Жемчужина морей

Бывает, ты просыпаешься утром и чувствуешь дикую, необъяснимую усталость. Даже когда казалось, все идет хорошо, тело и ум расслаблены и особо не напрягаются. Но отчего-то все равно ощущаешь безумную слабость изо дня в день. И настроение не то, и отягощают мысли, а бывает совсем наоборот, не можешь собрать их в кучу и все откладываешь и откладываешь дела. А внутри — черный, душащий ком. Омерзительный. Раздирающий. Сжирающий изнутри вплоть до костей, от которого невозможно ни сбежать, ни спрятаться. Можно ли это назвать горьким смирением? Нет. Вовсе нет. Это, скорее, затишье. Да, именно так, затишье перед новым потоком эмоций, жаждой и силой жизни. И это, скажу я вам, абсолютно нормально. Вспомните себя, свои будни. Вчерашний день, прошлую неделю, месяц, последние полгода. А год? Или может два? Человеку необходим отдых. Своего рода небольшое, назовем это так, перерождение или, если вам так удобнее, обновление. Вспомните, как давно вы позволяли себе хотя бы нечто подобное? К сожалению, именно к этой потребности нашего организма мы относимся пренебрежительно. И чем дольше мы откладываем данное «обновление», тем труднее происходит само восстановление. Кому-то хватает дня, а кому-то мало и месяца. И у всех оно происходит по-разному. Возможно, долго и плавно, а возможно сравнимо со щелчком пальцев, таким же кратким и неожиданным, но достаточно звучным. Истерика, слезы, крики, агрессия… И это самое безобидное из необъятного перечня. И все это накапливается, накапливается и накапливается как снежный ком, чтобы потом лопнуть подобно мыльному пузырю. Зато позже чувствуется эта опьяняющая легкость, мысли проясняются, и ты сам поражаешься своим собственным воспылавшим силам. Вот и Блум столкнулась с чудесами восстановления. Едва она разомкнула веки, она сразу же села на кровати, неспешно проводя ясным взором комнату, в которой она проснулась, при этом настороженно прислушиваясь к своим собственным ощущениям. Ее не терзала головная боль или мигрень. Разминая шею, Блум не почувствовала никакого затекшего дискомфорта. Руки и ноги не тянуло вниз, наоборот появилась некая легкость и свобода движения. Кисти двигаются плавно, как и пальцы, локти, плечи, колени и ступни. Не скручивает тяжестью желудок. Бегло проводя пальцами по лицу, не чувствуется признаков опухшей кожи и свинцовых мешков под глазами. Кстати говоря, глаза не щиплет от вчерашних пролитых слез. Еще совсем немного времени Блум провела, буквально ощупывая себя, ровно до тех пор, пока не поняла, что в ее голове нет ни одной мысли, отчего голова моментально наполнилась ими. Но не роем жужжащих пчел, а наоборот, словно тоненький плавный журчащий ручеек, такой же чистый и размеренный. Возможно, вы удивитесь, но ее первые мысли были направлены не на комнату и кому она принадлежит, а на саму себя, на свои ощущения собственного тела такого легкого и воздушного сейчас. Но, что более удивительно, так это штиль внутри нее. Нет ни ярости, ни раздражения, ни злости и негодования, а наоборот гармония. Нет и стыда за вчерашний свой необоснованный выплеск, такой же неожиданный точно лавы из жерла вулкана. Нет обременительной тяжести и грузных укоризненных мыслей, подпитывающихся ее самолюбием и гордыней. Ведь как так? Она — капитан! Гроза всех морей и океанов! Она — пират! Да у нее яйца больше и громче звенят! А тут она… сдала?.. Вы удивитесь, но всего этого нет. Это были ее вторые посетившие голову мысли. Смирение так и не пришло, и даже, вы будете смеяться, принятие. Смысл заниматься самобичеванием? Нужно просто принят тот факт, что сейчас ей хорошо. Какая разница, что было вчера? Если оглядываться подобным образом на все свои действия — насколько долго тогда ее хватит? Да и разве она обязана отчитываться? Нет. Она никому ничего не должна. Ну а третий этап ее размышлений — естественно «какого черта она в его комнате?!». Но и они, на удивление, не вызывали в Блум бурных эмоций. Наоборот ее разум был чист и холоден, наконец, как и должно быть. Хозяина здесь нет, хотя вторая половина немаленькой, мягко говоря, кровати явно говорит о том, что граф ночевал именно здесь и непременно рядом с ней. Слишком близко. Даже непозволительно. Но с другой стороны, а где ему еще, собственно, спать? Нет-нет, вы не подумайте, Блум ни в коем случае не оправдывает его и все еще считает графа похотливым извращенцем, как и всех особей мужского пола. А все потому, что именно сейчас Блум подумала, что поступила бы так же. С какой стати она стала бы ютиться на маленькой, по сравнению с ее ростом, софе и пренебрегать удобствами на своей территории? Можно сказать, что Блум восприняла как данность то, что она провела эту ночь в кровати хозяина сей «богадельни», как бы двусмысленно это ни звучало. Однако, в силу ее темперамента, поначалу в ней все же вспыхнул яростный обжигающий изнутри поток, подобный взрыву пороха. Но потом… Нет, и все же промывание мозгов от Маргарет, Селины и Николь дали свои плоды. Хорошо это или плохо? Ну что ж, посмотрим. А пока на данный момент Блум, как уже было сказано выше, восприняла это как данность. Граф — оплошал, промах был сильный и исключительно с его стороны. Вполне себе нормально, что мужчина предоставил ей свою комнату, пока в ее возможны остатки яда. Поэтому кричать и размахивать руками, аля: «какого Дьявола?!» было бы крайне неразумно. Что с того, если бы она начала бунтовать и ночевала ни пойми где, а не в комфорте, который она заслуживает? К чему эти ненужные жертвы с ее стороны? Но признаться честно, ее спокойствию явно поспособствовало отсутствие мужчины. Иначе она бы перевернула всю комнату, перебила бы все роскошные стулья, столы и мелкую атрибутику непременно о его тыкву. А так, он тактично дал ей возможность проснуться. Как там говорится? Плюсик в карму? Размеренную идиллию не прервал даже размеренный и осторожный стук в дверь, из которой, словно кошка на своих мягких подушечках чуть ли ни кралась Маргарет с милой и доброй улыбкой. Она раздвинула плотные темные шторы, после чего комната озарилась лучами утреннего солнца, и Блум, наконец, с присущим ей любопытством смогла разглядеть графскую комнату. Хотя и до этого очертания комнаты она все же смогла уловить, и даже усмехнулась. И впрямь была похожа на пещеру Дракона. Темную, черную, но изящную и величественную, подстать хозяину. Как и в любом другом фамильном поместье, интерьер комнат, в частности спален, демонстрирует статус, влияние и состоятельность хозяина, а у графа явно не было недостатка в деньгах и титулах. Но эта комната… Господи, да она и вправду как принцесса, попавшая во владения к Дракону. Причем это не просто фантазийное сравнение впоследствии вчерашней сказки Маргарет. Даже если сравнить комнату самой Блум, нежную, воздушную, светлую, комната Валтора — показывает силу, мощь, мужскую лаконичность и в то же время чувство стиля настоящего ценителя. Она более строгая, в темных (Блум даже поначалу показалось в черных) тонах. И впрямь как в пещере злого Дракона, хмыкнула Блум, и левый уголок ее губ плавно растянулся. Но стоило Маргарет резким рывком раздвинуть плотные темные шторы, Блум аж зажмурилось от яркого солнечного света, озарившего всю комнату. Роскошная и в то же время сдержанная, строгая, как сам хозяин. И напыщенная, как сам хозяин, вновь усмехнулась про себя Блум. Здесь царит определенная, даже странная атмосфера, однако которая вызвала у Блум легкую улыбку. Обычно, современные, что она видела, комнаты и залы были светлыми с золотой лепниной, например, как у нее. Но здесь… антипод. Полнейшая противоположность. Как логово главного злодея, что весьма иронично в их, назовем это так, ситуации. Именно сейчас она почувствовала себя особенно маленькой, нежной и хрупкой. Белое пятно с кружевами среди мужественности и лаконичности черного цвета. Все в этой комнате казалось невероятно огромным. А кровать… Если бы не ее тип кожи, не пропускающий румянец, Блум сразу же зарделась краской, щеки припекло настолько, что, казалось, пылают в прямом смысле этого слова, когда в ее бедовую головушку начали вплывать весьма откровенные мысли, как обнаженный граф нависает сверху над какой-то мадам, упираясь сильными руками по обе стороны от ее головы, длинные волосы спадают по плечам вместе с капельками пота, мышцы спины перекатываются от дикого напряжения, а бедра плавно… Но не будем об этом! Блум сразу же вскочила с этой кровати, принудительно увлекаясь чем-то другим, благо это было совершенно не сложно. Вся мебель украшена множеством деталей с обильным декором. При этом композиции отличаются тонким балансом и гармоничной интеграцией всех элементов. Части мебели симметричны, все детали повторяются одинаково с обеих сторон. Не сдерживая своего природного любопытства, тонкие пальчики едва ощутимо прошлись по каменной резьбе. Настоящей жемчужиной этого зала полноправно считается роскошный готический камин. Прежде всего, впечатляют его размеры: высокий — выше книжных шкафов — и массивный, он практически достает до верхнего яруса. Окно топки выполнено в виде стрельчатой арки — традиционного для готики архитектурного приема, как рассказывал ей Гаспар. А основная декоративная часть расположена над топкой — родовой герб дома. Далее внимание лисьих голубых глаз привлекло странное видом и формой окно. Как будто встроенная беседка. На самом деле — это эркер — выходящая из плоскости фасада часть помещения, частично или полностью остекленная, улучшающая его освещенность. Но больше всего Блум понравился небольшой подиум, который весь был усеян подушками! Она уже представляет, как здесь прекрасно лежать и размышлять, наблюдая за морем благодаря огромным окнам, на которых, к слову, великолепные узоры прямо у самого потолка. Если говорить честно, интерьер поражает своей мощью: крупные витражные окна и панно, потолок с массивной лепниной в стиле средневековых часовен, которые Блум видела во Франции (особенно там они ей и запомнились) темно-бордовые стены цвета насыщенного красного вина, отделаны в нижней части черными деревянными панелями с резным орнаментом. Вообще, если присмотреться, комната буквально переполнена геральдическими символами (тот самый фамильный герб над камином и едва заметные символы на обоях из тонкой нити золота). Шкура дикого животного вместо ковра (вот только какого именно Блум так и не поняла), картины на стенах, огромное количество книг, даже черные бархатные шторы добавляют таинственности и загадочности. Но самое интересное, что Блум показалось даже забавным и увлекательным, так это высеченная буква, которая часто встречается в детальках этой комнаты — красивая, изысканная, как будто какой-то магический символ буква «V». И все это «изучение» проходит под оживленное щебетание Маргарет. Блум даже не задумывается над своими ответами, иногда посмеиваясь. Но все же подозрительно шипящая мысль зазудела где-то глубоко внутри. Слишком подозрительное прекрасное утро. Все слишком спокойно… И действительно. За завтраком, весело уплетая салат в полной тишине под скрежетание ее собственной вилки, мужчина долго смотрел на нее, но упорно молчал. Вот только Блум чувствовала на себе его пристальный обжигающий взгляд, отчего по коже бегают покалывающие мурашки. Да, обычно ее это раздражает, но именно сегодня она даже не пыталась изобразить повышенный интерес к салату, который на самом деле интересовал ее намного больше, нежели граф. В ней проснулся дикий аппетит, как после отличного улова в виде какого-то корабля богатого барона, особенно когда в последний раз она одна сточила целого поросенка. Однако в следующую минуту это прекрасное и спокойное утро все же было нагло испорчено: — Милая, — ласково начал Валтор, плавно склонив к ней голову, вальяжно развалившись в кресле. А Блум по его взгляду сразу поняла, что ей явно не понравятся слова мужчины. — К нам с минуты на минуту приедет педагог… У Блум аж упал лист салата из набитых щек. Но она быстро нашлась, по-прежнему принимая расслабленный вид полного безучастия, как будто ее это никоим разом не касается. — Решили, наконец, за голову взяться? — язвит она, а губы расплылись в милой улыбке. — Это хорошо, вам будет полезно. Пора бы уже в вашем возрасте… — Не ко мне, душа моя, — а вот губы Валтора то ли самодовольно, то ли ехидно растянулись. — К тебе. — Ко мне? — бровь ее вопросительно изогнулась, а лицо скривилось в брезгливости, но всего на доли секунды. На удивление, сегодня ее голова начала работать в прежнем своем режиме. Поэтому острые черты быстро сгладились, уступая место заинтересованности. — Эта женщина — лучшая в своем деле, — голос его спокойный, бархатный, да и сам Валтор выглядит невероятно довольным, словно ждет от Блум какой-то отдачи, радостного блеска в глазах, озорно приподнятых уголков губ. Ведь он давно заметил, насколько ей некомфортно в подобной обстановке. Она просто не чувствует себя здесь в своей тарелке, не знает, как вести себя и тушуется, хотя внешне старается этого не выдавать. Но, черт, как же она сюда вписывается! Как же ей идет шелк, дорогая ткань, изящные туфельки, украшения… Даже большая кровать, по сравнению с которой она, в его рубашке, выглядит такой маленькой, нежной и хрупкой. А тут он сам дарит ей такую возможность. Ведь знает, что хочет, но она слишком гордая, чтобы попросить. — Ее знает весь высший свет и благородные дамы, которых она обучала и сделала из них тех, кем они являются сейчас. — М-м, — протянула Блум, широко распахнув глаза и качнув головой. Но больше не проронила ни слова. Хотя язык ох как кололо от яда! Но она решила сдержаться. Изначальные планы быстро сложились в один единый пазл, который она не могла собрать слишком долго для себя. — И по какому поводу? Тело ее расслаблено, голос приветливо холодный, что Валтору категорически не понравилось. Такое чувство, что чай она пьет с большим удовольствием и наслаждением, чем утруждая себя разговором с ним. Вообще, его много что сегодня раздражает! Ее безучастное отчуждение, холодность, спокойствие, в конце концов! А где живая реакция? Где, хотя бы колкости? Где все? А ведь он, честно положа руку на сердце, уже предвкушал ее разгневанное личико и претензии в свой адрес по поводу проведенной вместе ночи, но и одновременно лукавый блеск лисьих глаз? Поэтому настроение его портится с каждой секундой все больше и больше, а брови сводятся все сильнее вплоть до появления глубоких морщин на лбу. — У нас скоро несколько важных мероприятий, на которых ты обязана присутствовать. — Понятно, — усмехнулась Блум, но без азарта и даже не повернув к нему голову, и Валтор готов был взорваться от этого! Но скоро он пожалел о своих желаниях. Господи, лучше бы она не поворачивалась к нему и не смотрела так на него! Столкнувшись с голубыми глазами, кадык судорожно взмылся вверх и плавно опустился. В них сияла дикая обида. Причем искренне женская, после которой у обычных женщин всегда выступают слезы. Он понял все, что она о нем думает без всяких слов. А думает она много. Но больше всего его добили ее слова, тихим, спокойным голосом, словно констатирует факт, отчего Валтор, как бы смешно это ни прозвучало, впервые почувствовал себя настоящим мерзавцем, а сердце закололо тупой иглой: — Я поняла, — говорит, а уголки едва заметно дрогнули. — Вам нужна красивая кукла рядом с собой, которая ни в коем случае не должна вас опозорить. Валтор едва не подавился воздухом, но дыхание все равно перехватило вплоть до приоткрытого рта. Брови взметнулись вверх острыми пиками, морща лоб. Удивительно, но с его языка едва не сорвались пустые оправдательные слова, но он вовремя одернул себя, иронично смеясь про себя своему же глупому порыву. Но лицо его оставалось все таким же суровым и сосредоточенным. — Котеночек, ты все не так поняла… — Не надо, — взмахнула она рукой, буквально затыкая его. — Давайте не будем врать, не люблю этого. Я все прекрасно понимаю. Тем более, именно об этом мы с вами и договаривались, — вдруг ножки ее кресла противно скрежещут по полу, выдергивая Валтора из оцепенения. Но помочь ей подняться он не успел. Казалось бы, мелкий жест, а резануло похлеще пощечины вплоть до стиснутых челюстей. — Если вы помните, — добивает она в конце. — Блум, послушай меня, — начал Валтор мягким тоном, и уже хотел взять ее руку в свою, прикоснуться к ней губами и почувствовать мягкость девичьей кожи. Приласкать, успокоить, чтобы без слов стало все понятно. Но Блум не дала к себе прикоснуться, резко одергивает руку, однако шага назад не делает. И смотрит гордо, величественно, вскинув подбородок. А кажется, что смотрит на него свысока, как будто он стоит перед ней на коленях. Но этого не будет никогда. Внутри у него все рухнуло в один момент. Нет, он не может ошибаться. После вчерашнего явно что-то начало меняться, но, видимо настолько хрупко, что все переломалось со звоном хрусталя. Мужчина вытянулся во весь свой огромный рост и сложил руки за спиной. Как пожелаешь, милая. Пусть будет так. Но это было ровно до того момента, пока не вошел дворецкий, объявляя о приезде мадам Леонтьер. Дверь распахнулась под цокот каблуков, впуская женщину видную, но с каменным лицом. Выглядит она превосходно. Идеальное платье темно-зеленого цвета, закрывая все глухо от шеи до кистей, где уже в тон начинаются кожаные перчатки. Строгая изумрудная брошь, красная помада на тонких губах и идеально уложенная прическа седеющих волос в пышный пучок. Глаза темные, карие и острые. А лицо надменное, по-змеиному тонкое. — Добрый день, — строгий тон и скупой наклон головы, однако все же немного ниже, чем у Валтора. Блум, в свою очередь, даже не кивнула в знак приветствия, наоборот стояла твердо, что мадам не понравилось сразу. — Милочка, — голос ее стал острее, — вас не учили делать реверанс в присутствие старших? Блум ничего не ответила, все так же стояла ровно, не двигаясь, только блестящие глаза хитро прищурились, а левый уголок рта слегка приподнялся. Мадам свела брови к переносице, хмыкнула и устремила взгляд за спину Блум, отныне обращаясь исключительно к графу, как бы специально приравнивая ее к пустому месту. — Ваше сиятельство, я так понимаю, это и есть причина, по которой вы меня пригласили? Валтор нахмурился от ее пренебрежительного тона. Эта мадам Леонтьер та еще стерва, таких женщин он терпеть не может и на дух категорически не переносит. Воспитывает «истинных леди», которые сразу и с большим удовольствием бегут к седому набитому кошельку. Однако результаты ее учениц поражают. Она воспитывает идеалы, в чьих силах вскружить голову любому мужчине. Да и времени у них действительно нет. — Блум необходимо быстро обучиться и подготовиться к предстоящему приему, — спокойно проговорил он, но в тоне явно были предостерегающие нотки. Мадам учтиво склонила голову в поклоне, делая шаг навстречу к Блум: — В таком случае, приступим незамедлительно. — Жестким голосом отчеканила женщина, обходя Блум, внимательно осматривая ее с ног до головы. И Блум это дико не понравилось, да ее осматривают как товар на рынке! Предвзято, брезгливо морща нос, готовясь торговаться за некачественное или дефектное предложение продавца. Но с места она не сдвинулась, лишь плавно переводила голову, пристально наблюдая, как кривится лицо этой мегеры под ироничные усмешки. — Да, — закончив свой «обзор», начала мадам, вновь обращаясь к графу. — Работы действительно много. И тут Блум едва заметно, но все же пошатнулась, когда цепкая рука неприятно хватанула ее за волосы, а затем отбросила локон, отряхивая свои иссушенные возрастом руки как будто они в грязи. — Да уж… Выбрали тебя точно не за внешность, — как бы задумчиво тихо прохрипела она, а затем добавила чуть громче. — Нам понадобится много ткани. Она очень худа! Торчат локти. А также побольше пудры, — и больно проскребла пальцем по ее скуле, — а ты видела свои веснушки? Дорогуша, сколько ни замазывай, их все равно будет видно. Нужно выбеливать и, кстати, вместе с твоей, о Боже, загорелой кожей! — она достала платок, как бы брезгливо вытирая руки как от болезненной. Бред. Веснушки у Блум были только в детстве, их давно уже нет. Но то, что будет интересно, она уже поняла. А мадам все продолжала: — Волосы рыжие как морковь… Боже мой… нужен парик, а лучше два… — Сама вобла сушеная… — не выдержав, слишком громко вдруг пробурчала Маргарет, собирая со стола грязную посуду, то ли специально, то ли нет, но это не осталось незамеченным. — Кто вам дал право со мной говорить? — брезгливо проговорила мадам Леонтьер, свысока вскинув седеющую бровь. — Ваше сиятельство, — тут голос вдруг стал елейным, совсем мягким и учтивым, — вы слишком добры, раз позволяете прислуге подобные выходки! Да и эта… девушка, — Блум прямо слышит, как с ее языка капает яд, а не слово «девушка». — Ни одна уважающая девушка ни под каким предлогом не станет распускать свои волосы и щеголять в подобном виде! Это неприемлемо! — твердо озвучила свой вердикт. — Однако… — как бы задумчиво протянула она, как будто только что приняла для себя весьма сложное решение. — При всем моем уважении к Вам, я могу предложить свои услуги, чтобы вы не тратили свое драгоценное время на подобные вещи. Однако сразу могу сказать, что из этого, — она красноречиво перевела свой взгляд на Блум, всем своим видом показывая аля «Неровня Вам эта замухрышка, граф», — ничего хорошего не выйдет. Невозможно из простушки сделать даму высшего общества. У Вас большое сердце, раз вы приютили ее, но делать этого совершенно не обязаны, и … — Что? — не выдержал Валтор, едва не прорычав. Словесный поток мадам сразу же пресекся. Она явно не ожидала подобного, и на мгновение, всего на краткий миг, на ее лице промелькнул страх и недоумение. А все потому, что нос уж больно высоко задран, как пробурчала Маргарет. Да, она дама значимая и почтенная, ее уважают и прислушиваются к ее словам и мнению, вот и позволяет она себе уж слишком много. — Хотите мне предложить свою дочь? — Что вы, — сразу же заулыбалась женщина и уже хотела добавить что-то еще, но не успела… — Или вы хотите научить меня чему-то? — Нет, ни в коем случае… — Тогда займитесь своей работой. Жестко. Холодно. С неприкрытой угрозой и моментально вспыхнувшим раздражением. — Как прикажете, — покорно отвечает мадам и даже делает легкий реверанс. Но в следующую секунду, лицо ее вновь приобретает скупые черты, пропитанные надменностью и завуалированной неприязнью. — Поживее! У нас много работы. Пожалел ли Валтор о том, что пригласил ее? Конечно! Особенно, когда Блум покорно пошла за ней, склонив голову и едва заметно вжав ту в плечи. Но перед этим… Он никогда не забудет этот взгляд, который Блум подняла всего на секунду. Да он был готов провалиться сквозь землю! Особенно когда губы ее слегка дрогнули, и она быстро облизнула их юрким язычком, изо всех сил пытаясь скрыть свою дрожь. Этот взгляд невероятной обиды. Чистой и искренней. Наполненной кристально чистой влагой вот-вот подступающих слез. А в голове у него зашипел противный голос, который его же собственное, мать его, подсознание моментально переделало в ее тоненький и дрожащий, как вчера: «Вот такой Вы защитник?! А ведь Вы обещали!.. Все понятно с Вами, граф… Ваша светлость». Измученный своим собственным подсознанием, вздохнув, Валтор развалился в кресле, устало массируя виски. Она даже не попробовала съязвить. Сжалась вся как котенок в клубок, поникла… — Ну и грымза! По самому больному ведь бьет! — разбушевалась Маргарет, то и дело поглядывая на дверь, за которой скрылась Блум. — Господин, ну вот зачем вы ее позвали? — Маргарет, не будем об этом, — отмахнулся Валтор, запрокидывая голову назад. И все же он все сделал правильно! — Да как же?! — всплеснула руками Маргарет, утирая кончиком фартука уголки глаз. — Девочку обидела! Ох-ох-ох, расстроилась-то как! А ведь только вчера плакала по этому поводу! И вообще, пойду, приготовлю что-нибудь сладкое, вот так! — Подробнее, — приподнял бровь Валтор, изрядно нахмурившись. Говорить не было ни сил, ни малейшего желания. — Ой не понять вам, — тяжело вздохнула Маргарет, усевшись в кресло. — Сами знаете, как у нас к рыжим относятся. Вот и обижали малышку всю жизнь…

***

Едва за ней закрылись двери, Блум аж выдохнула. Ну наконец-то весь этот цирк закончился! Как же долго она терпела! Но особо она гордилась своим последним жестом. Сколько же сил ей пришлось вложить в этот жалобный взгляд, аж брови свело! Но это однозначно того стоило. Хотя бы ради одного растерянного выражения лица графа! Она прямо упивалась его мыслями, которые отлично читались в его широко распахнутых глазах. О да-а, Блум знает, что граф непременно будет думать об этом, будет думать о ней. А это просто великолепно! Этого она и добивалась. Аж руками хочется потереть от удовольствия! Когда только он сказал ей об этой мадам, у Блум уже выстроился план в голове. Было несколько путей и вариантов развития событий, можно даже сказать сценариев. Она могла начать доводить эту женщину и вывести ее из себя до багровых пятен по щелчку пальцев, на что граф ответил бы подобным образом. Или же разыграть инфантильную нежную и слишком впечатлительную девушку, которую задели подобные оскорбления, взять и расплакаться, на что мужчина отреагировал бы незамедлительно. Тогда в глазах графа она могла предстать нежной и ранимой девушкой, ищущей его защиты. Однако самой Блум этого не хотелось однозначно. Пусть помнит то, кем она является. И плевать что это говорит ей не здравый смысл, а ее гордыня. Но, в любом случае, это все не то. А данный вариант показался самым выигрышным из всех. И вот сейчас, когда мадам Де Ля Вобла (Блум чуть не умерла со смеху от слов Маргарет, ибо попала она в самую точку) прошла в центр комнаты, подобно хозяйке, Блум тихо-тихо словно хищник следует за своей жертвой. Глаза блестят азартом, губы растянулись в широкой ухмылке. — И так, приступим, — без особого энтузиазма начала мадам. — Начнем с реверанса, — отчеканила она, сцепив руки за спиной в замок, вытянувшись словно струна. — Милочка, ты хоть имеешь представление, что это? — приподняла мадам острую бровь. — Конечно! — радостно воскликнула Блум с чрезмерным энтузиазмом, чуть ли не захлопав в ладоши. Затем лицо ее вмиг стало наиграно серьезным, она даже прокашлялась для пущей убедительности. Вся вытянулась, подобралась, а дальше губы ее растянулись в самой слащавой и приторной улыбочке, которой портовые шлюхи завлекают своих "кавалеров" на ночь. Резкое движением корпусом вперед, и пятая точка ее вызывающе оттопырилась назад, а грудь призывно едва не вывалилась из декольте, при этом кисти ее слишком сильно изогнулись, ну и, конечно же, не обошлось без оттопыренных мизинчиков. — О Боже, прекратить немедленно! — то ли от испанского стыда, то ли от возмущения и негодования, лицо мадам покрылось красными пятнами, а тонкие губы сжались в полоску. — Что-то не так? — невинно захлопала глазками Блум, в недоумении поднимая брови домиком, а губы как бы сами сложились в букву «О». — А-а, — слащаво протянула она, расплываясь в широкой радостной улыбке, — я поняла! — захихикала она. — Нужно делать так? — на этих словах Блум, сгибаясь еще сильнее в непристойной позе, руками сдавила свою грудь, визуально делая ее еще больше, и даже начала медленно сжимать и слегка поглаживать. — Позор! Перестать немедленно! — завопила мадам, треснув огромной линейкой по деревянному столу, предварительно вытащив ее из своего саквояжа. — Что еще за непристойности?! Милочка… Но Блум не дала ей договорить, перебив с самым растерянным и испуганным личиком: — Как же, мадам? Мужчинам ведь нравится молодое юное тело… — Вы рассуждаете как аморальная девица! — заскрипела зубами женщина. — Но… — Блум быстро захлопала глазками, — Господин сам просил меня… — как бы замялась она, отводя стыдливый взгляд в сторону. — Господин?! — едва не завопила женщина, широко распахнув глаза. Но когда Блум часто-часто закивала головой с милой и широкой улыбкой, мадам быстро взяла себя в руки, возвращая привычную остроту и холодность. — Что ж, дорогуша, это в корне неправильно. Я требую забыть все это. — Забыть? — изумилась Блум. — Но… как? Господин сам научил меня этому и просил делать именно так! А иначе… — и тут же прикрыла смущенное личико руками быстро-быстро замотав головой в разный стороны. — Что иначе? — приподняла мадам бровь, постукивая указательным пальцем в нетерпении. Вот и попалась. Как приманить конфетой ребенка. Проснулась женская сучья натура! Тут и ставку делать не надо на то, что завтра о «специфических увлечениях» и весьма пикантных пристрастиях графа узнает вся Империя. Слухи расползутся моментально и быстрее, чем чума, и что более важно — опаснее, нежели чума. — Иначе… Выпорет! А потом так оттраха… — Хватит! — громче, чем было нужно едва не завопила мадам, выравнивая сбившееся дыхание. Вот только легкий румянец проступил на ее лице. А вот это уже интереснее. М-м-м, мадам, мадам, неужто не удовлетворял давно никто? Занятно… — Может быть, поведаешь, о чем еще просил тебя Господин? — женщина не заставила себя долго ждать, а Блум едва сдержала уголки своих губ от усмешки. — О-о, — мечтательно протянула она и смущенно захихикала, — тут показывать нужно! — Вот как, — тяжело вздохнула мадам де Леонтьер, а вена на виске заметно выступила. — Значит, сейчас продемонстрируешь все свои умения, — особо выделила это слово женщина, усаживаясь за накрытый стол и приглашая Блум сделать то же самое. Однако, если женщина села за стол, Блум на него запрыгнула, хорошенько плюхнувшись своей пятой точкой почти прямо перед женщиной, и стала по-детски болтать ногами, отчего глаза женщины заполнились бешеной дымкой, как у разъяренного быка. Но дальше — больше. С искренней радостью Блум, игриво взвизгнув и чуть ли не захлопав в ладоши, хватанула крупную красную клубнику. Юркий розовый язычок медленно прошелся по губам, плавное движение корпусом назад, небольшой прогиб, выпячивающий грудь наверх. Одной рукой Блум уперлась о стол, а второй, — нежно и даже изящно подцепив большим и указательным пальцами зеленый хвостик ягоды, медленно поднесла ее к губам, начав весьма откровенно посасывать с нарастающими и откровенными стонами. Брови словно в мольбе поднялись наверх, глаза словно сами по себе прикрылись от невероятного удовольствия. А тем временем вторая рука, словно по привычке, начала собирать ткань на бедре, двигаясь все дальше и дальше к интимной части, пока не достигла ее, начав поглаживать осторожными и робкими круговыми движениями. Лицо мадам покрылось испариной, грудная клетка заходила ходуном от подобного непотребства. Лицо начало краснеть от бешенства с неимоверной скоростью. — Что такое, мадам? — тоненьким голосом спросила Блум, нежно улыбнувшись. — Ах, вы так напряжены! — горячо раздалось прямо над ее ухом, отчего по телу против воли побежали мурашки. — Позвольте мне вам помочь! — женщина ничего не успела ответить, уже чувствуя руки на своих плечах. — М-м-м, — протянула Блум, — бедная мадам, вы так много работаете… А почему?.. Все довольно-таки просто… — Легкие массирующие движения на удивление действительно начали расслаблять. Голова наполнилась странным туманом. — Вам не хватает любви… ласки… — нежный, горячий, влажный шепот, словно демон-искуситель, проникал в само нутро. — Вы сама такая жесткая, категоричная, пытаетесь казаться важнее, но, к сожалению, чем есть на самом деле. А я вас знаю, — тихо захихикала она, — вы изводите девушек, вбиваете им свои правила. Как раз те, что внушали вам и испортили вам жизнь. Ах, вас же буквально подложили под старика… Печально то как… Вас заставили отдать ему свою молодость. А как же вас готовили хорошо, словно поросенка на праздник. Манеры, этикет — это все ерунда. Вы называли меня распутной и аморальной, но вы же сами всем этим занимались… Что бы ублажить, обхаживать, доставлять удовольствие… В итоге, вас саму воспитали как покорную шлюху, — голос тихий-тихий, плавно вливается в уши, завораживает. А руки уже давно поглаживающие грудь, вдруг резко сжали ее, вырвал легкий болезненный стон. — Ах, бедная, бедная мадам!.. Как он издевался над вами, его родственницы, вас же ни во что не ставили, к лошадям и прислуге в разы относились лучше… Немудрено, что сердце твое почернело и затаило злобу, — губы ее растянулись в лукавой ухмылке. — Вот и после смерти мужа, ты, наконец, освободилась. Почувствовала силу, власть, подпитанные дикой обидой и озлобленностью. Поэтому девушек изводишь? Конечно поэтому… Действительно, ведь если ты страдала, почему другие не могут страдать? Я вспомнила тебя практически сразу, — лукавый шепот, а в голосе ярое довольство вплоть до растянутых губ. — А ты неплохо устроилась. Днем воспитываешь «приличных леди» из высшего общества, а ночью — проституток, молоденьких девочек, позже продавая их в бордели, а заодно и тех, кого выкинули мужья из своих богатых домов. Ммм… чудесный бизнес. А душа — черная-черная! Просто великолепно… — но вдруг, Блум замолчала, хитро прищурившись. Мадам практически не реагировала, лишь тихо постанывала. А дальше произнесла то, что развеяло чары, практически выдергивая женщину из транса, — за тобой уже идут… — прошептала она с неприкрытым оскалом, облизнувшись от предвкушения перед тем, как прикоснуться губами к ее шее, проводя влажную дорожку по платью до самого ухо. — Ты сама ко мне пришла… — А затем — болезненный и даже мучительный стон от укуса. Да, Блум моментально узнала ее. Не то, чтобы дела этой женщины мешали ее собственным, все же черный рынок достаточно большой. Но вот ее дорогие сестрицы, которых было не так уж и много, но все же и не так уж и мало, те, которым эта женщина сломала жизни, умоляли и желали только одно. Расправы. Вспомнить только горькие слезы одной Адаез… И Блум даже поклялась найти эту женщину. К тому же, ей и самой было достаточно интересно поиграть в кошки-мышки. А тут — такой подарок! Но все-таки, эта угроза или же, если вам будет удобно, предостережение буквально выдернули женщину из одурманивающего тумана. Болезненный холодный пот тонкой каплей стекает от виска, грудная клетка ходит ходуном, а дыхание рвется от дикого и внезапного животного страха. Она не помнит последние несколько минут, они будто растворились в том самом тумане. Последнее, что всплывает в памяти — неслыханная дерзость и вульгарность. Но и это отошло на второй план. Сейчас же ее глаза расширились от наполняющего ее ужаса. Движения, резкие, грубые, рывками. Медленно, через хруст и жуткие хрипы стали вылезать, выползать из всех щелей силуэты, словно из самой преисподнии. Звериные, разъяренные оскалы, искаженные жгучей ненавистью лица, полуразложившиеся трупы бывших красавиц начали тянуть к ней свои скованные судорогой руки, будто хотят разорвать на мелкие кусочки. И что самое страшное — она узнала их. От безумного ужаса женщина чуть ли не закричала. Вздрогнула, часто заморгав, но лишь мгновение спустя она поняла, что все было наваждением. А перед ней сейчас стоит эта… рыжая. Надо взять себя в руки. В конце концов, деньги ей платят немаленькие. Что ей стоит сделать из этой девицы прелестную леди? Хотя, признаться честно, внезапные приступ наваждения и паники выбили ее из колеи. Но всего на мгновение. Она просто устала. Да, точно. Было бы хорошо съездить куда-нибудь, например на источники. Однозначно! Все, решено! Как только она закончит с этой оторвой, непременно уедет на отдых. Говорят, Французский Лазурный берег набирает невероятную популярность. Вот только… Вот только что делать с ней? Девка (а по-другому ее назвать язык не поворачивается!) явно с характером, хитрая бестия, наглая, беспринципная, видала она таких. Ничего, и эту переломает. Развела здесь цирк! — Знаешь что, милочка, — от сдерживаемых эмоций женщина буквально подлетела к Блум, словно коршун впившись в ее локоть, и прошипела, злобно скалясь: — Ты не выйдешь отсюда, пока не научишься себя вести. — В таком случае, ждать придется очень долго, — и вновь губы Блум плавно растянулись в улыбке. — Я никуда не тороплюсь, — жестко отрезала мадам, еще сильнее вытягиваясь, явно давая понять, вызов принят. — Итак, — продолжила она, — начнем с приборов. Перед тобой несколько вилок. Для употребления холодных блюд, отдельных горячих закусок, предназначены закусочные приборы. Они подаются для блинчиков с начинкой, рыбным, овощным, мясным закускам, омлета, жареного бекона. Как можешь видеть, внешне, закусочная — это копия столовой, только меньше размером. Ее длина обычно чуть уступает диаметру тарелки. Кладут закусочный прибор левее рыбной — третьей по счету от тарелки. Нож подается в паре к закусочной. Размеры ножа на полтора — два сантиметра больше диаметра закусочной тарелки. Держат нож правой рукой, вилку — левой. Для отдельных фруктов, подающихся к столу нужна салатная вилка. При подаче фруктовых салатов из консервированных продуктов нож не используют. В этом случае фруктовый прибор держат в правой руке. Нож подают, если на столе свежие фрукты. Необходимое условие приборов — наличие одинаковых ручек. Держать нужно нож правой рукой, вилку — левой. Длина предметов почти одинаковая — тринадцать — четырнадцать сантиметров. Дальнейших полчаса прошли невероятно скучно, настолько, что веки сами стали закрываться. Ровно до тех пор, пока прямо перед ней не раздался оглушительный шлепок проклятой линейки. — Внимательнее! — вздернула нос мадам, нервно постукивая указательным пальцем по столу. — А теперь показывай. — Что показывать? — Блум приподняла бровь. — Где какой прибор, — жестко потребовала женщина, чеканя каждое слово. — Покажи мне столовую вилку. Но только Блум потянулась к прибору, руку сильно обожгло от хлесткого удара линейкой, отчего она даже поморщилась. — Это закусочная! Еще раз! — все не унималась мадам. Блум вздохнула сквозь зубы, пряча оскал и унимая подрагивающие от злости губы. — Пить хочу! — с улыбкой выпалила она и схватилась за стоявшую рядом бутылку вина. Ловкое движение руки, и пробка вылетела с характерным звуком. Сделав несколько жадных глотков, разом опустошив добрую половину бутылки, Блум утерлась рукой, смахивая красные капли. — Вот черт, неужели не нашлось ничего покрепче? — Это просто возмутительно! — и вновь удар линейкой, но Блум даже не поморщилась, лишь приподняла бровь. — Что ты… ты. Да что ты себе позволяешь?! Как мужичка или портовая девка! — закипела мадам де Леонтьер до покраснения. — Запомни раз и навсегда, есть правило одного бокала! Порядочные девушки, коей ты не являешься, но упорно должна хотя бы создать некую иллюзию, что почти невозможно для такой как ты… Ты… Ты не имеешь никакого права позорить Графа! Так вот, порядочные девушки за весь вечер не выпивают больше одного бокала, тем более не наливают сами! — А если некому будет налить? — Значит, ты должна отказаться от напитков! — Пф, — красноречиво фыркнула Блум, — чушь собачья! — Не сметь выражаться! — в конвульсиях и от безысходности женщина часто забила линейкой по столу, чуть ли не до хруста. На этот раз, Блум даже бровью не повела. Наоборот, не сводя с мегеры едкий взгляд прищуренных с вызовом глаз, с легкой улыбкой вновь приложилась к бутылке, демонстративно осушая ее до последней капли. А затем, когда с напитком было покончено, посасывающими движениями начала собирать капли по горлышку. Но когда линейка вновь хлестанула по ее рукам, Блум отпустила ее, отчего раздался звонкий треск. — Ой, — с милой улыбкой протянула она, осматривая осколки, — ни единой капли, — и добавила, вызывающе хмыкнув, — как чисто вылизала. — Господи, это невыносимо! Несносная девица, — мадам де Леонтер, наконец, резко поднялась со своего места. — Позволь узнать, дорогуша, где же тебя подобрал граф? — Зачем же вы меня спрашиваете, если сами знаете ответ? Как же Блум упивалась ее реакцией! Ей доставляет непередаваемое удовольствие наблюдать за тем, как вытягивается ее исходившее пятнами лицо, губы складываются в тонкую полосу, а глаза округляются до размера блюдца. Блум прямо видит ее мысли, которые легко читаются в глазах мадам. И первая — явно о том, что она хотела подложить под этого мужчину свою дочь. — Раз с этикетом у тебя просто отвратительно, надеюсь, тебе хватит мозгов запомнить. Запрещается есть. Пить. И, что самое важное — открывать рот, — Блум едва сдерживает тянущиеся вверх уголки губ, норовящиеся перерасти в звериный оскал. Насколько же самоуверена эта женщина, если действительно думает, что может подчинить? Хм, весьма забавно. — Как же я, по-вашему, буду общаться и отвечать на вопросы, если меня спросят? — На твоем месте, никак, но, — тяжело вздохнула она, на мгновение прикрыв глаза, — к сожалению, это не представляется возможным. Поэтому, — вдруг женщина со слишком сильным рвением буквально всунула сложенный веер в руки, — в основном, будешь общаться так. Если поначалу Блум закатила глаза от предстоящей лекции, ибо желания выслушивать эту мегеру у нее не было никакого, да и наскучило ей уже развлекаться подобным образом, более того, она уже всерьез подумывала над тем, чтобы закончить сие мероприятие, однако как оказалось, языку вееров уделялось большое внимание на уроках танцев и этикета, причем не только для женщин, но и для мужчин. И Блум приняла для себя решение потерпеть еще немного, разве что совсем чуть-чуть. Ибо это ей действительно пригодится в скором времени на долгожданном приеме. Но об этом чуть позже. — Внимательно запоминай, — начала мадам де Ленонтьер перед тем, как резко распахнут веер. — Расположение, симпатия, любовь — подать только Графу веер верхним концом. Презрение — подать веер нижним концом. Чтобы тебе было понятнее — ручкой вперед. — Это тоже подать только графу? — все-таки не удержалась Блум, ухмыльнувшись, но в следующую секунду раздраженно зашипела, слегка дернувшись, когда женщина специально ударила по пальцам веером, да настолько сильно, что у Блум выпал ее собственный. — Сомнение — закрывающийся веер, — продолжила она как ни в чем не бывало. — Отрицание — закрытый. Скромность, неуверенность — веер, раскрытый менее чем на четверть. Одобрение — раскрывающийся веер. Безоговорочная всеобъемлющая любовь — полностью раскрытый веер. Волнение от известий — резкие быстрые взмахи. — Ожидание — похлопывание чуть раскрытым веером по раскрытой ладони. Нерешительность — прикрывание половины лица и глаза веером, раскрытым на треть. Кокетство — прикрытый подбородок и часть щеки с одновременным наклоном головы и улыбкой. Поощрение — замедленное помахивание веером раскрытым на английскую букву «S». Благодарность, что для тебя будет особенно сложно, — не удержавшись, Блум закатила глаза, — раскрывающийся веер с одновременным наклоном головы. Невозможность — полураскрытый, опущенный вниз веер. Оставшиеся тонкости, Блум даже не стала запоминать. Они ей просто были не нужны. Полезные моменты она запомнила и отложила в голове. Но эта неугомонная мегера, у которой явно шило в заднице, громко хлопнув в ладоши, что означает переход к следующему блоку заданий, и произнесла всего одно слово. — Танцы! — Какие к черту танцы? — Блум аж почувствовала, как все органы ее рухнули кашицей вниз, сделав до этого замысловатый кульбит. Изрядно нахмурившись, лицо ее брезгливо сморщилось как от тухлого запаха рыбы, а бровь самопроизвольно и весьма красноречиво подчеркнула все ее отношение. — Тело близко друг к другу, но несильно, мужчина ведет, управляет, а ты просто улыбаешься, — на пальцах объяснила мадам, сложив руки на груди и горделиво вздернув острый подбородок, явно не заботясь представить картинку более лицеприятной, а скорее наоборот. — И что я, терпеть должна? А если он меня за попу схватит? — А ты и рада будешь! Если захочет — сделаешь, а ты не смей скандала разводить. — Вот еще! Не собираюсь я! Вот эта вот вся хрень «про чувственность через ритм и музыку» явно не для меня. Нет и еще раз нет! Ай! — вскрик сам по себе вырвался с губ, когда по спине ее больно ударила линейка. — Молча встала и пошла! Сцепив челюсти до скрипа, Блум все же сделала пару шагов, выйдя на центр зала. Дыхание рваное, тяжелое и горячее от переполняющего ее гнева. А ниточка терпения уже настолько натянута, что еще чуть-чуть и лопнет также легко, как мыльный пузырь. Ну какие танцы-то? Все вот эти вот шаги явно не для нее, вальсы, мазурки и прочая пустая и забивающая голову фигня. Вот только дело совсем не в том, что Блум не нравятся танцы. Вовсе нет. Дело совершенно в другом. Более того, она обожает танцевать, но не заученные замысловатые и пустые движения под скучную музыку. Это хуже любой горячки. Ей нравится, когда тело само двигается под звуки барабанов, под звуки флейты, когда тихо подпевают волны, когда звуки бубна точно отражают звуки костра. Или же в таверне у Николь, когда ноги сами двигаются под веселую скрипку. Танец — это ощущения, это страсть исходящая изнутри, чувство, энергия! А не заученные по шаблону схемы, наполненные четкими правилами. Что это за танцы такие, где нужно держать свое тело в узде? Хотя, если быть честной, ее, скажем так, весьма манят подобные «строгие» танцы, как она их всегда брезгливо называла вслух, не забывая при этом брезгливо морщиться. Более того, они кажутся ей безумно красивыми, но… невероятно сложными, в чем она с неимоверным трудом, буквально скрипя, признается исключительно про себя. Смешно сказать, но когда-то она пробовала повторить пару движений, однако все получалось, мягко говоря, не очень (естественно, как казалось самой Блум). Поэтому она точно для себя решила: подобные танцы не для нее. Ей попусту не нравится, когда она что-то не понимает, когда у нее что-то не получается. Больно бьет по гордыне и самолюбию. Поэтому лучше и не пытаться вовсе, как ей самой казалось. Вот только, на удивление, Блум вышла на центр зала, повторяя за мадам, по крайней мере, честно пытаясь… — Шаг вперед с правой ноги. А теперь нажим. Нажим я сказала! — хлесткий удар линейкой прямо по коленям, который слишком хорошо ощущался даже сквозь ткани платья. Блум тихо выругнулась, зашипев, но продолжила держать позицию в руках. — Другая нога! Глаза раскрой пошире, дорогуша! Или ты не знаешь, где право, а где лево? — хмуро скалится мадам. — и плавный шаг в строну. Плавный, а не резкий! Стопы разверни! Ходишь как медведь! — Объяснить нормально не пробовали? — рыкнула Блум, ощерившись, когда вновь хлестанула по щиколоткам проклятая линейка. — Нет, не внешней стороной стопы, а внутренней, носочком ведешь! Что нужно сделать, прежде чем начать танцевать вальс? Как называется это движение? — а мадам все продолжая. Вопрос за вопросом, толком без объяснений, хотя очевидно, что ей попусту нравится больно лупить линейкой, доминировать и принижать. И в какой-то момент, Блум это надоело. Лицо ее заострилось, вытянулось, губы ехидно растянулись, показывая белоснежные острые клыки, нос сморщился, и начал подрагивать вместе с верхней губой: — А как сказать «иди нахуй»? — Рот свой закрыла! — взревела женщина, замахиваясь линейкой. Глаза налились кровью, ни о какой сдержанности уже не идет речи. Вся ее злость, вся ее ненависть, обида к людям, к несправедливым обстоятельствам — все вылилось в хлесткое движение. Однако… Однако противный свист внезапно прервался. Резкое движение рукой. Треск. Хруст. Поломанное дерево крупными щепками глухо бьется о мраморный пол. — Тон сбавила. Сухо. Тихо. Без надрыва. Вот только угрожающие нотки врезаются в уши женщины, заставляя широко распахнуть глаза и приоткрыть рот. То ли от неожиданности, то ли от внезапно охватившего ее животного страха, то ли еще от чего-то еще. Но мадам едва смогла проглотить ком в горле. Трясущиеся ноги ее сами сделали шаг назад, однако, став словно ватными, не смогли ее удержать. С тихим шлепком она плюхнулась на пол, сама не заметив, как начала отползать. Глаза начали слезиться, губы задрожали как в лихорадке, а лицо свело гримасой неподдельного ужаса. Не поднимая головы, Блум спокойно поднялась. Тихий, размеренный цокот каблуков, плывущая походка, плавные движения рук. Однако ощущение, словно приближается змея к загнанному в угол мышонку. И чем громче хищник слышит звук бешено рвущегося наружу сердца, тем более плавными и размеренными становятся его движения. А вертикальный зрачок змеиных глаз давит и душит изнутри. — Ты сказала, я не выйду отсюда, пока не научусь себя вести… — Блум плавно опустилась перед женщиной на корточки. Голос тихий-тихий, плавный, вот только сейчас мадам он кажется яростнее грома. Плавный наклон головы влево… вправо… А глаза впиваются, вглядываются. Рассматривают душу, вворачивая ту наизнанку. — Но это не меня заперли с тобой… — голос понизился до шепота. Все ниже и тише. — А тебя со мной… — шепот в самое ухо. Обжигающий. Пугающий. Заставляющий бежать. Бежать. Только бежать. Но мадам не могла сдвинуться с места. Ее будто бы пригвоздило к полу холодными, склизкими руками, пальцы которых пробирались под каждую косточку ребер. Она попусту не могла ни сдвинуться с места, сделать движения кончиком пальца, ни проронить ни слова, ни отвести глаз от черных вертикальных изучающих зрачков. Она попусту не может отвести глаз. — Кто ты? — не своим заикающимся голосом, наконец, прохрипела мадам. Казалось, каждая буква дается ей слишком тяжело. Капелька холодного пота медленно скользит от виска к подбородку, задерживаясь на скуле. Блум сузила глаза, смеясь ими громче голоса. Как же долго она ждала этого вопроса. Но она молчала. Просто смотрела и молчала, не говоря ни слова. В ушах зазвенела тишина, смешиваясь со стуком и скрежетом собственного сердца. Мгновение — и вновь по-змеиному заиграли жесты и глаза. Губы сами растянулись в одновременно звериной и плавной усмешке. А дальше произошло совсем что-то странное, что женщина будет еще не раз вспоминать с трепетом ужаса в груди последнего вздоха, прокручивая каждое сказанное слово до единого. Но случится это еще мучительно нескоро. Каждому воздастся за грехи его. А пока что это что-то странное совершенно вогнало в полнейший ужас женщину. Вдруг ни с того ни с сего Блум, ошарашивая ее с довольной улыбкой и прикрытыми веками, словно бы все это время у нее в голове звучала какая-то назойливая, но, несомненно, приятная мелодия, тихо и совсем ненавязчиво, как бы между делом запела насыщенным голосом:

Веселый мертвец — пастырь черных овец Собрал он вольный сброд, И вдаль погнал их по волнам Ветер вольных вод. Йо-хо, черт нас Ждал у адских врат Нас вёл, прочь от песни, Что поет пират. Йо-хо, громче черти, Что ж нам Дьявол не рад? Словно гром, голос песни С ней хоть в Рай, хоть в Ад!

Блум наигранно в вопросе вскинула брови и взмахнула руками. Ухмылка вновь заиграла на ее губах, когда она увидела в растерянных глазах мадам де Леонтьер яркое осознание. Тело в мгновение ока стало невообразимо легким, будто треснули оковы, позволяя ей, наконец, вздохнуть полной грудью. Не медля отныне ни секунды, женщина как маленькая девочка, быстро-быстро начала отползать, чуть ли не на четвереньках, резко встала и выбежала как безумная, посильнее захлопывая двери с грубым треском, отнюдь не от ярости, а, скорее, от этого существа, чей острый мерцающий взгляд она чувствует всей своей спиной, стараясь закрыть его как можно быстрее. Не разбирая лестниц, замысловатых коридоров с петляющими поворотами, женщина неслась, сломя голову. А в голове стоит жуткий гогот и насмешливое «Беги, беги!». Да настолько громко, что хотелось зажать уши. Заболела голова, горло сковало, сдавило грудь от отдышки. Она не помнит, как спустилась, не помнит, как влетела в ту самую залу, откуда они удалились в бальную. И только громкий голос графа смог вывести ее из ненормального состояния. Вот только что он ей сказал, что спросила пышная служанка, она не слышала. Постепенно разум стал охладевать, дыхание выравнивалось, сковывающий страх стал разгоняться по венам с кровью: — Я уезжаю немедленно! — чуть ли не прокричала женщина, направляясь к выходу. — Вы можете назвать причину вашего внезапного решения? — с приподнятой бровью поинтересовался Валтор, сложив руки на груди, поудобнее развалившись в кресле, отодвигая от себя стопку бумаг, но сделал это скорее для формальности. Но женщину совершенно не остановил тот факт, что граф начал раздражаться. Более того, резко развернувшись, мадам нервно стала отряхивать свое платье, поправлять прическу, бормоча проклятья себе под нос. — Я не собираюсь задерживаться здесь ни на секунду! — воскликнула женщина, красноречиво очерчивая круг указательным пальцем. — С этой… этой… С этим существом! На вашем месте, граф, я бы немедля вызвала священника! Пусть на костре горит, ведьма! А лучше - болталась с петлей на шее! — чуть ли не сплевывая как крестьянка, разбушевалась мадам. Лицо ее оскалилось то ли от яростного гнева, то ли от животного страха. Как у собаки, когда она чувствует опасность — начинает щериться и кусать всех подряд дабы защититься. Но дальше начался твориться какой-то сюр на радость Маргаргет и на потеху графу: — Ах ты, Вобла сушеная, а ну катись отсюда подобру-поздорову! — закричала Маргарет тем самым голосом, каким вооружаются жены, когда их мужья приходят, если выражаться ласково «подшофе», а по факту — пьяные до поросячьего визга. И, вооружившись влажным полотенцем, начала наступать на мадам, замахиваясь им с громким шлепком, как сама женщина еще совсем недавно делала линейкой. — Что ты себе позволяешь! — начала визжать мадам, буквально улепетывая от весьма пышной, но, как оказалось, юркой и проворной угрозы на маленьких ножках, с полотенцем. А Маргарет чуть ли ни как курица-наседка бежит за ней вокруг стола, причитая и приговаривая: — Пошла вон отсюда, что б духу твоего здесь не было! Ишь ты! Будешь мне еще мою девочку обижать! — Да что за цирк! А-а! — Кричи-кричи, сама карга старая! — Да пошла ты!.. Стоит ли говорить, как Валтор наблюдал за сие забавным представлением. Не в силах больше сдерживаться, граф провел ладонью по лбу, прикрывая глаза и низко склонив голову, пряча широкую улыбку и тихий смех. Однако часто подрагивающие плечи его явно выдавали. Вся данная ситуация была настолько абсурдным, что было совсем не понятно, был ли смех мужчины искренним, либо же это был истерический смех. Скорее все вместе. Вдоволь наслушавшись женских криков и ругани, не желая их прерывать (ибо женские разборки — это святое, уж увольте, а главное, их попусту невозможно остановить), кратким движением подозвал ошарашенного гвардейца, который тоже, скажем так, под весьма ярким впечатлением, что-то шепнул на ухо, после чего передал набитый белый конверт. Затем молча встал и направился вон из зала.

***

Белые двери тихо скрипнули, впуская графа в просторную комнату. Льдистые глаза сразу же зацепились за рыжую копну волос. И сам не заметил, как губы непроизвольно плавно растянулись в мягкой улыбке. Вот она, малышка. Сидит на подоконнике, подобрав под себя стройные ножки, и спокойно грызет яблоко, с озорной улыбкой наблюдая в окно за сие громким и эффектным спектаклем с особым упоением. Такая маленькая и безумно красивая. Она спокойно поместится в его руках как котеночек. Вот только котенок то с острыми когтями и зубами. Вон, как ей весело. — И чем же ты довела эту бедную мадам? — как бы нарочито строго начал Валтор, но растянутые в улыбке уголки губ его явно выдавали. — Своей красотой и молодостью, — съязвила Блум ухмыльнувшись, даже не поворачиваясь к мужчине. Ее больше интересовало, как мадам, чертыхаясь, залезает в карету и избивает терпеливого гвардейца протянутым белым конвертом. Вот только и у гвардейца нервы не железные. Молча, без лишних слов, тучный мужчина в красном камзоле скручивает верещащую мадам и буквально силком запихивает в карету. — Подумать только, — вдруг обжигающий голос мужчины раздался прямо над ее ухом, вызывая бежать мурашки как обезумевшие. Блум чувствует его всем своим телом. Слишком близко, горячо и неприлично. — Никто и никогда не мог вывести стальную леди. Котеночек, у тебя явно талант. Наточила зубки? — губы сами растягиваются в ехидной ухмылке, а глаза — горят. — Наточила. — Под стать ему отвечает Блум, на этот раз отвернувшись от окна. Глаза в глаза. Немая дуэль от которой искрится воздух. Они давно уже ушли от темы, от старой грымзы, переходя на личное, хотя со стороны все выглядит совершенно иначе. Однако нет. И каждый из них понимает, что именно каждый имеет в виду. Эта их игра, правила которой устанавливают только они сами. — И чем же вы здесь занимались, — голос Валтора понизился до шепота, а тело непроизвольно двинулось навстречу к такой желанной малышке, которая тут же отвернула голову обратно к окну, дескать «разговор окончен». Руки мужчины тут же легли по обеим сторонам от ее тела, опираясь о подоконник, — помимо доведения до белого колена, разумеется, — продолжил он, задевая губами разгоряченную щеку, дразня и провоцируя. — Совершенно не возбуждающим этикетом, — фыркнула Блум, дергаясь в сторону, вот только получилось слабо, больше похожее на трепыхание, краткое действие. — Еще, — страстный шепот коснулся уха девушки и по телу невольно прошла дрожь. Особенно когда Блум почувствовала, как сильные напряженные мужские руки начали поглаживать завлекающе нежно, но в то же время и требовательно, с напором, опутывая словно лозы. Одной рукой он сжимал ее крохотные по сравнению с ним плечи, другой тонкую талию, а затем и бедра, повторяя свой незатейливый алгоритм. Его большая спина округлилась, полностью закрывая ее ото всех, отчего та теперь казалась еще больше, еще напряженней. Разгоряченные губы влажной дорожкой оставляли следы от кратких поцелуев, спускаясь на плечи и поднимаясь за ушко. Казалось, он был везде, касался каждого участка ее запылавшей кожи. Словно сытый кот мужчина чуть ли не мурчал, трясь носом, щекой о рыжие локоны, прикасаясь губами к рыжим локонам, постепенно распаляя умелыми ласками. И Блум не сопротивлялась. Наоборот начала таять, словно восковая свеча под жаром огня. А все потому, что ей было интересно, насколько далеко он может зайти. Вот только тело ее начало терять связь с разумом. Но пока Блум находится в здравом уме, чтобы вовремя заметить это. — Учили язык веера, — тихо-тихо и сдавленно, подавляя неожиданный для самой себя стон, проговорила Блум, зажмурившись. — Однако… — вдруг, резкий толчок прямо в грудь, да такой сильный, что Валтор непроизвольно сделал шаг назад, широко распахнув глаза. — Однако все ваши усилия были напрасны, — и тут уголки ее губ слегка приподнялись, глаза налились ехидным лукавством, ясно давая понять, кто ведет в этом раунде. — Отчего же, — рыкнул Валтор, вытягиваясь во всей свой громадный рост, сцепив руки за спиной. Лицо хмурое, брови почти свелись к переносице, тревожа лоб крупными морщинами, выдавая очевидное раздражение. Ох уж эти разговоры с двойными смыслами и подтекстами. Но они оба солгут, если скажут, что их это не возбуждает. — Просто не хочу, — обыденно ответила Блум, пожав плечами. — А не из-за того, что у тебя не получилось с танцами? — оппонировал Валтор с лукавой усмешкой, выводя Блум из себя, что у него мастерски получилось. Она сразу нахмурилась, взъерепенилась, ощетинилась. А самое интересное, она понимает, что ее попусту берут на слабо. — Что поделать, — язвит она, разводя руки в стороны, — не во всем же мне быть идеальной. Однако облечение ее маленькой слабости знатно вывело Блум из себя вплоть до сцепленных челюстей. Интерес и желание пропали как по щелчку. Не медля ни секунды, Блум ловко спрыгнула с подоконника, величественно вздернув подбородок. Ровная осанка вытянулась как струна, а глаза гордо прикрылись, устремившись прямо на дверь, четко давая понять, что теперь разговор точно окончен и вообще, мужчина ее утомил. Вот только не успел цокот каблуков разлететься по комнате, как горячая мужская рука буквально схватила тонкую девичью, сжимая и принудительно удерживая на месте. Но далее, сказать, что его жест удивил Блум — не сказать ничего. Мужчина ловко перехватил ее руку, не грубо, но нежно, и задержал ее в своих изящных пальцах. Он аккуратно повернул ее, нагнул светлую голову с длинными спадающими на лицо прядями и поцеловал тыльную сторону мягкой ладони, делая небольшой поклон, приложив руку к сердцу. Блум замерла, буквально забыв как дышать. Сердце отчего-то пропустило удар, напрочь выбивая все мысли из головы. А тем временем Валтор, воспользовавшись ее замешательством, уже вел ее в медленном танце, ритмом которого был только тихий цокот каблучков и пульс, отдающийся барабанами в ушах. Казалось, время замерло. Все остановилось, как по волшебству. Нет ничего и никого кроме мужчины, женщины и танца, сравнимым с неким таинством. — Я… я не умею, — неуверенно прохрипела Блум чуть севшим голосом, и вдруг точно опомнившись, судорожно отвела взгляд от льдистых глаз в пол, контролируя ноги. Тело вмиг окаменело, зажалось, точно налилось свинцом. — Тшш, — прошептал Валтор, опаляя горячим шепотом нежную девичью кожу, вновь привлекая к себе внимание. Блум против воли подняла на него свои распахнутые и наполненные паникой глаза, в которых, вы только представьте, читался неподдельный ужас. — Котеночек, — ласково позвал он успокаивающим и завораживающим голосом, — расслабься… — Но я… Ой! — воскликнула Блум, когда легким движением ее подняли вверх за талию, кружа над полом в элегантном движении. — Смотри на меня. И Блум послушалась, возможно, впервые в жизни позволив себя вести. Как только туфельки коснулись мрамора, она уже хотела вновь вцепиться взором в пол, но сильные руки вплотную прижали к крепкому мужскому телу. Глаза в глаза. Шаг за шагом. Легкие повороты. Он ведет — она подчиняется. И Блум это нравилось. Она вдруг почувствовала себя такой хрупкой и нежной, словно фарфоровой куколкой, над которой трясется дорожившей ей мужчина. Он вел аккуратно, плавно и совсем ненавязчиво, так, что все ее мысли рассыпались, как осколки хрустальной вазы. Сколько уже прошло времени — совершенно не важно. Кто она, а кто он — не имеет ни малейшего значения… Но вдруг Валтор останавливается, и Блум чувствует прикосновение и поглаживание горячих пальцев к своим щекам, отчего с ее губ против воли срывается тихий стон. Другой вопрос, а осталась ли у нее хоть какая-то воля? И вновь глаза в глаза, без лишних слов, которые и не нужны. Блум чувствует, как Валтор очерчивает ее скулы большими пальцами, слегка надавливает и… Легкое, почти неуловимое как крыло бабочки, прикосновение губ. Тихое и все такое же не навязчивое, но безумно сладкое, от которого просто невозможно не прикрыть глаза от нахлынувшего удовольствия. Всего секунды, а кажется — целая вечность. Они срываются оба, углубляя эту невинную детскую шалость, переходящую в страстное желание. Влажно, пошло, горячо. До сбитого дыхания, до обезумевшего желания, до побелевших костяшек пальцев на камзоле, до утробного рычания. Мгновение, и Валтор уже нависает сверху, вдавливая в софу такое желанное юное тело. А Блум ведет, как будто пьяную. Тело само выгибается навтсречу умелым мужским ласкам. Им обоим хочется большего. Блум чувствует, как натягивается ее платье почти до хруста, как Валтор сминает дорогую ткань в нетерпении избавить ее от этих тряпок. Но все прекращается так же быстро, как и началось, едва за большими белыми дверьми послышались знакомые голоса, буквально выдергивая Блум из этого дурмана. Глаза сразу наливаются бешенством, отвращением и искренней злобой с толикой досады. — А-а-а! — Да прекрати ж ты орать! — Поставь меня! — Несносная девчонка! — раздраженно цыкает Огрон, спуская с плеча босую маленькую девушку в простом крестьянском платье. Рокси сразу же отскакивает от мужчины, судорожно озираясь по сторонам. Но только фиалковые глаза утыкаются в рыжую макушку, девушка чуть ли не со слезами бросается к Блум. Нашел, все-таки…