охотилась еще совсем недавно, на лице этой женщины… Блум сама не заметила, как сорвалась на бег. Черт! Ей… Стыдно? Да какого хрена происходит с ней? Вместо того, чтобы думать о том, у кого на нее зуб в этом проклятом месте, все ее мысли совершенно о другом. И, о, смешно подумать! О том, как теперь к ней будет относиться эта прекрасная женщина! В один момент в ее голове даже завопила стыдливая мысль. Она немедленно уберется отсюда раз и навсегда! Плевать на все грандиозные планы! Плевать на огромную выгоду, которую она сможет извлечь, если продержится здесь еще немного! Ибо отныне просто не сможет посмотреть ей в глаза, потому что единственный человек, который искренне был мил с ней, любил (а что это было именно так, Блум очень хотелось думать) и желал добра, больше не будет таковым. Она сама оттолкнула ее. А ведь Блум было это неважно от слова совсем в тот момент, когда ярость обуяла ее сердце и душу. За что, собственно, она и расплачивается прямо сейчас. Ведь именно сейчас в ее голове роем зажужжали чертовые правильные мысли! И сейчас, Блум, проклиная себя и попусту убегая, сломя голову, задается одним единственным вопросом. Какого черта она не подумала об этом несколькими минутами раньше? Какого черта ей в голову не закралось и намека на то, что Маргарет может не просто испугать ее поведение, а отвернуть от нее? Почему не сдержалась? Почему не остановилась? Почему позволила жгучей ярости затмить глаза и разум?.. И самый главный вопрос, на который Блум сама никак не может ответить, но уже довольно близка к этому. Почему Блум так важно, что о ней подумает Маргарет? Почему боится потерять ее?.. Мысли роем жужжат в ее голове, больно бьются друг о друга словно обезумевшие пчелы. До этого Блум отвергала очевидное, смеялась и не придавала значения, пока кто-то наверху не ткнул ее носом в очевидное, причем яро насмехаясь над ней самой. Но это все Блум поймет совсем скоро. А пока сердце ее неистово колотилось о ребра, чуть ли не до тошноты. Больно… Как же больно, черт возьми! Аж до слез! Но Блум сильная, ей попусту не пристало рыдать по такой мелочи, все повторяет и повторяет она про себя словно спасительную мантру. Однако… очень хотелось. К своему глубочайшему стыду и позору. — Блум! — снова послышался крик, но уже более грубый и властный, а затем хлопок двери, который Блум услышала уже будучи на лестнице. Но она не остановилась, наоборот пролетела уже половину. Ступенька за ступенькой. Осталось совсем немного. Правда, до чего, она не знает. Но это совершенно неважно! Ей хочется скрыться, убежать от самой себя, от этого гнусного и гниющего внутри чувства стыда, свято веря, что у нее может получиться, но все тщетно. И это так больно, будто что-то липкое и склизкое обсасывает каждую косточку в теле, плавно подбираясь к судорожно сжимающемуся сердцу. И вот ей осталось совсем немного, совсем чуть-чуть перед тем, как будет коридор, ведущий в сад, где она сможет скрыться в темноте среди черной листвы. Казалось, мысли ее бегут быстрее нее самой. Но ее резко хватают за руку, не давая ступить на землю. Блум, чуть ли не вскрикивая, летит в обратную сторону почти носом и больно бьется о крепкую грудь, тут же от нее отскакивая. Вот только горячая ладонь не дает ей отпрянуть даже на полметра, бесстыдно притягивая как можно плотнее, крепким кольцом сжимает ее запястье и грубо разворачивает к себе. Запястье начинает гореть под крепкой безжалостной хваткой. — Стоять! — не просьба, а приказ, не терпящий любых возражений. — Чего еще?! — громко возмутилась она, едва сорвавшись на крик. — Нам нужно поговорить. — Жестко. Скупо. Сдержанно. Пытаясь сдержать волну своего гнева и усмирить ее. Пока он может это сделать. — Нам не о чем с вами разговаривать, — сквозь зубы прямо ему в лицо, не боясь опасно сощуренных ледяных глаз, цедит Блум. Шипит как кошка. Ерепенится. Пытается вырвать свою руку из его мертвой хватки. Извивается как змея. Щерится от того, что не получается. Жесткой хваткой Валтор с силой сжал второе запястье, слегка приподнимая ее руки. Шаг. Еще шаг. Он наступает, она — делает все, чтобы его тело не прикоснулось к ее. — Отпусти… те, — скалится она, еле приподнимая подрагивающую верхнюю губу так, что нос ее морщится. — Почему ты не позвала меня? — хватка Валтора сжимается настолько сильно, что кожа на запястье белеет. — Зачем сама расправу устроила? — Это Вас, — специально выделила именно это слово Блум, прекрасно осознавая, как взбесится граф, а ей уж больно хотелось задеть его, — не касается! Я не обязана отчитываться перед Вами! — Язвит она и смело поднимает потемневшие глаза. И сразу замирает, когда сталкивается с лютым, злым взглядом. Но замирает отнюдь не от страха. От стойкого и упрямого сопротивления. Он давит на нее, она — на него. Ее таким не запугаешь, не заставишь так трястись колени от страха и покорно сдаться и уступить. Однако… Смотрит-то она на него, прямо глаза в глаза, вот только продолжает видеть Маргарет, подобно наваждению. И гнусное чувство стыда и страх иной, что уже ничего не будет как прежде, тонким червем начинает пробираться под кожу, зацепляя каждый нерв, каждую мышцу, медленно скользит, подбираясь к сердцу все ближе и ближе. А теплые воспоминания обжигают раскаленными углями. Но эти чувства адресованы не ему. Ему она ни за что не уступит. И эти мысли, наполняющие ее ноющую голову, не сразу дают понять и почувствовать Блум спиной холод стены. — Взрослые люди предпочитают разговаривать друг с другом, если их что-то не устраивает, — буквально цедит сквозь зубы каждое слово Валтор, нещадно вдавливая девичьи запястья в стену сильнее оков. — А не убегают, как маленькие дети! Скажи мне, милая, а в твою хорошенькую головку не приходила мысль о том, что любое даже еле ощутимое прикосновение ткани к твоей коже может убить тебя?! — рявкнул он в ответ. — Или я слишком переоценил твои умственные способности?! — Что?! — вновь громко возмутилась она. Валтор смотрел на нее, плотно поджав губы. Было видно, что ему не нравилось то, что Блум не желает слушаться его, как он привык. — Ты трогала платье? — зарычал он, изрядно оскалившись, а мощное тело все больше и больнее вдавливало ее в твердую стену. — Блум, отвечай по-хорошему! — Нет! — рявкнула она, пытаясь вывернуться из его мертвой хватки (не обращая внимания на его угрозы и попусту игнорируя их, совершенно недооценивая, о чем, в дальнейшем, она сильно пожалеет. Не сегодня, но довольно-таки скоро). — Пойдем, тебе нужно поспать, заодно и поговорим, — то ли от усталости, то ли от безысходности глубоко вздохнул Валтор, крепко сжав зубы, собирая всю свою выдержку и терпение, которых осталось не так и много. — Переночуешь в моих покоях. — О-о, — как бы насмешливо попыталась протянуть Блум, но голос предательски дрогнул, отчего, мягко говоря, получилось неубедительно от слова совсем, — да ни за что! С вами так тем более. Поняв, что так он ничего не добьется от нее, тем более в подобном состоянии истерики (а женщин он знал слишком хорошо), Валтор, отныне не распыляясь на уговоры, грубо взял ее руку и потянул в противоположную сторону коридора. Да и когда это было?! Он никогда и никого не уговаривал! Однако сейчас он слишком устал, дабы концентрироваться еще и на этом. Хочется лечь и забыться крепким сном. — Куда?! — захорохорилась она, вцепившись в его запястье и дергая на себя, не желая возвращаться. Глубоко вздохнув, Валтор мог поклясться, как слышит треск тонкой ниточки своего собственного терпения. — Я никуда не пойду! — твердо заявила Блум, тихонько всхлипнув. А голосок-то дрожит. Тоненько так, как звук колокольчиков. Но при всем при этом, она с особым усердием начала вырывать свою руку. Точно так же, как собаки резкими и грубыми рывками пытаются вырвать свое из чужих рук или пасти. Наплевав на все, Валтор более грубо и настойчивее потащил ее вглубь коридора. Ему это осточертело настолько, что внутренние бесы еще немного и начнут выбираться наружу. Терпением он, как оказалось, никогда особо и не отличался. Блум же практически повисла на нем, безнадежно пытаясь вырваться. — Мне больно! — шипела Блум. Когда терпеть достаточно сильную хватку на запястье стало почти невозможно. — Потерпишь, — грубо бросил он, но все же хватку ослабил, продолжая стремительно вести ее по коридору. Точнее не вести, а тащить. Блум начала царапаться, дергать руку на себя. И Валтору это надоело. Эта девчонка слишком много себе позволяет. Однако он не успел не то, чтобы высказаться… Более того, все слова застряли глубоко в горле твердым камнем, глаза распахнулись, а брови высоко взлетели в искреннем недоумении, едва он резко развернулся к Блум с жгучим намерением преподать ей хороший урок. — Да хватит меня лапать! Что вам от меня надо?! Что это за место такое проклятое?! Не можете шалав своих держать на привязи?! Так трахайте их, что б не нападали на всех, а не мои мозги со своими разговорами! Я-то тут при чем?! Реакция его, как вы, скорее всего, ошибочно могли подумать, была отнюдь не на ее слова, нечто похожее он уже слышал от нее. Называйте это как хотите, мужская сущность защитника или воспитание, да как угодно. Внутри него все заклокотало, сердце, пропустив удар, резко упало вниз и молниеносно вдарилось в самые ребра, выбивая последние капли воздуха, заставив тело вытянуться, напрячься, когда до него донесся ее предательски дрогнувший голос. А по нежной щеке вдруг покатилась первая слезинка… Не как в прошлый ее, назовем, например, порыв эмоций, когда в ней выплескивалась ярость вперемешку с болью, когда она всем своим видом пыталась показать характер, стойкость, гордость, ненависть и даже брезгливость. Но сейчас… Сказать, что Валтор явно был удивлен ее неожиданным всплеском, словами, ничего не сказать. Но виду не подавал, хотя тело его сковало настолько сильно и неожиданно, едва он увидел, как хрустальная слезинка медленно стекает сначала по скуле, а затем и по щеке прямо к подбородку, задержавшись на нем перед тем, как упасть, оставляя за собой мокрый след. Он против своей воли не мог оторваться от этого душераздирающего и одновременно прекрасного зрелища. Грудь зажало, словно в тиски. Да Блум и сама была удивлена, честно сказать. Но злость настолько сильно кипела в ее жилах, что, не выдержав, Блум ударила его кулаком в грудь. Валтор едва пошатнулся, слегка сделал шаг назад, чтобы поймать баланс явно поддаваясь, будто ее удары были слишком слабыми и не значили для него ровным счетом ничего. И это только больше разозлило Блум, подогревая ее ярость. И Блум в гневе закричала не своим голосом, более тонким, без рычащих нижних ноток, так по женски, чего не позволяла себе никогда: — Оставьте меня в покое! Больно… Как же больно, черт возьми! Возможно, сейчас Блум действительно ощущала себя ребенком, от того она сама себя и раздражала. Нет, тот отвратный период жизни давно закончился! Однако… Однако именно сейчас она чувствует именно те презрительные ощущения, к которым пообещала никогда боле не возвращаться и навсегда выкинуть из своей жизни. Беспомощность, уязвимость, слабость… Ей хочется убежать от всех, от самой себя, забиться в черный угол подальше от всех. А ведь она навсегда поклялась отныне не возвращаться даже обезумевшими мыслями к детству. Нет. Это ни в коем случае не раскаяние за содеянное. Это обида, злость, страх и чувство, что теперь она одна во всем белом свете. И ответ на ее вопрос, который мучил своей непонятностью, терзал, ломал голову, наконец стал ясен. Раньше ей нравилось эта независимость, она сама стремилась и гордилась этим. Но теперь, когда в ее жизни появилась Маргарет… Боже, да она стала для нее единственным лучиком света, тепла, заботы. И, признаться честно, Блум даже хотела забрать ее с собой на свой корабль, чтобы была всегда рядом с ней. Чтобы всегда дарила то, чего никогда не было у самой Блум и что даже она не сможет купить за деньги. Любовь, заботу, нежность… Материнскую нежность. А теперь… Она сама ее от себя отвернула. Напуганное лицо Маргарет до сих пор стоит перед ее глазами. Именно от этого ей стало так нестерпимо. Дура! Дура! Дура! Сама все испортила! Не будет уже все, как прежде! Не будет! Не будет! Не будет! Блум стало нечем дышать, она дрожала и задыхалась от того, что обычно люди называют горем. Ее глаза забегали по всему коридору, всеми силами стараясь не встречаться с ледяными омутами. Она не знала, где остановить свой взгляд. Ей казалось, что мир начинает медленно кружиться вокруг нее. Блум прошиб озноб, ноги стали ватными, а она до конца не понимала, что с ней происходит. — Котеночек, — в голосе Валтора промелькнула тревога, и он, отпустив нежные запястья, резко схватил обеими руками за девичье лицо. Он внимательно взглянул в ее хрустальные от влаги глаза, но Блум не могла сконцентрироваться на его лице. Не хотела. Наоборот начала лихорадочно вертеть головой в разные стороны, лишь бы он не видел признак ее позорной слабости. Было стыдно, больно, просто отвратительно. Обычно, в таких ситуациях говорят «душа болит». Оказывается, она у нее есть… Блум будто мотало из стороны в сторону, от этого ужасающего и омерзительного чувства она почти сходила с ума. — Дьявол, кажется, у тебя действительно истерика. — Что? — шумно выдохнула Блум, поначалу даже не разобрав его слова. — Нет-нет, какая еще истерика, с ума сошли? Со мной все нормально, я просто… — Блум, — громко и четко сказал Валтор. Блум застыла, все же растерянно взглянув на него, но ее продолжало трясти, против ее воли, удушье не проходило. Она сама не замечала того, как тараторила, при этом пытаясь набрать больше воздуха в сжавшиеся легкие. — Смотри на меня, слышишь? В мои глаза, не отрываясь, поняла? Валтор говорил громко, даже слишком, почти прикрикивал. Его голос бил по барабанным перепонкам, вливаясь в уши, наполняя только собой, но Блум вновь отрицательно замотала головой, упрямо споря. Тихо выругнувшись про себя Валтор даже встряхнул ее, дабы привести в чувство. От неожиданности Блум лишь мельком мазнула по мужскому взгляду. Его глаза сейчас были цвета взбушевавшегося моря в бурю, такие же темные и опасные. Но Блум по своей природе всегда была упряма. И вместо того, чтобы послушаться его, вновь замотала головой, с большим усердием начав вырываться. Как запертая птица в клетке. — Ну все, тихо, тихо, — прошептал Валтор, поймав в охапку и сразу же прижимая к себе девичье тело, прикладывая усилия, дабы удержать на месте. Блум билась в его руках, била его сквозь свои тихие всхлипы. Пока не выдохлась. Удары стали значительно слабее, а всхлипы — громче. Тело начало обмякать, силы будто бы вытекли из нее вместе со слезами, которые она пытается сдержать изо всех сил, и это причиняло ей невообразимую боль, разрывающею ее изнутри. Как никогда прежде. Ей было мерзко. Ей было противно. Ей было отвратительно от самой себя. Тело отказывалось подчиняться приказам разума. А Валтор все стоял и держал ее в своей крепкой хватке, как в тисках, не проронив ни слова, лишь уткнувшись носом в макушку, периодически прикасаясь к ней губами. И Блум впервые в жизни стало так... спокойно. Почему-то рядом с ним сейчас было так уютно, и, о Боги, совсем бредовые мысли поселились в ее измученной голове. Казалось, что он сможет защитить от всего. Он так крепко прижимал ее к своей груди, словно боялся отпустить и потерять. Так, словно она была самой ценной вещью в мире. Бесценным сокровищем. Где-то далеко в сознании продолжало нравоучительно звучать, что не стоит ему верить и лучше бежать от него подальше, но сейчас, именно сейчас Блум послала эти советы подальше и доверилась ему. Может быть зря, но сейчас у нее просто не было сил поступить по-другому. Она устала. Устала быть сильной. И она сдалась. Тихо, робко, Блум обняла его обеими руками, пытаясь максимально обхватить его широкую талию, насколько позволяли его внушительные размеры. Подсознательно, да и физически она искала поддержку, опору для себя и своих трясущихся ног, при этом чувствовала, как у нее дрожат руки, когда она сжимала в ладонях ткань его рубашки. Валтор еще крепче прижал ее к себе, будто укрывая от всего мира, защищая, оберегая. Под своей щекой она чувствовала безумный ритм его сердца, который, пожалуй, мог бы сравниваться с ее. Рубашка вся промокла от ее слез, но Валтору было совсем плевать на дорогой шелк. Медленно и ненавязчиво, его руки сильнее сжали трясущееся тельце. Рука осторожно, чтобы не спугнуть и не развеять эту магическую, волшебную атмосферу доверия, медленно поглаживая, переместилась на рыжий затылок, еще ближе прижимая к своему сердцу, не оставляя ни единого шанса отстраниться от него. Тихо-тихо, осторожно и ненавязчиво. — И куда ты пойдешь? — едва слышно спросил Валтор, продолжая поглаживать по рыжим локонам, дабы отвлечь. — Да куда угодно, лишь бы подальше отсюда! — Всхлип. Еще всхлип, переворачивающий буквально все нутро наизнанку. — Еб вашу мать, каждый день какая-то херня происходит. Меня убить хотят! Вон лучше на улицу пойду, все безопаснее! А может… Может мне перерезать весь дворец к чертовой матери? Тогда станет намного безопаснее, и никто покушаться каждый раз не будет на мою жизнь! Это было настолько тихо и в какой-то степени умильно, что Валтор не смог сдержать снисходительной усмешки. И что бы она ни говорила, как бы ни противилась и ни возмущалась, дети делают также. От обиды, злости и усталости говорят подобные вещи сквозь слезы, пытаются сделать больно словами, словно кусаются, защищаются единственным доступным им образом. — Такого больше не повторится, — твердо и с абсолютной уверенностью заявил он. И Блум захотелось поверить. Отпустить себя. Забыться. Раствориться, словно в алкоголе. Пусть она будет корить себя, проклинать, но ей хочется. Хочется чувствовать, хочется! Ее никогда никто не оберегал, никто и никогда не защищал и не утешал. Она сама выкарабкивалась из любой передряги, в которую ее безжалостно кидала жизнь. Именно жизнь научила, даже не так, вынудила отстраниться от всех, показав, что нельзя никому доверять и считать, что в этом истинная сила. Надеяться можно только на себя, раз ты сильный человек. Смешно подумать, но Николь ей говорила неоднократно, что любому человеку нужна поддержка, нужно человеческое тепло, согревающее лучше любого костра, это, как она сама называла, как некий ориентир в жизни, придающий смысл, помогающий двигаться дальше более уверенно. Как маяк, не позволяющий разбиться о скалы. Или же путеводная звезда, указывающая верный маршрут среди сплошной водной глади. Иначе, каков бы сильный ни был человек, он, рано или поздно, сломается. А Блум лишь смеялась, уверенно заявляя, что все это сентиментальные бредни и ей это не нужно от слова совсем. Она в этом не нуждается и никогда не будет! Но сейчас, когда она глотнула эти накрывшие волной сносящие ощущения, удовольствие, несравнимое с бутылкой хорошего рома, Блум сама тянется к этому теплу, будучи обделенной простыми человеческими потребностями во всей этой дребедени. Оказывается, она этого страстно желает. И тянется. Тянется к Маргарет и… сама тянется к Валтору. Жмется к нему, будто сильнее и больше хочет прочувствовать, ощутить то, что раньше ей было недоступно. И она жадно впитывает новые одурманивающие чувства, словно губка. И ей… приятно. Приятно чувствовать себя в его сильных руках такой маленькой, хрупкой, будто он, весь такой из себя большой и грозный, может решить все ее проблемы, уберечь и закрыть от всего на свете, от всей боли, от всех терзаний. И дает чувствовать себя… защищенной? Ценной… Желанной… Господи, это какое-то наваждение... Маленькая… Когда он увидел хрустальные слезы в ее голубых глазах, когда увидел, как дрожат ее губки, услышал эти всхлипы, раздирающие, словно острые когти, царапающие прямо по каждому ребру, задевая нутро… Ему захотелось закрыть ее от целого мира. Утешить, утереть ее слезы, приласкать, успокоить… Вся злость улетучилась, оставляя его наедине с этими непривычными ощущениями и с четким осознанием. Эта ночь стала переломным моментом для них обоих. — Ох-ох, деточка моя, вот ты где! Ой, все ноги избегала! Нашла наконец-то! Думала, случилось чего! Ох и напугала ты меня! Тебя эта змеюка не задела? Дай-ка я ручки твои посмотрю… Ишь, дрянь такая! Да как подло-то, как подло! Ну, поделом ей, поделом! Дайка-ка я тебя осмотрю! Страх-то какой! Я как увидела, мне с сердцем дурно сделалось! Ох-ох-ох… Не веря своим ушам Блум медленно, даже настороженно подняла голову с горячей твердой груди Валтора. Тихо рыкнув, мужчина лишь крепче сжал ее, не просто не позволяя, а не разрешая от себя отойти. Но Блум не удосужилась обратить на это внимания. Глаза ее широко распахнулись, и слезы сильнее полились, мокрыми дорожками растекаясь по щекам против воли. — Маргарет… — прошептала Блум, дрожащие губы ее сами растянулись в счастливой улыбке. Тихий всхлип вместе с измученным стоном своенравно вырвался из груди. Всего мгновение и Блум кинулась к нежно улыбающейся ей женщине, встречающей ее с распростертыми объятиями. Изо всех сил руки ее, словно лозы, вцепились в старушку, чтобы быть к ней ближе настолько, насколько только возможно. А голова прижалась к груди, прямо там, где сердце. И вот теперь Блум разрыдалась. Громко, навзрыд. Не как в прошлый раз от боли и обиды. Уткнулась носом прямо в основание шеи, кулачки сжались, сминая ночное платье вместе с шалью. — Моя ж ты хорошая, — к слову у самой Маргарет на глаза навернулись слезы, — моя ж ты бусинка, — говорит, а через каждое слово целует то в висок, то в лоб, то в зажмуренные глазки, то в щечки. — Я так испугалась за тебя! — всхлипнула Маргарет, крепче обнимая Блум и чуть покачивая по материнской привычке. — Ну ничего, ничего, — она говорит, и с каждым ее словом Блум чувствовала каждое прикосновение руки к своей голове. Ласково, нежно. Отчего слезы взыграли с новой силой. Это были слезы облегчения. Словно камень упал с души, стало так легко-легко… — Главное, ты жива и здорова… Словно ком сжавшихся нервов стал распутываться и выходить с потоком соленых слез. Уже не всхлипы, а плачь с мучительным криком, который невозможно сдержать внутри себя. Он вырывается сам вместе с воздухом. Ее всю трясет сильнее, чем в лихорадке. Блум настолько сильно обняла Маргарет, что руки затряслись, а влажное от слез лицо она спрятала, уткнувшись ей в шею как изголодавшийся вампир. А Валтор стоит, сцепив за спиной руки в замок, и наблюдает, только легкая улыбка тронула его губы. Словно притаившийся хищник среди густой листвы, внимательно следящий вытянувшимися в черную нитку зрачками за грациозной ланью, уже облизывая мощные клыки и выпуская острые когти, вот-вот готовый накинуться на нее в любую минуту. Но пока слишком рано… — Котеночек, — все же не выдерживает он. В нем уже зашипело такое чувство как ревность собственника и эгоизм. — Давай на ручки, — но внешне его не отягощали подобные мелочи. Наоборот губы трогала все та же умильная и доброжелательная улыбка покровителя. Он уже подался к ней, слегка вытянув руки в приглашающем жесте. Он же видел, что ей нравится находиться в его руках, как, собственно, и любой другой женщине. — Нет! — но Блум вдруг запротивилась, скрывшись за Маргарет, но продолжая за нее держаться цепкой хваткой до побеления костяшек, и теперь поглядывает из-за женщины на Валтора, как на врага. Приплыли… — Я пойду с Маргарет! — твердо заявила она, как капризный ребенок, обиженный на весь белый свет. — Деточка моя, ну ты чего, — сразу попыталась успокоить и облагоразумить ее Маргарет, чувствуя, как граф начинает закипать. Как котелок на костре. И это ничем хорошим не закончится, в этом она уверена небезосновательно. Она чувствует каждой клеточкой, как воздух начинает сгущаться и искрить. Поэтому, дабы все разрешилось благополучно, ей просто необходимо разрядить обстановку. Ибо графа она знает слишком хорошо. Он уже на пределе. Еще чуть-чуть и, как смеясь, говорит его единственный друг и человек, которому граф доверяет, Огрон, рванет. Хотя, Маргарет с прискорбием принимает тот факт, что скоро Валтор сорвется. Так долго он себя еще никогда не сдерживал. Наверное, именно это и вселило в Маргарет некое подобие надежды, когда впервые увидела в его руках это рыжее чудо. И проснется Дьявол воплоти. Как бы Маргарет ни любила его, как бы ни относилась к нему со всей материнской любовью, как только мать может относиться к сыну и прощать ему абсолютно все, она слишком хорошо его знает. И чтобы она ни делала, чтобы ни говорила — его изменить уже нельзя. Как говорится, жизнь научила. Единственное, что она может сделать и делает, так это тихо-тихо, дабы ни одна душа об этом не узнала, чтобы это была ее сакральная тайна, каждую ночь она на коленях молится, как бы это смешно и наивно и даже мечтательно ни прозвучало, чтобы он нашел ту единственную, что растопит его сердце. Как в одной ее любимой с детства сказке, которую Маргарет перечитывает вновь и вновь по сей день, где из грозного чудовища именно любовь сделала человека. Блум еще не знает, с чем и с кем она столкнулась, она явно недооценивает его, и Маргарет молится, дабы девочка не испугалась, не сдалась и… не сбежала. Наоборот, чтобы сама потянулась к нему и излечила бы его своей нежностью и любовью, подобно прекрасной фее. А он в свою очередь излечит ее. Эту бедную девочку, такую маленькую, но сильную! И Маргарет сделает для этого все. И дочечку свою в обиду не даст. Дочку… о которой она мечтала всю свою, видимо, грешную жизнь. И Бог наконец смиловался над ней, послав ей это рыжее чудо. Господи, помоги! Ни о чем больше я не прошу! Пусть только дети будут счастливы… Дети… Ее дети. Какими бы они ни были взрослыми, со своими тараканами в головах, для нее они всегда будут самыми лучшими. Вот только в таком случае Маргарет сама находится меж двух огней. — Я с тобой пойду, — Маргарет говорит тихо, успокаивающе поглаживая по голове, но Блум ни в какую. Признаться честно, в такие моменты у Маргарет зажимается сердце от тревоги, когда она мельком поглядывает на Валтора. Вон и скулы стали острее, черты лица жестче, побежали желваки, даже вена запульсировала у виска. Надо срочно что-то делать! Но не успела сказать и слова: — Маргарет уложит тебя и посидит с тобой, — с нажимом продолжил Валтор, крепче сцепив руки за спиной в замок, жестко настаивая на своем. — Нет! — ну вот, что и требовалось доказать. И Маргарет едва смогла сдержать мучительный стон, лишь тяжело вздохнула. — Я с Маргарет! — настаивает на своем Блум сквозь всхлипы. — Можно я сегодня, только сегодня, — и смотрит своими хрустальными от слез заплаканными глазами так жалобно, что у старушки сжимается сердце, — один разочек переночую у вас? Ну и как тут можно отказать этим чудным глазкам и дрожащим губкам? Вот и Маргарет не знает. Да она же только рада! Прижала к себе еще сильнее, еще крепче обняла, а на губах поселилась радостная искренняя улыбка: — Конечно, радость моя!.. Пухлая ручка нежно поглаживает по рыжим волосам, успокаивает, а Маргарет смотрит в глаза рассвирепевшего графа. Крылья носа гневно раздуваются, грудь ходуном ходит, желваки гуляют по лицу, а губы сжались в тонкую линию. Но стоило Маргарет неслышно, едва-едва произнести что-то и подбадривающе кивнуть, Валтор попытался взять себя в руки, хотя это далось ему тяжело. Грузно вздохнув, мышцы его, кажется, расслабились, а лицо приняло покойное выражение, не отягощаясь хмурыми складками и морщинками. И лишь короткий кивок головы. Он понял Маргарет без слов. А дальше он шел за ними. Тихо следовал без единого шума подобно тени. Блум не видела, но остро ощущала на себе его взгляд. Но он продолжал молчать. Ничего не говорил. Лишь пожелал спокойных снов и удалился в свой кабинет, сказав, что нужно поработать еще немного, как только они зашли в комнатку Маргарет. Дверь тихо скрипнула, закрывшись с тихим стуком, совпавшим со стуком сердца Блум. Лишь когда дверь тихо хлопнула, когда в небольшой, даже маленькой комнатке не осталось никого кроме нее и Маргарет, Блум припала к женщине чуть ли не на коленях. А слезы все текли и текли, уже не крики, уже плачь, похожий на тихий вой, а руки обвились вокруг женщины подобно лозам. — Ой-ой, моя хорошая! Ну что же ты на полу, — запричитала Маргарет, помогая подняться и усаживая Блум на кровать. Блум вцепилась в пухлую ручку, словно боялась, что если она сейчас ее отпустит, Маргарет непременно уйдет. И Блум опять останется одна… — Моя родна, садись вот сюда, — Маргарет присела рядом, пытаясь утереть белым платочком мокрые слезки, но Блум вдруг резко опустила голову, упав к ней на колени: — Пожалуйста, не смотри на меня, — тихо-тихо выдавила из себя Блум. — Я сейчас успокоюсь… — а плечики то и дело и так по-женски подрагивают. — Что еще за глупости? — искренне удивилась Маргарет, да настолько, что бровки ее взметнулись домиком. Но сразу же черты ее лица смягчились, а губы тронула ласковая улыбка. Она все прекрасно поняла. — Моя радость, слезы — это не признак слабости, — говорит, а ее рука нежно-нежно гладит рыжие волосы. Но Блум тут же протестующе замотала головой. — И не спорь со мной. Если долго-долго копить все в себе, можно очень сильно болеть. Причем мы, женщины, более эмоциональные, чем эти пеньки с глазками, — хохотнула она, под тихий измученный смех Блум, — для нас это способ выплеснуть все то, что накопилось: все обиды, переживания, проблемы, злость, отчаяние, несправедливость. Вот так поплачешь, поплачешь, и легче станет. Да, мужчины устроены совсем иначе, но они тоже, поверь мне, — по-доброму усмехнулась Маргарет, — выплескивают свои эмоции. Только копят их намного больше, а срываются потом куда сильнее. Налакаются до поросячьего визга, разобьют что-то, проорутся как следует, да разломают полдома. Зато потом спокойны как удавы! А нам, я тебе честно скажу, даже надо плакать! Да-да! Иначе будет копиться усталость, измотанность, голова начнет болеть… Ох, а про проблемы по женской части я вообще молчу! Скажи мне, деточка, когда ты плакала последний раз? — Не помните? — обижено буркнула Блум, вспоминая свой предыдущий позор, от которого, к слову, она до сих пор не отошла, — недавно совсем. — Нет-нет, — засмеялась Маргарет. — А хотя, хорошо! Допустим. А до этого когда ты плакала? — задает вопрос, а сама гладит по голове и Блум становится так тепло, спокойно, вот только слезы льются сильнее, но уже без всхлипов. Она ничего не ответила, лишь коротко пожала плечами. — Во-от, — протянула Маргарет, а затем приподняла ее личико двумя руками. — Вот и результат. Представляешь, сколько в тебе накопилось? Вот слезки и льются, — тихо, по-старушечьи засмеялась она, утирая влажные дорожки подушечками больших пальцев. — А давай я тебе капелек накапаю успокоительных? Блум чуть ли не передернуло от упоминания капелек, и чем сегодня для нее обернулась очередная настоечка Маргарет. Она аж поморщилась, как будто съела целый лимон. Но женщина уже бодро размешивала что-то в стакане и буквально засунула в руки. Блум насторожено принюхалась, продолжая брезгливо морщиться, но ничего настораживающего и противного не учуяла. — Это не полынь? — тихо спросила она и так жалобно, действительно как маленький затравленный котенок, взметнув бровки домиком и умоляюще смотря не моргающими глазками. — Конечно нет, — мягко проговорила Маргарет, и Блум чувствует как ее рука вновь поглаживает ее по голове, — этой гадости больше не будет в этом доме! — нарочито грозно и строго продолжила Маргарет. — Здесь — чистая лаванда! Она очень хорошо успокаивает. Хочешь, покажу пузырек? — но Блум вновь отрицательно замотала головой, а губы ее сами растянулись в улыбке. Она залпом осушила предложенный ей стакан, и даже довольно облизнула губы. — Вот и славно! — чуть ли не хлопнула в ладоши от удовольствия Маргарет, закончив взбивать подушки. — Давай, снимай халатик и ложись в кроватку, — она говорит с ней спокойно, точнее настолько ласковый и нежный, как с ребенком общается. Но почему-то на этот раз Блум даже приятно. Согласно кивнув, Блум рывком утерла оставшиеся слезы шелковым рукавом халата, аккуратно укладывая его на спинку кресла. К слову, комнатка была раза в три, а то и впять раз меньше, чем ее, и, признаться честно, Блум это даже возмутило. Хотя помещение и маленькое, но очень уютное, с нежными фисташковыми обоями, одноместной кроватью совершенно обычной, рядом стоит небольшая тумбочка с обычными резными ручками без пафоса, на которой мерцает свечечка, озаряющая помещение мягким тусклым светом. У небольшого окна стоит креслице, тоже приятного оттенка зеленого, мягкое, удобное, с пушистыми подлокотниками. У противоположной стены от кровати стоит небольшой письменный столик с перышком и чернилами. Вот, собственно, на этом и все. Разве что еще небольшой шкафчик у подножья кровати. — Маргарет, — Блум даже нервно поморщилась, окинув комнату взглядом, — почему у вас такая маленькая комната? У графа места что ли не нашлось? — чуть ли не рыкнула она, вновь воспылав ненавистью к мужчине. Правда ровно до тех пор, пока не услышала милый смех женщины: — Ой, ну что ты, что ты! — забавно махнула она пухлой ручкой. — Пытался меня переселить и не раз! Но я в отказ все, — Блум даже приподняла левую бровь вверх в немом вопросе. — Я здесь выросла и живу всю свою жизнь. Не надо мне ни роскоши, ничего мне не надо, только моя маленькая уютненькая каморочка, — засмеялась она, а глазки прикрылись, заволоклись туманной дымкой от счастливых воспоминаний. — Корни тут уже пустила. — А если холодно будет? Что ж вам, мерзнуть что ли? — Конечно нет, — улыбнулась она Блум, — весь дворец в моем распоряжении, — а дальше, хитро прищурившись, продолжила. — Даже в комнату графа могу завалиться и выселить его! — Ворчит, небось, — искренне засмеялась Блум, представляя, как Маргарет выгоняет сонного мужчину, поторапливая подушкой. — А вот и нет, — губы Маргарет плавно растянулись. — Он меня всегда пускает, а сам добровольно уходит. Господин знает, иногда меня страшно мучают мои старые кости, особенно когда погода плохая. А у него камин там такой хороший! Вот и косточки мои замечательно прогревает. Поэтому Господин сам приглашает меня к себе, полечить дряхлую старушку. Блум задумалась, даже брови ее свелись к переносице, а внутри что-то предательски надломилась. Тихо-тихо, словно маленькая неуловимая змейка, в ее голове скользнула престранная мысль. Которую Блум отрицать попусту не может. Граф-то оказывается не таким уж и невыносимым, даже… Нет, это слово она не скажет, но заменит другим! Не такой он уж и плохой, гадкий и отвратительный… наверное. Наверное. Вот ключевое слово. На данный момент Блум ни в чем не может быть уверена. В том числе и в самой себе. Но об этом она подумает завтра. Обязательно подумает. Когда голова будет свежей, когда закончится ее истерика и эти гребаные слезы, от которых уже ужасно болят глаза. Тяжело вздохнув, плечи ее высоко взметнулись и рвано упали, губы ее поджались против ее воли, как будто она на что-то решилась. Вот только на что, она, увы, и сама не знает. Но сейчас это совершенно не важно. Маргарет откинула одеяло, предлагая ей лечь к стенке, и Блум, кротко утершись любезно предоставленным платком, юрко запрыгнула под одеялом. Забавно кряхтя и по-старушечьи посмеиваясь над собственной дряхлостью, Маргарет улеглась рядом, заботливо завернув Блум точно в кокон, поцеловала в лоб, а бедную рыжую голову положила к себе на грудь. Прямо к сердцу. Удивительно, но кровать с легкостью уместила их двоих, вопреки ожиданиям Блум. Она уже хотела залечь в кресле, но женщина, нарочито грозно шикнув и забавно погрозив указательным пальчиком. — Ах, моя ж ты красавица, — после долгого молчания все же не вытерпела Маргарет и вновь стерла влажные слезки подушечками большого пальца. — Плакать, конечно, полезно, но глазки-то и выплакать можно… Ох-ох-ох, — запричитала она, сдерживая свое разрывающееся сердце, — деточка моя… — но тут она вдруг замолчала. Хлесткая мысль больно ударила ее своим ядовитым хвостом, отчего теперь и у женщины защипало глаза. Но виду она не подала. Наоборот, нежно-нежно, ненавязчиво, Маргарет наконец спросила то, что давно тяготило ее. Да и ситуация явно располагает Блум к подобному разговору. Отчего-то Маргарет была уверена, что сейчас и именно сейчас Блум ответит ей честно: — Моя радость, моя хорошая, — издалека начала она, усыпляя бдительность почти задремавшей Блум, — расскажи мне о своем детстве… Отчего твои слезы настолько горьки сейчас? Блум смутилась, нахмурилась, новый приступ обиды и ком в горле застрял мертвой хваткой сковав грудную клетку. — Я не хочу, — то ли попросила, то ли мучительно простонала она, когда из груди непроизвольно вырвался всхлип. — Почему? — но ответа не последовало. Но Маргарет почувствовала одну простую вещь: либо сейчас, либо никогда. Да и отступать она не намерена, даже более того, она больше всего на свете хочет помочь теперь уже своей девочке, а что это так женщина не сомневается ни на секунду. — Ты не хочешь со мной больше разговаривать? — как бы изумилась она, что на Блум подействовало моментально. Она аж подорвалась, резко вскинула голову и протестующе замотала, всем своим видом показывая, что Маргарет ошибается и это абсолютно не так. — Тогда не игнорируй меня и не отталкивай меня. Я пожалеть хочу, — а голос полнится любовью, нежностью и лаской, — утешить, — и целует то лобик, то влажные от слез щеки. А объятия становятся все сильнее и крепче. — Зачем? — даже как-то обидчиво буркнула Блум, уткнувшись носом в плечико старушке. И добавила совсем тихо-тихо, настолько, что сложно было что-либо распознать. Но Маргарет услышала все. — Не хочу возвращаться… Маргарет ничего не ответила, только тяжелый вздох сорвался с ее губ. Но так просто отступать она не собирается! Как говорится, и она не пальцем деланная, вот так! А девочке помочь ох как нужно! Ей обязательно нужно… нет, даже необходимо выговориться! Иначе рано или поздно, пускай даже пройдут года, но она попусту сгорит! Ох… Неспроста ее зажатость, ее скрытность, и даже жестокость… Сердце ее явно огрубело не само по себе! И если Блум проглотит все обиды — она просто не сможет двигаться дальше, а ведь для нее самой это подобно смерти. Но вдруг, такая легкая и приятная мысль, точно шелковая прохладная лента скользнула по разгоряченной коже. — Моя красавица, — а голос плавный, ненавязчивый, — какая девочка теперь живет у меня, — поцеловав в рыжую макушку, улыбнулась Маргарет. — Волосы словно шелк, рыженькие, мягкие… Ох все давятся от зависти! — Хах… — нервный ироничный смешок все-таки не сдержался и сорвался с ее губ. — А что, разве не так? Такой красоте все завидуют! А этим чудным голубым глазкам? А этому чудесному носику? — засмеялась она, забавно коснувшись подушечкой указательного пальца курносого носика. — А пухлым налитым, словно вишенка, губкам? Да такой редкой красоты всю жизнь искать будешь — не найдешь! Это же так необычно и совсем нестандартно… — но договорить она не успела. — В том-то и дело… — тихо вдруг перебила ее Блум. — Это странно, необычно, ненормально. Вот и… Но договорить она не смогла. Вовремя одернула себя. Однако от этого ей, почему-то стало только хуже. Желание выговориться, рассказать вдруг мучительно заскрежетало ее. Желание это было настолько сильное, что Блум отныне не могла противиться, по крайней мере, сейчас, и продолжила: — Люди не любят ничего странного. Они боятся этого. Если это странно, значит, это неправильно и… И опасно, — Блум говорит медленно, едва слышимым голосом, но громче было и не нужно. — Они начинают любыми путями убирать из своей жизни то, что странно… Скажи, Маргарет, — вдруг обратилась она к женщине, у которой сердце больно защемило, — что обычно бывает с теми, кого нарекают ведьмами? — Ох, — болезненно застонала Маргарет, крепко зажмурившись и еще сильнее прижимая ее к себе. Конечно, она все прекрасно знает, и эта варварская жестокость просто не укладывается в голове. Времена "Охоты на Ведьм", когда их сжигали на главных площадях, выннсили приговоры в судах бедным девушкам, женщинам - давно прошли. Однако и в современном мире полно предрассудков и человеческой глупости. — А как же?.. Куда ж родители-то смотрели? Осознание того, что именно она сморозила, а иначе это никак нельзя назвать! , пришло к ней буквально через каких-то доли секунды, и Маргарет даже мысленно обругала себя и стукнула по лбу. — Мама умерла, когда я была еще совсем маленькой, — но Блум даже не обиделась, наоборот, уголки ее губ слегка приподнялись в доброй улыбке, и упали практически сразу. — Мне было три, четыре, пять… Не помню даже… Но помню, что она была очень красивой. Мамочка… — прошептала Блум дрожащими губами, казалось, против воли произнесшие это слово впервые спустя долгие годы. Однако, в каком бы состоянии ни была Блум, разум ее работает. Она выговорилась, но выговорилась в общих чертах, вот только и от подобного скупого рассказа, на глаза у женщины навернулись слезы.

***

Уютная таверна прямо на берегу моря полнилась привычным шумом, мужским гоготом, да сальными словечками, подкрепленные заигрывающими женскими воскликами и кокетливым смехом, несмотря на уже глубокую ночь. Запах спирта и хорошего хмеля смешался с надушенными девушками и мужскими, отнюдь не всегда приятными ароматами. Играют по-прежнему музыканты, по-прежнему симпатичные и молоденькие официантки снуют меж столиков, разнося выпивку и закуски, некоторых заграбастывают мужланы, шаря по женскому телу, чему они, собственно, и не против, даже улыбаются очаровательной улыбкой и возбуждают каждым своим развязным действием или движением бедер, наклонами, из-за чего отлично просматривается соблазнительная грудь. А некоторые подсаживаются сами, без всякого стеснения пьют наравне с мужиками, громко смеются и сами утаскивают на второй этаж в комнаты в более уединенную обстановку. Ничего нового. Все одно и то же. По-прежнему ощущается праздность и раздольность. И по-прежнему за барной стойкой Николь протирает стаканы. Резко, с особым усердием, без ощущения вкуса, нежели она делала раньше. Раньше, ровным счетом, как и до всего этого кошмара. О-о, как же Николь мечтала, чтобы это был именно кошмар! И сейчас, вот-вот, двери вальяжно распахнутся, являя ей озорные огненные локоны и жесткие голубые насмешливые глаза, эту извечную полуулыбку-полуусмешку. Господи, как же она ошибалась! В ту ночь над ней как будто развеялись розовые сладкие облака. Он забрал ее силой, и это совсем не романтично как в ее пресловутых любовных романах! Это подло даже для них! А что, собственно, подлого, подумаете вы, тем более в сравнении с пиратами? А дело все в том, что Николь была свидетелем всего действа от начала и до самого конца, даже когда этот… этот… мужлан, вот он кто! , вынес бессознательную Блум, подло и низко подсыпав ей что-то очень нехорошее (а у Николь на подобное глаз!) в вино, вот не нытьем, так катаньем, а это, знаете ли, совсем не по-мужски! Но самое, самое основное в том, что этот… подлец нагло соврал! Соврал! Обманом вынудил ее поступить именно так, а сам… Тихий треск, лязг и стекло от расколовшегося в ее руках стакана посыпалось на пол. Николь тихо чертыхнулась, гневно отбрасывая назад упавшие к лицу светло-русые пряди, сразу же схватив тряпку, начала убирать осколки. А этот нахал, да будь он проклят! , даже не лично, а прислал посыльного с увесистым кожаным мешком, до отвала заполненный золотыми. Попусту откупился. Как сказал тогда тот посыльный, от одного воспоминания о котором у Николь в носу уже начинает клокотать от чересчур накрахмаленного парика и ворота белоснежной рубашки, хотя был весь такой важный, гордый, смотрел так своими глазенками свысока, а все равно, хоть ты тресни, походил на индюка пусть даже и в чистеньком кителе с белоснежными манжетами и золотыми пуговицами: «Светлый Граф просят прощения за нанесенный ущерб вашему заведению». И буквально всунул в руки этот злосчастный мешок, а ощущение, будто бы кинул как бы с барского плеча! Ага, как же! Да не нужны Николь его чертовы подачки! Ни за какие коврижки она не притронется к нему! Ах, как же сильно чесались и чешутся ее руки до сих пор! В ней вовсю клокочет желание кинуть этот мешок прямо в самодовольную рожу! Только бы дождаться Блум и они вместе исполнят эту сладкую мечту! А в том, что Блум непременно вернется, причем совсем скоро, Николь не сомневается ни на минуту. Блум… Ах, бедная Блум… Она ведь совсем не знает! Этот чертов граф и не думал исполнять обещанное ровно так, как он поклялся ей, буквально обменяв ее жизнь на жизнь команды! Дверь тихо скрипнула, оповещая о новом посетителе, заставив женские брови свестись к переносице. Ее вмиг насторожившиеся хмурые зеленые глаза впились во вновь прибывших с опаской и даже разъяренностью. После той ночи каждый новый посетитель — недруг, которому нельзя доверять. А все потому, что они ищут ее. Роксану. С самого первого дня Николь пообещала укрыть девочку, во что бы то ни стало, приютить и ни за что не давать в обиду. Вот и сейчас зоркие зеленые глаза не упускают из вида девушку, совсем еще юную, маленькую, хрупкую, подобно нежному цветочку, самозабвенно бегающую от столика к столику. Старается, умничка моя… Если будет нужно, Николь костьми за нее ляжет. Будет грызть, драться (хотя Николь умная женщина и прекрасно понимает, что в таком случае ее непременно прибьют, но она готова) кусаться, царапаться как дикая кошка, но без боя не отдаст. Более того, после той ночи Николь даже иронично усмехается самой себе, сравнивая себя с курицей-наседкой, не выпускает Рокси из виду ни на секунду, да и что говорить, прикипела она к девочке. Однако, хоть она и юная, Николь порой кажется, что у Рокси ума-то побольше, чем у нее самой. Более того, грубая и властная сутенерша, коей является Николь, нашла в ней подругу, а ведь в свое время Николь сама избавила себя от всех так называемых "друзей". Вот и получилось, что кроме Блум и теперь, к великому ее счастью, Рокси, у Николь никого нет. Но это и к лучшему! Совершенно не важно их количество, важно — родственные души, которых человек может и не найти за всю свою жизнь, сколько бы ни искал. А Николь повезло. Она нашла целых две: тех, кто всегда поймет, поможет и поддержит, не осудит, а примет все ее недостатки. А Николь, в свою очередь, сделает все возможное, что в ее силах для них. Называйте это как хотите: женская дружба, ведьмин клан, энергообмен, а может и все вместе, как угодно, однако все это имеет место быть, почему бы, собственно, и нет. Но вместе с этим на Николь свалилась и большая ответственность, ведь теперь угроза может таиться в любом, кто переступил этот порог. Николь чувствует это каждой клеточкой своего тела. Если раньше их покровителем была Блум, то сейчас эта обязанность, назовем это так, перешла к Николь по старшинству. Отягощает ли ее это? Ни в коем случае! Чертовы ищейки, думает по себя Николь, окинув жестким взглядом свою таверну, выискивая крысу. Все вынюхивают и вынюхивают. Все ее нутро явно неспроста обострилось, напряглось вплоть до трясучки и нервного мондража, и все из-за одного крайне подозрительного мужчины. Ничем непримечательного, с легкой черной щетиной, на глаза его натянута коричневая шляпа, скрывающая добрую половину лица, рубашка явно дешевая, даже разорвана вместо манжет, вот только чистая… Чего здесь, собственно, особенного, наверное, вновь удивитесь вы? В таверне каждый день хватает всякого неприятного сброда. Но отчего-то именно этот мужчина привлек ее внимание. Возможно от того, что он подозвал к себе Рокси, буквально вцепившись в нее глазами… Что, собственно, и прочувствовала сама Рокси, но виду не подала, а наоборот натянула лучезарную улыбку. Однако странное, будоражащее все ее нутро ощущение, с которым она проснулась, так и осталось при ней. Ощущение ожидания, ощущение некого трепета в груди… Предчувствие, что ежедневная рутина непременно переменится. В худшую сторону, к сожалению. Рокси целое утро утешала себя и успокаивала свои гнетущие мысли. Она просто разнервничалась в свете последних событий, распереживалась, разволновалась, отчего и так яро чувствуется напряжение. Но этот мужчина… Глаза не видны, но чувствуется его пристальный взгляд, от которого Рокси стало неуютно. Захотелось сбежать, скрыться куда угодно, лишь бы подальше. Будь у Рокси возможность, она бы так и сделала. Почему-то он пробуждает чувство опасности, настороженности и дико неприятен ей. Но стоило ей заметить поддерживающую улыбку Николь, в Рокси как будто проснулись силы и уверенность. К счастью, после того, как мужчина на протяжении целого вечера буквально облапывал сальным неприятном взглядом Рокси, который она чувствовала на своей коже как нечто липкое и отвратительное, он просто молча ушел, оставив ей весьма щедрые чаевые. Как говорится, мелочь, а приятно! У Рокси даже улучшилось настроение, и следующие несколько часов в работе пролетели легко и незаметно. Как гора с плеч, честное слово! Рокси даже с удивлением заметила за собой, что только сейчас может вздохнуть полной грудью, как будто до этого и не дышала вообще. Однако все хорошее когда-нибудь заканчивается. Поначалу, Рокси даже не поняла, что происходит. Она как раз составляла грязные стаканы на столешницу к Николь, мило о чем-то с ней беседуя, улыбаясь и даже смеясь от какой-то глупости. Но эти полные ужаса глаза Николь, когда с грохотом распахнулась входная дверь, что бывает довольно-таки часто, Рокси будет помнить еще долго. Не понимая, что же могло повергнуть в настоящий ужас эту железную женщину, она обернулась на источник шума. И обомлела. Уголки губ мгновенно упали вместе с ее замершим сердцем, глаза широко распахнулись, а воздух так и застрял в ее легких. Широкие плечи, хорошо прокаченное тело, которое отлично просматривалось под дорогим черным камзолом, и высокий рост, даже громадный, по сравнению с ней… Это, пожалуй все, что она смогла заметить перед тем, как попадет в коварный плен ледяных омутов, сияющих ярче, чем его длинные, слегка вьющиеся алые волосы до плеч. Эта победная ухмылка, опасность которой только больше добавляет аккуратно постриженная борода, под стать его алым волосам. Триумф охотника, завоевателя, что настиг свою жертву, загнав ту в угол, и опьяняющее чувство невероятного довольства улавливалось в каждом его жесте и движении. — Нашел…

***

Свечи сгорели уже наполовину. Заваленный бумагами стол, поломанные перья… Грудная клетка тяжело падает, а с уст вырывается уставший вздох. Как же он устал. Веки наливаются свинцом, голова чугунная, виски пульсируют, отчего Валтор часто массирует их, теряя драгоценное время. Кости уже ломит от однообразного положения. Хочется встать, хорошенько размяться, прогулявшись хотя бы до балкона, полной грудью вдохнуть прохладный ночной воздух, наполненный солью, услышать тихий плеск волн спокойного моря, в котором отражается сияющая молочно-желтая лунная дорожка… Но работы слишком много, дабы распыляться на подобное. Совсем скоро состоится несколько важных встреч, одна из которых пройдет в его поместье. Гррр… От одной этой мысли рычать зверем хочется! Придется устраивать пышный прием, подобающий его статусу, ждать, пока наразвлекаются, да поедят и выпьют, и уж только потом можно будет приступать к, между прочим, важным делам! Однако и это не главенствующая проблема. Еще ближе день «Королевского» приема. Императрица непременно ожидает его, как было сказано в ее письме. Отвратительно… Валтор даже поморщился. Не любит он всей этой мишуры. Эти сплетни, стоны, охи, ахи и прочая ерунда, которая невероятно изматывает. Громкая музыка, виснувшие на нем девицы и танцы… И опять-таки, только потом важное собрание, ради чего, собственно, и устраивается весь этот прием, будь он проклят! Нет, к Императрице Валтор относится с большим уважением, вот только эти снобы, кишащие подобно тараканам… Возможно, раньше, Валтор был бы и не прочь поразвлекаться на балу, чего таить. Вот только сейчас он чувствует дикую опустошенность и безумную усталость. А тихая мысль, подстерегавшая своего часа, дабы подло ударить под дых, наконец осуществила свою затею. Он не хочет идти туда один… Но нет. Нет, нет и еще раз нет! Даже нервная усмешка растянулась на губах Валтора. Это просто глупые бредни от собственной измотанности. Хотя отрицать тот факт, что без Блум ему будет скучно, — попусту глупо. Да и каков потрясающий шанс вывести Блум, как говорят, в люди. Возможно, это его собственный бред, возможно простое эгоистическое желание, чувство собственника, а может, и все вместе… Но отчего-то, где-то совсем глубоко-глубоко, шепчет скромная, забившаяся в угол мысль своим тоненьким голоском: Если Валтор выведет ее в люди, в свет, он, можно сказать, "заклеймит" эту женщину за собой, поставит незримую метку, печать. Как волк оставляет отметины от своих зубов на шее своей самки, чтобы никто и пальцем тронуть не мог. Мысль странная, короткая и совсем неполная и можно сказать даже прозрачная. Однако совсем скоро взыграет в Валторе совершенно иными красками, в какой-то степени даже неожиданно для самого себя. И снова все мысли вернулись к ней, с ироничным смешком подумал про себя Валтор, а тихие смешки все же слетели с его губ. От усталости он закрыл глаза, облокотившись о спинку кресла, устало потирая переносицу большим и указательным пальцами, когда на документе была поставлена последняя подпись. Интересно… Что, собственно, интересно Валтор продолжать не стал. Мысли роем озверевших пчел зажужжали, больно бьясь друг о друге. А на языке даже про себя крутились престранные мысли, которые в любом другом случае должны были заставить графа напрячься. Как она? Перестала ли она плакать? Уснула ли?.. Плакала… От одного образа сердце щемит и вместе с тем появляется приятная истома вместе с растянутыми в улыбке губами. Как же красиво она плачет… И это так… завораживающе. И колет внутри что-то и щемит, и… захватывает дух. Как же человек, женщина, девушка, может вызывать к себе столько смешанных и совершенно разных чувств сразу? Для Валтора это, пока, остается загадкой, но которую непременно хочется разгадать. Вдруг резкая и остра мысль так подло и неожиданно бьет по вискам, отчего все внутри сначала сжалось в скомканный клубок, перевернулось и упало вниз, заставив его слегка встрепенуться. Что-то среднее между усмешкой и довольно растянутой ухмылкой изобразилось на его губах. Блум груба, слишком категоричная, в некотором роде даже мужеподобна, а каков язык? Грязный, резкий, язвительный… Да и манеры явно хромают. Почему-то именно сейчас Валтору вспомнился момент с их первым завтраком и вилкой. Бедняжка стеснялась, не зная, какую вилку ей следует взять. Он кожей чувствовал ее неловкость и сконфуженность. Возможно, и ведет она себя столь вызывающе, потому что просо не знает как вести себя иначе. Более женственно, прекрасно вписываясь в высшее общество. А с ее-то ангельской внешностью… Ммм, загляденье! Да она перевернет весь высший свет с ног на голову, оставляя после себя завистливые сплетни, которые, однако, ярко поднимают самооценку. Вот только характер истинно дьявольский. Боже… как же в одном существе может умещаться несовместимое? И при всем при этом, вместо того, чтобы нагло пользоваться невинной внешностью, от которой просто все мысли растворяются в голове, уступая низменным желаниям и сводящим с ума страстям, она наоборот всеми силами старается скрыть свою природную красоту. А может… Может ей просто стоит помочь? Раскрыться подобно бутону прекрасной розы… Как именно помочь, с чем и зачем, увы, не известно. Вот только Валтор вышел из кабинета в уж больно хорошем расположении духа. Однако с полной уверенностью можно заявить о том, что Блум явно не будет в восторге, начиная с завтрашнего утра, а пока… Погруженный в свои мысли, Валтор не заметил, как уже стоял перед комнатой Маргарет. Как в тумане, точно пьянящее наваждение, сравнимое с зовом сирены. Длинные пальцы уже прикоснулись к двери, и тут же замерли, глаза против воли стали всматриваться в скромную щель, замерев от умиления. Тихий голос Маргарет вливался в уши, словно сладкий мед. Вот женщина сидит, облокотившись о спинку кровати, ласково поглаживая рыжую макушку, плечики тоненькие, хрупкие, словно фарфоровые, медленно покачиваются в спокойном дыхании: — И Дракон забрал прекрасную Принцессу, взмахнув своими огромными черными крыльями, застилающими яркое солнце, и понес он ее в свой замок… К сожалению, Маргарет замолчала, прикрыв книгу с доброй старушечьей улыбкой, когда дверь тихо скрипнула, впуская мужчину внутрь. Медленными аккуратными шагами граф, точно вор, прокрался в комнату. Осторожно ступая, подошел к краю кровати, и сам не заметил, как губы растянулись в умильной улыбке, как будто родитель смотрит на своего ребенка. Блум лежала на груди у Маргарет, крепко обнимая ее, как подушку. И улыбалась. Заметив мужчину, Маргарет, довольно улыбнувшись, моментально кивнула, а улыбка еще сильнее заиграла на ее губах, словно говоря: «Можно! Девочка крепко спит…», подгоняя Валтора действовать быстрее. Но он не спешил. Наоборот, как будто специально растягивал свое удовольствие. Осторожно, едва-едва прикоснувшись к нежной коже, провел невесомую линию от скулы до подбородка, очерчивая милое личико. Но стоило ему прикоснуться к девичей талии, дабы взять уже, наконец, на руки и унести в свою «пещеру», как рыжая бестия, моментально сердито нахмурилась, забавно забурчала во сне, сладко поворачиваясь на другой бог, и… хорошенько треснула локтем по мощной челюсти, да настолько, что у мужчины запрокинулась назад голова. Валтор шумно выдохнул, но попытки своей не оставил. Медленно, словно идет мимо спящего льва, он отодвинул одеяло, затем также медленно и осторожно прикоснулся одной рукой к нежному девичью колену и тонкой осиной талии другой. Блум едва слышно замычала. — Тихо-тихо… — убаюкивающе прошептал мужчина, не сдержавшись, прикоснувшись губами к ее виску. Улыбающаяся от всей души Маргарет тихо спрыгнула с кровати, маленькими шаркающими шажочками поспешила открыть дверь, не забыв захватить с собой свечку. До комнаты он дошел, как ему показалось, слишком быстро, опьяненный теплом, хрупкостью и уязвимостью женского тела. Каждый его шаг буквально скользил, дабы его прекрасная принцесса не проснулась и не превратилась в Горгону. Но все обошлось. Валтор даже победно улыбнулся, когда уложил мирно спящую Блум в свою кровать. Он даже ничего не ответил Маргарет, когда женщина, пожелав спокойной ночи, поспешила удалиться, лишь тихо кивнул, пытаясь обуздать накрывшие его сумасшедшие ощущения триумфа, собственного превосходства, и предвкушения… Кровать тихо прогнулась под его весом. Аккуратные невесомые движения, наполненные терпением и Блум в его руках. А его переполняет удовольствие и наслаждение. Он даже сам иронично смеется над собой, раз ему безумно нравится, вплоть до гортанного рыка, вот так просто лежать и по-хозяйски обнимать за тонкую талию, прижимаясь к ее спине близко-близко, буквально каждой клеточкой, ощущая тепло ее тела. Это потрясающее чувство собственного достоинства, от которого губы сами растягиваются в широкой полуулыбке-полуухмылке. Он чувствует ее размеренное дыхание, как плавно поднимаются и опускаются ее плечики, что говорит о том, что она чувствует себя защищенной в его руках, подсознательно доверяет ему, как своему защитнику, который никому не позволит потревожить ее сладкий сон. Тонкий дурманящий и будоражащий нутро запах нежной кожи манит к себе, буквально притягивает прикоснуться губами в поцелуе. И Валтор не сдерживается, да и, признаться честно, не собирался сдерживаться. Его губы осторожно скользят по ее шее в нежных едва ощутимых поцелуях, которые становятся все настойчивее и настойчивее, влажной дорожкой скользя от маленького ушка, слегка прикусывая мочку, легонько посасывая, к тонкой шейке, где медленно пульсирует венка, выступающим ключицам, плечам… Но тихие смешки все же не сдержались. Кажется, Валтор понял драконов из сказок. Например, из той, которую сегодня читала Маргарет. Валтору даже нравится быть в роли того самого страшного Дракона, стерегущего прекрасную Принцессу в высокой башне своего замка, куда не проберется ни один надоедливый принц в тщетной попытке забрать ее, присвоить себе, завладеть этим невинным созданием, которое во сне настолько беззащитное, действительно прямо как самый настоящий котенок, такой маленький, хрупкий и нежный, уязвимый, не в силах постоять за себя. Вот только в бою разорвет, проглотит и не заметит. Настоящая воительница, дикая необузданная и страстная амазонка с пылающими глазами. Становятся понятны и мотивы чудовищ, ведь чувства собственника настолько приятны, когда понимаешь, что она зависит только от тебя. И только от тебя… Одного… Конечно, она будет сопротивляться, ненавидеть, биться с ним в заведомо проигрышной битве, пытаться сбежать как любая принцесса, которой не нравится быть узницей. Как будто Валтор слепой и не замечает за ней этих весьма забавных порывов. Ее выдают глаза, ее выдают короткие и едва заметные жесты, ее выдает ее непокорный характер и упрямство. И черт ногу сломит, если попробует разобраться в том, что творится в этой рыжей голове. Но Валтору плевать. Раз уж он теперь тот самый злой и страшный Дракон, его святая обязанность пресекать любые попытки. Пусть сопротивляется, ненавидит, ерепенится. Пусть. Так даже забавней и интересней. Но он не позволит ей сбежать. Ни за что и никогда.