Жемчужина морей

Колеса экипажа тихо стучали по брусчатой дороге старого города, лошади периодически пофыркивали, а карета умиротворительно потряхивалась, словно убаюкивающая младенца колыбель. Мнимое ощущение спокойствия и чувства, что все так, как должно быть. Роскошный антураж в виде богато расписанной кареты: сиденья мягкие, с бархатной бордовой обивкой, экипаж почти не трещит, а наоборот даже приятно мягко и плавно покачивается, словно на волнах… Дорогие костюмы и шикарные платья из лучших и безумно роскошных тканей. Легкие, шелковые, приятно прилегающие и обволакивающие кожу. Однако все эти рюши, бантики, пышные юбки и высокие чулки ну никак не вписываются в ее понятие комфорта. Не то, что бы одежда была уж слишком вычурная, но Блум вообще не по душе эти миленькие… Вообще миленькое. Она за комфорт и практичность, и одежды лучше брюк не придумали. Естественно для мужчин, а не для женщин. Нет, возможно, весь ее внешний вид мог бы вызвать у нее чувство восхищения или же хотя бы улыбку, будь все это в других обстоятельствах. Возможно, у нее даже перехватило бы дыхание от собственного сравнения с принцессой. Но не сейчас. Блум некомфортно. Ей дико, непонятно вплоть до тошноты и брезгливого омерзения. Она чувствует себя наряженной куклой или блядью, которая добровольно ложится под него, раздвигая ноги, держится за богатого обеспеченного мужчину всеми силами, готовая стерпеть любые унижения ради чувства богатой жизни… Блум чувствует, как самый краешек ее губ растягиваются в ироничной усмешке над самой собой, но быстро одергивает себя, делая свою несдержанность незаметной. Постепенно злость на последний их с графом ярый конфликт раздавилась смирением уже через три часа. Блум просто не видела в этом смысла. Зачем раздракониваться еще больше? Ракушку уже не собрать, да и, признаться честно, эта ситуация спустила ее с небес на землю. Наверное, она только тогда поняла, что все более чем серьезно. Она сильно влипла, причем так, как никогда. А граф… Граф действительно заслуживает звания генерал-адмирала. Эта лютая ненависть в его глазах (причем неважно по отношению к кому или какому действию), продемонстрированная сила, непреклонность, власть — все это встряхнуло Блум, лишний раз подтверждая то, что она изрядно расслабилась и явно его недооценила. Зря она видела в нем всего лишь одержимого похотью мужчину. Зря она посчитала его думающим лишь одним местом, а конкретнее — нижним хвостом. Ко всему ее уважению, граф — умен, способен грамотно анализировать, да и чутье у него развито весьма неплохо. Не зря он инстинктивно потянулся именно за ракушкой, словно почувствовав, что это ее источник энергии и силы, правда, совсем не в том понятии, в каком для самой Блум. Но в моральном плане он попал в самую точку, не зная иных тонкостей. И это еще раз подтверждает всего одну, но чертовски правильную мысль… Валтор — опасный человек. Как бы то ни было и как бы ни звучало, Блум, скрипя сердцем, даже поблагодарила его за то, что он вернул ей мозги на место. Поэтому в тот же вечер, угомонив бурю внутри, вместо того, чтобы жалеть себя, она провела время у Рокси в комнате в очаровательной компании Маргарет. Зря она напряженно ожидала проявления жалости и сочувствия от милой старушки. Тогда ей совсем бы сделалось тошно от самой себя. Но нет. Вечер прошел в легкой и непринужденной обстановке, словно ничего не произошло. Хотя Блум даже не хочет ни думать, ни замечать, что женщине это стоило слишком больших усилий. Маргарет мило улыбалась, рассказывался интересные истории из своей жизни, умудрившись разговорить даже Рокси, заваривала чай, кормила их сладкими пирожными. Однако сердце ее болело, остервенело билось о ребра, пока слушала их дикие крики за стеной, больше походившие на рев диких зверей в схватке. Слышала жуткий треск, хруст, да что там! , стены ходили ходуном. И чувствовала, как ее девочке было больно. Господи, ее точно скоро хватит удар! Как она смогла удержать себя на месте и не ворваться в ту комнату, чтобы защитить, утешить, предотвратить их конфликт? Вот только вместо того, чтобы пойти на поводу у своих собственных эмоций, она дала четкое распоряжения и указания Роксане, как правильно в данный момент стоит себя вести. Возможно, именно благодаря этому, все закончилось быстро. Благополучно или нет — вопрос уже следующий. Кто знает, ходила ли Маргарет ночью к графу или нет, увы, не известно… С тех пор последние несколько дней до сего момента Блум проводила в компании Маргарет и Рокси, практически не покидая эти комнаты. Однако вы ошибаетесь, если думаете, что все было просто.

***

Он пришел на следующий день, ближе к вечеру, в ее комнату. Без стука, без банальных проявлений приличия. Зачем? Он — хозяин, а она даже не гостья. — Милая, — расплывшись в плавной улыбке чувственных губ, протянул граф, заходя в комнату явно в приподнятом расположении духа. Но Блум не подняла даже головы, увлеченно читая первую попавшуюся книгу. Не обращала на него ни малейшего внимания, словно его здесь не было. Брови его постепенно стали сползать к переносице. Разумеется, дерзкая реакция была предсказуема. Не она первая, не она последняя. А сели говорить конкретнее, у него было достаточно опыта с противоположным полом (если это, конечно, можно было так назвать). Подобного вида манипуляции мужчине были слишком хорошо знакомы. Всего-то и нужно было подарить какую-нибудь побрякушку, которую так любят женщины, и конфликт замят. Никаких извинений не требовалось. Да и к чему это? Женщины просто любят привлекать к себе внимание подобным способом. Поэтому самый лучший и действенный вариант, как считает граф, — морально надавить. Не пройдет и пяти минут его собственного молчания, и она заговорит первая. Скажет или намекнет, что она хочет получить от него в подарок или же в качестве компенсации, тут уже для кого как, не имеет смысла. Он же, в свою очередь, достанет то, что ей нужно. И тогда она успокоится. Своего рода некий обмен, хотя больше напоминает покупку. Он — дарит дорогой подарок, она — закрывает глаза на свои обиды. Все легко и даже слишком просто. Валтор в этом не сомневается. Даже с Блум это сработает. Единственное, слегка потрепит нервы своими острыми прожигающими взглядами и колкостями. Но она первая не выдержит. Еще никто не выдержал. Поэтому, он садится в глубокое кресло у окна, закидывает ногу на ногу, давит щиколоткой на собственное колено. Валтор просто сидит и смотрит на нее или в потолок, отвернув голову. Проходит не пять и даже не пятнадцать минут. Их игра в молчанку затянулась. И Валтор ждал. Вот только постепенно тонкая ниточка терпения рвалась внутри с тихим треском. Отдать должное графу и его благоразумию все же следует. Чувствуя, как все нутро начинает едко бурлить, мужчина незамедлительно покинул комнату. Иначе не избежать следующего конфликта, который совершенно не нужен. Признаться честно, он устал от них. От их постоянных стычек. От бессмысленной ругани. Вместо приятного, назовем это так, времяпрепровождения, они занимаются непонятно чем! А ведь изначально все затевалось им же ради собственной забавы. В какой момент все повернулась иначе? Почему же все настолько… сложно? Черты его лица заострились, забегали желваки, а кулаки сжимались до побеления костяшек. Хотелось рвать и метать от того, что опять все пошло против его сценария. Для него она нелогичная, странная, гордая и строптивая. Но чертовски красивая. Со змеиным характером, но такая… Черт… Дыхание его участилось, грудная клетка заходила ходуном, рвано опускаясь. Руки загорелись от одних только мыслей о столь желанных соблазнительных женских изгибах юного тела, о вишневых пухлых губах, всего на мгновение мужчину обдало жаром, почувствовав их сладкий вкус на своих, и огненно-рыжих локонах, которые так и хочется намотать на кулак и… Жгучее желание вновь окутало каждую клеточку его тела, да так, что не было ни одной здравой мысли. Как бы странно ни звучало, именно это его и раздражает. В последнее время Валтор не может нормально соображать. Ведет себя как юнец, как ребенок, который никак не может получить желаемое, отчего в ответ язвит, огрызается, от вредности пытается сделать больно. Не физически. Морально. Все эти юношеские манипуляции, когда не нытьем, так катаньем получаешь то, что хочешь… Валтор сам все прекрасно понимает и более того признает. Но просто не может поступать иначе, как бы глупо это ни было. В какой-то момент, в голове его словно что-то щелкнуло. Если он и дальше продолжит вести тактику в подобном русле, ничего хорошего (естественно для него) из этого не выйдет. Блум — еще девочка. Кто бы что ни говорил, но возраст все-таки сказывается. Да, она бесспорно умна, талантлива, сильна, проницательна, жестока… Однако жизненного опыта у Валтора бесспорно больше. Так, казалось бы, какие могут быть сложности? Все оказывается просто, если не сказать элементарно. Они оба попусту не привыкли уступать. Оба эгоисты. Идут напролом. И Блум, как она сама все время упрямо твердит ему и напоминает, отчего у Валтора уже оскомина: она не сдастся чисто из принципа. Придя к подобным мыслям, губы его ехидно растянулись в лукавой усмешке. Девочка прет напролом. А ему, в свою очередь, всего-то и надо, что добиваться своего в обход. Но если вы подумали, что Валтор принял решение сдаться, начав потакать Блум и ее капризам из-под ее очаровательного каблучка, то вы глубоко ошибаетесь. Что собой представляет тактика боя? Тактическое мастерство бойца заключается в умении нейтрализовать преимущества противника, обратить его слабости себе в пользу, с максимальной выгодой использовать внешние условия, в полной мере реализовать свои психические, технические и физические возможности. Если все взвесить здраво, все моментально становится на свои места. Поскольку Блум буквально находится на вражеской территории, она обороняется и бьет по-своему. Иными словами, у нее не хватает физической силы, вернее будет подметить, что она попусту не может проявить их, ибо поместье незримо наполнено гвардейцами, и девушка это понимает. Вот и получается, что силенек не хватает, а обороняться нужно. Так делают собаки: когда соперник или обидчик более сильный — они кусают. И единственный оставшийся для нее действенный способ — словесные перепалки. Блум специально выводит Валтора из себя. Провоцирует. И когда мужчина поддается ее нехитрым манипуляциям, пусть и бессознательным, но все же, в их занятных сражениях она побеждает раз за разом. Что не получалось ни у кого и никогда. Противный скрип с последующим сильным грохотом неприятно врезался в уши. Тяжелые двери затряслись, как осиновый листочек на ветру, пуская ощутимую дрожь от деревянного пола до поверхности стола, на котором встрепенулась канцелярия. А может… Только представьте, на секунду, всего на секунду, мужчина даже едко усмехнулся своим собственным мыслям, плавно граничащим с бредом. Может, она околдовала его?.. Смешно! Подумать только! Тот, кто не верит ни в Бога, ни в Дьявола, лишь в человеческое превосходство, всерьез задумался над тем, что его околдовала маленькая рыжая девчонка! Бред! Но иного объяснения Валтор не мог дать ни своим поступкам, ни своему ребяческому поведению. Внутри мужчины борются два, на первый взгляд, несовместимых, но бесспорно одних из самых сильных чувств, которые только может испытывать человек: жгучее желание и слепая ярость. Гнев постепенно затмевает все иные чувства, отдаваясь неприятным покалыванием в грудной клетке, расползаясь в крови вплоть до кончиков пальцев. Блум не запугаешь угрозами на месте. У нее у самой жгучий характер. Да что там! Ее сучий характер просто невыносим! Он далек даже не от идеала, а хотя бы до предела терпимости Валтора! Хотя, чего лукавить, она уже давно перешла всевозможные допустимые грани. Но отчего-то он все ей прощает, все спускает ей с рук, чего не было никогда. С женщинами у Валтора всегда был разговор короткий, тем более с теми, кто старается пудрить ему мозги. А Блум — вообще уникальный случай! По сути, она находится здесь на птичьих правах. Она — преступница, которую Валтор, исключительно по своей благодетели, прячет и заботится. Шаг влево, шаг вправо — и виселица. Нет бы помалкивать в тряпочку! Безоговорочно слушаться… но нет! Мы слишком гордые и бесстрашные… Наоборот постоянно напоминает об этом, а глаза полнятся оскорбительным вызовом, точно кидает белую перчатку. И кому?! Идиот, а он все ей прощает, ведется как мальчишка… Подойдя к окну, граф вновь устало потер переносицу большим и указательным пальцами, глубоко вздыхая вновь прокручивая в голове мысль о тайной магии рыжей бестии. Это волшебство буквально витает в воздухе, делая обычную девчонку без рода и племени невыносимо очаровательной и до боли желанной. Дикарка, наверняка, сама не подозревала о столь необычном свойстве, иначе крутила бы мужиками налево и направо. На то она и дикарка… Так и получается, что любой их разговор — как на пороховой бочке. Ибо находит коса на камень с яркими огненными искрами и отвратительным скрежетом. В этом, как не раз подмечала Маргарет, они действительно с ним похожи. И каждый раз Блум словно сильнее хочет ужалить выпадом ядовитой змеи, что у нее получается отменно. Но более она сделать ничего не может… Граф тряхнул длинными волосами, изрядно нахмурившись, на мгновение понимая, что нихрена он не понимает. Хотя казалось бы, решение уже у него в руках! Осталось только ухватить за хвост. Однако то ли он до последнего не хочет принимать это, то ли еще черт знает что… Вот только ответ у него уже давно был. Другой вопрос, что Валтор до последнего не намеревался акцентировать на нем внимание. Блум как будто бы смакует каждую их перепалку, доводя его до пара из ушей. И упивается его ответной реакцией, подмечая про себя, что и в этот раз победа вновь за ней. Кто бы что ни говорил, но предотвратить это можно, вернее, обернуть в свою пользу. Валтор действительно старше, мудрее, опытнее, более рассудителен. Он в состоянии гасить все ее выпады чрезмерным спокойствием. Ну в самом же деле! Он не шестнадцатилетний юнец, который не может совладать со своими импульсивными чувствами и эмоциями! В голове тут же промелькнул логический вопрос: а что мешало сделать это с самого начала? Просто заставить девчонку почувствовать себя достаточно глупо и неудобно со своими детскими выпадами. Впервые за многие года мужчина растерянно смотрел в никуда, пытаясь понять, о чем он вообще думал все это время? Зачем было изводиться от собственной ярости, если решение всех вопросов лежало на поверхности? Все просто. Валтор — пленник собственных страстей. Всемогущий генерал-адмирал, сидел в своем кресле, подобно буре, бушующей внутри. Он чувствовал себя пойманным в ловушку собственной ярости, а причина ее — Блум. Последние две недели казались бесконечностью, наполненной горькими размышлениями и жгучей обидой. Он, привыкший к власти, к подчинению, к тому, что его желание — закон, вдруг столкнулся с непокорностью, с проявлением воли, которое не мог объяснить. Например, вчера все завязалось, смешно сказать, с розы, которую он случайно заметил в ее спальне. Всего лишь роза, но вызывающая в его груди огонь ревности. Внутри как набатом звучало пресловутое имя: «Гаспар! Гаспар!». Он не мог вынести мысли, что она, эта страстная ведьма, девочка, с ее пылающими рыжими волосами, с ее дерзким взглядом, мысленно принадлежит другому. Его гордость, его властолюбие, его желание обладать ею целиком и полностью, не оставляли ему выбора. Он не мог смириться с тем, что Блум, эта огненная ведьма, с ее силой и духом, могла ускользнуть из его власти. Валтор представлял себе эту картину: Блум, склонившаяся над мужчиной, чье имя каждый раз тихо-тихо всплывает в его памяти, словно дразня нашептывал бес, с той же страстью, с которой она могла бы быть с ним. И этот образ, этот кошмарный сценарий, разрывал его изнутри, заставляя погружаться в бездну ярости. Он одержим ею, не любовью, а желанием владеть, подчинить, сделать частью своей вселенной, лишенной свободы и индивидуальности. Но именно это его желание и разрушало его. Блум, со своим упрямым характером и независимым духом, не поддавалась его контролю. В этом противостоянии рождались страдания. Валтор мучился не только от ревности, но и от бессилия. Он, могущественный генерал-адмирал императорского флота, не мог удержать ее душу, не мог захватить ее сердце. Его ярость была не просто чувством, а огромной, неуправляемой силой. Она питалась его страстью, желанием владеть ей, а он был ее пленником. Валтор понимает, что его поведение алогично, но он не может себя контролировать. Он стал пленником своих страстей, а Блум все так и остается недоступной целью. Однако пора заканчивать подобное безобразие. Две недели и так слишком большой срок для одной женщины, нечего уж и говорить о том, что это совершенно не те отношения, о которых Валтор так грезит. Пора брать себя в руки и обуздать свою пылкость. Подумаешь, потерпеть совсем немного. Он просто получит то, что по праву завоевателя принадлежит ему. И на этом они разойдутся. В самом деле, не будет же его вечно тянуть к рыжеволосой дикарке? Одухотворенный подобными мыслями, резко встав из-за рабочего стола, да так, что ножки кресла заскрежетали о дубовый пол, а спинка с тихий треском уперлась в стену, Валтор подошел к портрету на стене, приобретенный им исключительно по новомодной тенденции и, проделав нехитрые манипуляции, открыл сейф, где среди стопок бумаг была небольшая плоская коробочка из красного дерева, края которой обрамляла золотая роспись, точно веточками винограда тянувшаяся к центру, где гордо восседал с приподнятой лапой лев, воинствующе раскрыв скалящуюся пасть. Тихий щелчок, и в руках графа сияет и переливается дорогая имперская реликвия, которую еще много лет назад Валтору преподнесла в качестве подарка сама Императрица. Бриллиантовое ожерелье. Это великолепное ожерелье из двадцати одного алмазного кабошона в оправе из серебра с золотыми рельсовыми закрепками. Словно тонкой паутинкой, алмазы соединяются шелковыми нитями, обеспечивающими ожерелью большую гибкость и визуальную легкость, акцентируя внимание на пятнадцати подвесках из старинных бриллиантов грушевидной формы, увенчанных более мелкими бриллиантами. Что важно для женщин. Графа же больше интересовала и до сих пор интригует общая масса этих камней индийского происхождения, которая составляет четыреста семьдесят пять каратов. В зависимости от освещения, некоторые из них переливаются голубоватым, некоторые — розоватым оттенком, что усиливает неповторимую эффектность дорогого изделия в сочетании с непростой огранкой. Драгоценные камни уже от природы обладают красивым цветом и блеском, но огранка способна усилить сияние в тысячи раз, открывая красоту и мерцания звездного неба в самую темную бархатную ночь. Среди всех известных техник обработки кристаллов есть одна, которая считается самой древней и точно никогда не выйдет из моды. Огранка кабошон позволяет драгоценным камням показать свой простой и элегантный характер, раскрывает истинную красоту необработанного камня. Весьма удовлетворенный собой вплоть до растянувшихся в победной ухмылке губ, Валтор вновь помчался в комнату его дорогой «гостьи». Ах, он уже предвкушает этот блеск в голубых глазах, затмевающий сияние императорского подарка, этот чистый женский восторг и обожание во взгляде! Жгучее нетерпение, схожее с детским, озорным вместе с кровью забегало по венам, заставляя покалывать кончики пальцев от адреналина и разбушевавшегося азарта. Стоит ли говорить, что в комнате он уже был всего через каких-то пары минут. — Милая, — особо не церемонясь, как можно учтивее и нежнее произнес Валтор, сцепив руки за спиной. А непослушные губы против воли растянулись в широкую улыбку, полную довольства. Но вопреки всем ожиданием мужчины, Блум так и продолжала лежать на кровати, читая ровно все ту же треклятую книгу. — Подойди, пожалуйста, ко мне, — продолжил мужчина, — у меня для тебя кое-что есть. Без предвкушающего энтузиазма, Блум, тяжело вздохнув, как будто назойливая муха вновь и так некстати отвлекает ее от неимоверно интересного чтива, неуклюже поднялась с кровати с покойным выражением милого лица, изображающего скуку, наконец, послушно подошла. Валтор подал девушке руку, которую она приняла опять-таки без энтузиазма, и подвел ее к зеркалу, встав позади нее. Не говоря боле ни слова, мужчина с улыбкой, плавно граничащей с ухмылкой своего превосходства, аккуратно и даже бережно растянул свой подарок, прикладывая его к тонкой шейке, осторожно держа краешки колье большими и указательными пальцами, дабы сильнее продемонстрировать неописуемую красоту в своих руках. И только сейчас украдкой Блум удосужилась поднять глаза на свое отражение. Лицо ее по-прежнему было невозмутимо и обыденно, словно и не к ней вовсе прикладывают целое состояние. — Тебе нравится? О-о, Валтор был уверен в этом! Любая женщина умерла бы от счастья, всего-то приложи к ней такой великодушный подарок! Но Блум стоит с такой привычной и в какой-то степени уже естественной для себя гордой и величественной осанкой победителя. Смотрит свысока даже не на него, слегка вздернув свой подбородок. Ни один мускул не вздрогнул на ее безразличном лице. Блум стоит ровно, покорно опустив руки. Но такое привычное упрямство в твердых глазах продолжают давить в ответ мужчине. Валтор выпрямился во весь свой немаленький рост, не отрывая от нее изучающего взгляда, чувствуя, как начинает поддаваться ярости. Может, в ней хоть что-то изменилось, и сейчас, вот-вот, уголок ее губ довольно и озорно приподнимется? Однако этого не последовало. — Да или нет, Блум?! — голос его начал твердеть, глаза становиться жестче, а уголки губ рухнули вниз. — Я жду. Но ответа все не было, вместо этого — всего лишь легкий наклон головы с величественно вздернутым подбородком, и упрямо отстраненный взгляд в окно. — Ну что ж, — зло прошипел Валтор на ухо, яростно оскалившись. Грудная клетка его заходила ходуном, челюсть стиснулись до скрипа и до бегающих желвак, а глаза налились кровью, почти метали молнии, — так тому и быть! Безжалостно сминая в кулак драгоценное изделие с тихим хрустом трущихся друг о друга камней, резкое движение рукой с замахом и импульсом от локтя, выражающее наигранную брезгливость. И колье с жалостным бряцаньем бьется сначала о закрытую дверь, а затем и о деревянный пол, словно скомканный ненужный лист бумаги. Обычный мусор. Не намереваясь задерживаться здесь больше ни секунды, большими грузными шагами, едва не наступив на свой "подарок", граф удалился, громыхнув за собой дверью так, что нешуточная рябь прошлась по стенам прямо к полу. А Блум… А что Блум? Безразлично пожав плечами, как будто ее это ни коем образом не касается, девушка как ни в чем не бывало вернулась на кровать, продолжая изучать занимательное чтиво, и даже периодически в такт своим мыслям подергивать ножкой. Дикий рев, истошный яростный возглас, словно у зверя, что заставляет каждого трястись от страха с согнутыми коленками. Мороз по коже вместе с мурашками пробирался под самые кости. Облокотившись о массивный рабочий стол в своем кабинете, Валтор, почти согнувшись пополам, да так, что спина его сильно округлилась, что-то прошипел, и в голосе его явно слышалась ярость. И в этот момент он, резко и высоко занеся кулак, долбанул по дереву что есть мочи, отчего оно жалобно затрещало и даже хрустнуло вплоть до глубокой впадины, заставляя подпрыгнуть канцелярию. Сцена, разыгравшаяся в его особняке, была непривычна для графа, не привыкшего к сопротивлению. Эта гордая, непокорная девица, сверкающая сапфировыми глазами, заставила его потерять контроль. Вместо расслабляющей игры, предназначенной для собственного удовольствия, он получал лишь упорное сопротивление и холодное презрение. Валтор не привык к отказу. Его власть, основанная на уверенности и холодно рассчитанных действиях, трещала по швам. Девушка не поддавалась на его чары, не поддавалась на его остроумие, не поддавалась на его власть. Она была не просто препятствием, она была вызовом, стоящим перед ним, как непреодолимая преграда. Его лицо перестало быть маской, скрывшей истинные эмоции. В глазах промелькнули злость и разочарование. Кулаки сжимались до белого, сопровождаемые грохотом в груди. Он не мог оправдать ее непокорность, ее нежелание подчиниться его воле. Она разозлилась на эту чертову ракушку?! Да, определенно, она разозлилась из-за этой чертовой раковины! Бесспорно, для него Блум стала неким гештальтом, который ему во что бы то ни стало надо закрыть. Иначе он и вовсе потеряет способность думать и мыслить рационально. Измеряя комнату шагами, Валтор был близок к тому, чтобы начать рассуждать вслух. Что для него самого всю жизнь было признаком недалекого ума и идиотизма, плавно граничащим со слабоумием. В таком случае, наилучшим вариантом будет преподнести ей нечто более ценное. Если остудить свой пыл и хорошенько подумать, навеиваются определенные правильные мысли. Море является частью души Блум, ее естества, вполне вероятно, что эти "безделушки с земли" ее и вовсе не интересуют. Ведь если она большую часть жизни провела в море, не стоит исключать того факта, что с некоторыми племенами на дальних островах без признаков цивилизации, приходилось обмениваться ракушками в качестве монеты… А может… В то самое мгновение, словно одержимый, Валтор подлетел к рабочему столу, судорожно начиная что-то царапать пером размашистым подчерком по листу бумаги. Изрядно нахмурившись, брови его сползли к переносице, ноздри раздувались как у нападающего на тореадора быка, а руки еле уловимо тряслись мелкой дрожью. Придирчиво и внимательно изучив написанное, быстро пробежавшись по строчкам, граф обыденным и даже рефлекторным движением поставил фамильную печать, своего рода личный знак качества. Убедившись в правильности, а главное в полной понятности изложенных им мыслей и приказа, поместил письмо в конверт из плотной бумаги (к слову сказать, даже в мелочах просматривается не низкий статус отправителя), а затем, чтобы обеспечить защиту от прочтения до доставки адресату, расплавил над свечой палочку сургуча и приложил вязкую массу к бумаге, скрепляя ее края. После этого к сургучу с силой прижал особый родовой перстень-печатку. Теперь прочитать письмо удалось бы лишь сломав печать, что невозможно сделать незаметно. А письмо это было адресовано и незамедлительно отправлено гвардейцем не кому иному, как одному знаменитейшему ювелиру, известный всему высшему свету как Франсуа Беккерель, эмигрировавший на старости лет отнюдь не от того, что в своей родной стране он был не востребован. Как раз наоборот. За всю свою жизнь Франсуа своим талантом заработал целое состояние. Сколько себя помнит, он усердно работал, трудился не покладая рук, воспроизводя на свет настоящие шедевры, приобрести которые за счастье любому дворянину. И только к своим шестидесяти семи годам мужчина наконец смог исполнить свою заветную мечту — посмотреть мир. Уж сколько лет он за работой по ночам грезил о разных странах, удивительных культурах и интересных людях с отличающимся от его привычного менталитетом. Ах, как он был счастлив, когда со спокойным сердцем и душой смог отпустит своих учеников в свободное плаванье, передав им все знания, которыми владел он сам! Поэтому, едва настал этот день, Франсуа достал свой серый камзол для путешествий, который приобрел еще лет пять назад, достал свой потертый, но родной сундук, который был не просто вещью, а настоящим другом, пережившим рука об руку все невзгоды вместе с Франсуа, надел белый парик с завитушками, что безумно и без капли лести шел лицу с возвратными морщинами, делая его более свежим и обновленным, не забыв при этом лично начистить свои туфли, точно те только сошли к нему с полки бутика, и, напоследок бережно и даже ласково упаковав в футляр свое пенсне. Перед тем как окончательно покинуть родной город, он неспешно прогуливался в ожидании своего экипажа, постукивая напоследок по улицам Парижа тросточкой. Но шаг его был гордый и весьма оживленный, несмотря на свою возрастную и профессиональную сутулость. Однако хорошенько подумав, пенсне он все-таки достал и гордо водрузил их себе на нос. Уж больно было некомфортно и непривычно, даже как-то пусто без них! Широкая улыбка тронула его губы, и тогда Франсуа понял, что все идет ровно так, как и должно быть. Его мечта исполнилась. Он побывал в далеких странах. Странных, иногда даже диких для француза, но Франсуа впитывал в себя новые впечатления и ощущения словно губка. Казалось бы, что же еще нужно для счастья? Вот и Франсуа не понимал, однако что-то явно тяготило его сердце, наполняясь тоской. Но нет, если вы подумали, что мужчину стала тяготить тоска по родине, вы ошибаетесь. По натуре своей Франсуа — заядлый авантюрист. Как и всем творческим людям, Франсуа непременно требуется эмоциональный всплеск, взрыв и вдохновение. И конечно же свое любимое дело… Все верно, Франсуа стал преданным рабом своего дела и уже не мыслит себя без него. Руки страсть как чешутся сделать экзотическую шпильку для волос с изумрудными подвесками и изящными гранатовыми цветами, выполненными по всем традиционным правилам Китая. Или же пестрый и яркий индийский браслет… О-о, а может диадему древнегреческой богини с витиеватым растительным узором и великолепными сапфирами? Ах, как заманчиво! Такие мысли посетили Франсуа в Империи. Возможно, вновь воспылавшая страсть побудила остаться его в этой стране, возможно климат. А возможно ему жуть как понравилась столица, и сердце екнуло, приказывая остаться здесь. И Франсуа остался. Открыл свою маленькую мастерскую, на старости лет начиная с самого начала весь свой нелегкий путь. Вот только теперь он творил искусство ради искусства. О чем сразу же узнал весь высший свет. Да и мода на все французское не оставила Франсуа без внимания не только к своему таланту, но и к своей скромной персоне. Но мы отвлеклись. Было уже за полночь, когда в дверь настойчиво затарабанили, да так, что бедный Франсуа едва не упал с кровати. Поправив свой ночной колпак на седых волосах, которые забавно торчали в разные стороны, как у одуванчика, и наскоро надев пенсне попутно зажигая свечку в подсвечнике, пожилой ювелир быстро-быстро зашаркал домашними ночными туфлями. Перед сонным месье престал мужчина с военной выправкой в бархатном красном камзоле с золотыми пуговицами, с белоснежными манжетами и в черной гвардейской треуголке. Мужчина был свеж и по-армейски строг в лице. Молча протянул спросонья хлопающему глазами Франсуа запечатанный конверт, затем кротко поклонился, резво вскочил на лошадь, дернув поводья так, что животное встало на дыбы, грозно заржав, и умчался, словно его здесь никогда и не было. Пришаркав в свой кабинет, Франсуа с непониманием, но с жгучим интересом и даже неким озорством вспорол конверт, аккуратно поддев сургучную печать острым канцелярским ножом, аж притопывал ногой, вчитываясь в каждую строчку этого занимательного письма. Еще одну важную вещь стоит сказать о Франсуа. Мужчина был любопытен и охотен до слухов и сплетен, как и все почтенные люди в его возрасте, но Франсуа был человеком чести, который заберет все интимные тайны с собой в могилу. Поэтому, пару раз озорно прокряхтев и даже хихикнув, Франсуа принял для себя решение, что данная работа и просьба графа, а в особенности эта замечательная дама, что заставила генерал-адмирала посреди ночи срочно отправить к нему посыльного, стала для старого ювелира вызовом. Но Франсуа явно недооценил ни графа, ни масштаб бедствия, пока к нему чуть ли не с раннего утра стали небольшими группками приходить все как на подбор строгие гвардейцы все в той же форме, бережно держа белоснежными перчатками аккурат подобранные и сложенные в небольшие мешочки ракушки. Вот только мужчине все казалось не тем. Ходили к нему целое утро, принося то розоватые, то с рыжеватым окрасом, то пестрящие. Но Франсуа упорно мотал головой и даже начинал забавно пыхтеть и хмурить густые брови, пока сам не принял решение отправиться на берег для поиска подходящего материала, быстро пошаркивая, вел за собой крепких мужчин, словно мальчишек, периодически указывая тросточкой, где надо копать и какие камни поднимать. Только представьте, насколько, на первый взгляд, милый дедушка загонял молодежь, что крепкие мужчины уже через час были в мыле и без задних ног с тяжелой отдышкой. Стоит ли говорить, что все поместье стояло на ушах. Слуги, служанки, гвардейцы, все бегали как ужаленные, собирая ракушки и принося на придирчивый отбор графа, лучшие из которых мужчина распоряжался отправить ювелиру. Тем временем на часах было ровно девять часов утра. Лазурные шелковые обои, что струятся по стенам, словно кристально-чистое море, плотные и уже подобранные шторы, впускающие яркий солнечный свет в комнату через большие окна, играючи переливаясь в хрустальных каплях люстры, зайчиками прыгают по рыжим локонам. Блум, словно кошка, потянулась с довольным выражением лица. Едва тонкий нюх уловил ароматный запах свежей выпечки, она, неосознанно облизнувшись, вскочила с кровати и, быстро умывшись холодной водой, подбирая юбки платья, уже озорно кралась на кухню. Маргарет встретила ее с широкой улыбкой и даже удивилась, как Блум смогла учуять запах булочек, которые она достала из печи всего несколько минут назад. Затем налила горячий чай с лавандой, достав варенье и желе, уселась с тихим охом, присоединяясь к завтраку и обсуждая свежие сплетни, рано утром вычитанные женщиной в газете. К слову, на кухне они были одни, и Маргарет прекрасно знала по какой причине, но далее раздувать эту тему не стала, наоборот начала собирать поднос для Рокси, к которой они выдвинулись их скромной, но буйной компанией, и уже вместе перемывали косточки несчастным. К слову, досталось даже Аллану, как Маргарет его сама называет, "недожених", или более нам известный по прозвищу "пень трухлявый". Валтор же не находил себе места. Как изголодавшийся зверь он не мог боле думать ни о чем. Единственным успокоением послужило сообщение от гвардейца, передавшего слова пожилого Франсуа о том, что он уже приступил к работе и сегодня же изделие уже будет в руках графа, Валтор хмыкнул, устало потирая глаза ладонью после бессонной ночи. Хоть внутренне напряжение его весьма поубавилось, признаться честно, он не мог поверить, что будет именно так, как сказал ювелир. Ну невозможно сделать подобную кропотливую работу меньше чем за сутки. Однако граф плохо знает Франсуа. Целый день мужчина сидел, не разгибаясь, одержимый творческим порывом и навязчивой идеей, во что бы то ни стало успеть до того, как часы пробьют полночь. И все же зверь кругами наматывал круги вокруг заветной комнаты и… желание войти пересилило и гордость. Однако, все эти дни до бала прошли практически одинаково и с удручающей мужчину стабильностью. Она молчит теперь всегда. Когда он приходит по несколько раз на дню, когда пялится на нее, когда уходит, когда что-то говорит ей. Блум не спускается в обеденную комнату, предпочитая есть либо у себя, либо у Рокси, лишь изредка озорно заглядывая к Маргарет на кухню. Изо дня в день Валтор ждал ее появления. Игнорировать Валтора Блум даже очень нравится. Она замечает, как это постепенно начинает выводить его из себя, видит, как недобро он на нее смотрит, как рычит сквозь зубы редкие слова, какими резкими становятся его жесты. Но Блум продолжает делать вид, что его здесь нет. Она читает или валяется на постели. Один раз, юбка платья на ней вульгарно задирается, обнажая светлую кожу, ткань съезжает с женских ног выше колена, когда девушка ворочается на матрасе не отрывая взгляда от книги. Блум делает это не специально, и даже не замечает, как под кожей мужчины перекатываются желваки от этого зрелища, как глаза Валтора за момент темнеют глядя на нее. Но вернемся же к Франсуа. Вот уже солнце катится к закату, небо начинает окутывать бархатом ночи. Появляются первые звезды, а старый ювелир сидел за работой. Ему не нужна была ни вода, ни еда, а старческие помутневшие от возраста глаза, словно глаза ястреба, впивались в природный материал через монокль, в то время как жесткие руки ловко проделывали шилом ровные отверстия. Немного подшлифовать, покрутить, подделать, потом еще раз и еще… Каждая деталь была важна для него. Но самое сложное — не переделать природную красоту. Ведь наиболее паршивое, когда в работе ложь. Смотря на это колье любой, даже незаурядный прохожий должен был видеть морской песок, лазурные пенящиеся волны. Его должно обдавать солью и морской прохладой. Если же этого не будет — изделие — пустышка! В его руках рождалась красота, задуманная и выполненная с огромным мастерством. Франсуа не удовлетворялся просто созданием украшений. Он вдыхал в них душу, вносил личность. Он не переделывал природу, а подчеркивал ее красоту, ибо ложь в искусстве была неприемлема для него. В этой невидимой войне между Валтором и Блум Франсуа, сам того не подозревая, был своего рода миротворцем. Его искусство служило своеобразным мостом между ними, напоминая о красоте мира, которая не зависела от их разногласий. На удивление, все шло как по маслу. Признаться честно, в первые минуты после прочтения письма Франсуа впал в ступор. Поначалу, его даже возмутило, что его требуют срочно и немедленно выполнить заказ. Но, хорошенько подумав, мужчина упорно начал рыться с тихим шорохом в ящике стола. И пока на его рабочем месте кучками не вывалилось все содержимое тех самым ящиков, он не успокоился. Тихое радостное покрякивание нарушило ночную тишину, когда в трясущихся от возраста руках тонкой мерцающей паутинкой растянулась его заготовка. Пару дней назад Франсуа закончил одну авантюру после двухлетней работы. Черт знает, зачем он это делал, не было ни заказов, ни просьб или каких-либо грядущих событий в высшем свете, для которых данная заготовка могла срочно потребоваться какому-нибудь богатому месье в качестве подарка своей благоверной. Был только душевный порыв. И только сейчас, внимательно и придирчиво рассматривая основу, как уже выяснилось, для будущего необычного колье, Франсуа понял, для чего он это делал. И теперь, рассматривая заготовку, мерцающую белыми и розовыми бриллиантами весом почти восемьдесят четыре карата из белого золота, мужчина прикидывал, как же можно завершить это великолепие. Часы слились с минутами, минуты с секундами. Время растворилось в работе. А руки не смели допустить ошибки, делая все четко и без промашек. Нет, конечно осечки были и тогда приходилось начинать с начала. Ракушки — удивительный и весьма хрупкий материал. Держа их в своих руках, Франсуа чувствовал себя так, словно он укрощает одну из величайших, самых прекрасных и самых опасных стихий этого мира. Вполне честно будет сказать, что его руки творили волшебство. Пальцы слушались лучше, чем в его двадцать лет. Капелька пота скользнула с крючковатого носа вниз, лицо покрылось испариной. Из раскрытой переливающейся шкатулки, ювелир придирчиво достал одну из нежно розовых горошин. Довольно крякнул и продолжил, радуясь, как дитя, что во время его путешествия на Карибских островах он нашел это природное сокровище, удивительное и неповторимое творение стихии! Жемчуг конк, хотя, по сути это и не жемчуг вовсе, потому что перламутра в нем нет. Но особенно ценен тот, что зарождается в брюхоногом моллюске «Королевский стромбус» или как раз-таки «Конк». Фарфоровая гладкость жемчуга, его таинственный блеск, значительная твердость по сравнению с перламутровыми собратьями и вершина восторгов — уникальный узор «пламени» — все это делает его великолепным ювелирным материалом и ценным призом для знаменитых ценителей. Эффект огненного танца возникает из-за особого способа расположения фиброзных призматических кристаллов карбоната кальция: перпендикулярно к поверхности жемчужины, как рассказал Франсуа один знакомый из ученого круга. Такие подводные шедевры уникальны и особенно востребованы. Глубокий вздох облегчения наполнил комнату. Поднеся к многочисленным свечам свою работу, Франсуа разулыбался, как мальчишка, не веря сам себе. В голове мелькнула даже забавная мысль о том, что словно это выполнил не он, а некто или нечто незримое, что водило его руки. — Ах, какая работа… В своих руках он держал отнюдь не украшение, не колье. Он держал кусочек пенящихся розовых волн, воздушных и легких, но в то же время бушующих и опасных, но невероятно завораживающих…

***

В тишине замка, где время текло медленнее, чем где-либо, Валтор, подобно хищнику, кружил вокруг заветной комнаты. Он, словно завороженный, не мог оторвать взгляд от ее дверей, в которых таилась та, кто пленяла его, но отвергала. Блум, молчаливая и неприступная, оставалась в своей крепости равнодушия. Валтор, мужчина с аурой неприступной силы, в этот момент был уязвим. Его обычно строгий, даже властный взгляд был наполнен нехарактерной для него неуверенностью. Он стоял в комнате Блум, словно пленник собственных эмоций, и тихо просил: — Милая, — тихо произнес Валтор, неспешно ступая в комнату. Шаги его уверенные, но непривычно тихие. Лицо строгое и в нем даже читалось томительное ожидание и, только представьте, волнение. Однако Блум, с гордо поднятым подбородком, по-прежнему игнорировала его и его просьбу, имитируя равнодушие. Мужчина нервничал. — Подойти ко мне… — и добавил в конце, слегка замявшись, — пожалуйста. В голосе его не было приказа, не было жажды подчинения. Читалась усталость измотанность и некое томление, но выправка его ровная, армейская, голова гордо поднята, слегка склонившись набок. В ушах били барабаны, заглушая стук бойко бьющегося сердца. Было волнительно и жарко. И вновь Блум без особого энтузиазма отложила книгу, изображая отстраненность. Он опять подвел ее к зеркалу, опять растянул перед ней изделие безупречной красоты, но пропитанное тайной и определенным темным шармом. Оно как будто воплощало в себе весь его характер, его власть и вместе с тем его неизбежное падение. Блум не могла не заметить, как он нервничает. Его тяжелый вздох звучал не как угроза, а как отчаяние. В этом жесте она увидела не властного генерал-адмирала, а уязвимого человека. Прикладывая колье к тонкой и нежной шейке, он осторожно придерживал его большими и указательными пальцами, и… Все повторилось. Обжигающее холодом выражение лица, отвернутая в сторону окна голова с гордо приподнятым подбородком… Позади раздался тяжелый вздох. Но на этот раз главенствующим чувством было, о нет, не ярость. Обреченность. Сердце сжалось и рухнуло вниз после того, как в него воткнули тупую иглу. Но на этот раз Валтор только поджал губы. Он вдруг почувствовал себя узником, которого вывели на плаху и прилюдно объявили приговор. — Это теперь твое, — сказал он перед тем, как выйти из комнаты. — Ты — полноправная хозяйка, которая вправе решать, как поступать. — Но в этих словах скрывается ирония. Он не может отдать ей не просто власть, а свободу. Аккуратно и даже с трепетом раскрыв шкатулку, он положил туда колье. А дальше произошло то, чего Блум никак не ожидала. Валтор прошел к углу, где так и осталось лежать небрежно и с вызовом брошенное им украшение, некогда принадлежащее Императрице. Она его не подняла, с горкой и самоироничной ухмылкой подумал про себя Валтор, а где-то глубоко-глубоко внутри взыграло чувство неподдельной гордости и уважения к этой рыжей девочке. Негромкий стук драгоценных камней друг о друга и тихий щелчок замка на шкатулке. — Их почистят в наше отсутствие и вернут. И Валтор уходит, закрывая за собой дверь с тихим жалобным скрипом. Его шаги звучат как эхо его уходящей власти, и только звук его грузных размеренных шагов перестал улавливать чуткий слух, голубые глаза с хитрым лисьим прищуром и с искренним интересом проследовали к шкатулке. На следующий день ничего не меняется. За исключением того, что, как оказалось, с утра графа в поместье не было, однако дворец по-прежнему полнился суетой, магическим образом передававшейся и самой Блум. Более того, ближе к полудню, раздался учтивый стук, за которым в комнату ввалились грузные мужчины, увешанные всевозможными тканями, под широко раскрытые от удивления голубые глаза. — Сюда, сюда! Ах, остолопы, осторожнее! — грозно завопил женский голос, едва ткань случайно коснулась дерева двери в руках у одного из вмиг побледневшего мужчины. — Эти ткани стоят, как пять ваших жизней каждая! За ними вошла высокая стройная и безумно красивая, точно нимфа, женщина лет тридцати. Блондинистые волосы, уложенные в высокую прическу, в пучке изображающим цветок, со спадающими спереди двумя вьющимися прядями. Кроваво-красный камень на тоненькой цепочке спадает почти в открытое декольте алого платья с черными нижними юбками и кружевными вставками в области груди и на расклешенных рукавах, доходящих до локтя. Женщина явно с высоким чувством вкуса. Кожа белая, словно фарфоровая куколка, да настолько, что данная особа кажется чересчур изнеженной, горделивой и капризной. Губы в дорогой красной помаде яростно подрагивали, а медовые глаза с озлобленностью впивались в мужчин, аккуратно укладывающих ткани на кровати и кресла, и, как только их работа была выполнена, они, почтенно поклонившись и приложив руку к сердцу, поспешили удалиться из-под надзора своей госпожи как можно скорее. Только пятки и сверкали. Все произошло настолько быстро и нелепо, что Блум даже не успела рассмотреть этих мужчин, но одно она могла заметить точно, что они показались ей приятно ухоженными, одинаково, но по моде подстрижены и в одинаковых жакетах, расшитых золотой нитью. — Дорогая Блум, как я рада тебя видеть! — Едва дверь поспешно, но осторожно захлопнулась за мужчинами, лицо женщины вмиг переменилось. Будто буквально секунду назад не было этого злостного оскала и ругательного тона. Она словно засияла. Губы ее, казалось, против воли растянулись в широкой искренней улыбке (даже неприлично широкой, демонстрируя ровные белые зубы). Строгая и надменная женщина вдруг стала походить на радостную девочку, увидевшую свою дальнюю родственницу, о которой все всегда шушукались, ибо та самая тетя совершенно одна, неприлично богатая и живет в свое удовольствие. И единственной отрадой ее черствого расчетливого сердца стала как раз вот эта маленькая радостная девочка, которой она привезла дорогие подарки. Схватив Блум за руки, она подалась вперед, чмокнув ее в щеку по сложившемуся женскому обычаю при встрече. — Ах, какая красавица! Ну дай же я на тебя посмотрю! — с виду хрупкая девушка начала вертеть Блум с широко раскрытыми, точно блюдца, глазами в разные стороны то сюда, то туда в каком-то странном танце. — Ах, нет! Ну точно! Красавица! И вот казалось бы, подобная любезность и лесть от которых начинает воротить… Однако Блум была в изумлении от того, что эта незнакомка для нее, но явно, черт знает как, хорошо знающая саму Блум, была искренна в каждом своем слове. А на это у нее, как говорится, нюх как у собаки. — А-а, — протянула Блум, часто заморгав, пытаясь переварить и, наконец, понять, какого Дьявола происходит?! — Ой, — тут незнакомка сконфужено захихикала, — прости-прости. Я совсем тебя закружила. Просто я страсть как хотела с тобой познакомиться! — И тут, незнакомка протягивает руку для рукопожатия, что совсем идет вразрез с ее образом напыщенной дамы из высшего общества. — Стелла. Просто Стелла. Блум утвердительно кивнула, давая понять, что запомнила, и сконфужено улыбнулась, что, если честно, вышло весьма скверно, но руку протянула. — Ну, — почти пропела ее новая знакомая, усаживаясь в кресло напротив небольшого столика, озорно подняв платье, явно призывая Блум сделать то же самое. И с лучезарной и в то же время лукавой полуулыбкой-полуухмылкой, оперлась подбородком о кисть руки, согнутую в локте. — Рассказывай! — Что рассказывать? — не поняла Блум, сев в кресло напротив, слегка нахмурившись. — Как давно крутишь его мозги и его раздутое эго, как брюшко у индюка? — почти пропела блондинка. Медовые глаза хитро прищурились, а губы растянулись в ухмылке. — Простите, что? — в недоумении приподняла бровь Блум. — Еще раз назовешь меня на Вы, — особенно выделила это слово Стелла, изрядно нахмурившись и уперев руки в бока для пущей убедительности, — и я тебя укушу, — на что Блум только кивнула, изучающе склонив голову набок, слегка прищурившись. — Ну, смотри, — с безудержным энтузиазмом вновь начала было девушка, но вдруг замолчала, по-кошачьи прищурившись. А затем вдруг выдала с хитрой ухмылкой: — Спишь с ним? — Боже упаси! — скривилась Блум, как будто съела целый лимон разу, на что Стелла искренне и заливисто рассмеялась, схватившись за живот. — Я так и думала, дорогая! — смахивая слезу, сквозь смех выдавила из себя блондинка. А дальше вообще ввела Блум в дичайший ступор. — А и поделом ему! Пусть обмучается, черт высокомерный, что б ты там обыкался! — и так забавно погрозила кому-то в потолок кулаком. А когда немного успокоилась, уголки ее улыбки были слегка вздернуты в ухмылке, в то время, как у самой Блум брови ползли все выше и выше. Признаться честно, она ожидала высокомерную седую снобку, нечто наподобие воблы, которая вылизывает пятую точку графа при любом удобном или неудобном случае. А тут… Блондинистая неожиданность. — Ах, он, небось, злится, рвет и мечет, такой весь из себя, — здесь она забавно делает какие-то странные пасы руками над головой, драматично отыгрывая свои слова. — Вот знаешь, этот паразит мил и учтив исключительно тогда, когда получает то, что хочет. Омерзительная черта характера. А тут ты, моя дорогая, пенек преткновения, ей Богу! Но… — протянула она, — споткнулся он об тебя знатно. Блум сидит и медленно то открывает рот, то, опомнившись, закрывает его. И вот что странно, вроде бы и стоит после сравнения с пеньком возмутиться, оскорбиться, вот только что-то в этой особе очень располагает Блум. Но на этом странный диалог только начался: — Он привык получать все по щелчку пальцев, — продолжила Стелла, демонстрируя данный жест, попутно разливая чай по чашкам. — Что, — вдруг ухмыльнулась она, — ждала, что я начну его расхваливать и говорить, что это лучший из мужчин? — на чсто Блум честно и незамедлительно кивнула. — Не-а, — засмеялась блондинка. — Не-ет, — протянула она, — что тут говорить, мужчина с властью, богатый, красивый… А в сексе он действительно великолепен! Тут Блум подавилась, сделав глоток чая и уперев в нее большие голубые глаза. Ну вот, опять одно и тоже! Что на этот раз ей подсыпали в чай? Если еще доли секунды назад, Стелла показалась Блум очень приятной и даже начала симпатизировать ей как схожий по натуре с ней человек, то сейчас перед собой Блум вновь видела одну из любовниц "Его Светлейшества"… Вдруг стало так тоскливо на душе, аж кошки заскребли! Подумать только, а ведь она ей поначалу понравилась… А в итоге, граф не нашел ничего лучше, чем вновь подослать к ней одну из своих фавориток, которая подведет к тому, что ноги надо шире перед ним расставлять, и расскажет, какие постанывания больше возбуждают мужчину. Для чего? Ну, наверное, чтобы она наконец поняла, что теряет, отказывая ему, раз даже такие роскошные дамы… А в прочем, ей определенно все равно. — Но-но! — вдруг нахмурилась Стелла, разбивая все ожидания Блум. Более того, шуточно щелкнув ту по носу. — У тебя на лице написано, что мысли не в ту степь пошли. — Вот смотри, — тут Стелла снисходительно заулыбалась, а игривые медовые глаза стали мягкие-мягкие, — я —женщина свободная, ни от кого не зависящая и зависеть не собираюсь. Хотя, — на мгновение задумалась блондинка, приложив указательный палец к губам, но затем очаровательное лицо ее скривилось явно от неприятных воспоминаний, пуская по телу колючие мурашки, — попытки делались. Но мне это не понравились, — а затем, уселась поудобнее и даже расправила складки на шелковом платье, явно в преддверии долгой истории. — Я из древнего рода, который до дворцового переворота несколько поколений назад в Империи, были правящей династией. Сейчас мой отец — уважаемый и один из богатейших людей в высшем обществе. Я даже титула не буду называть, ибо это бессмысленно. И вот когда в мои пятнадцать лет он захотел выдать меня замуж, конечно, мне не понравилась эта идея. Я была еще юна, неопытна и боялась противиться. Всегда старалась быть хорошей дочерью, идеальной от кончиков волос до кончиков пальцев. Старалась всегда угодить… Но в один момент что-то внутри меня торкнуло, точно молнией ударило, ей Богу! Я вдруг осознала, что моя жизнь мне не принадлежит и ужаснулась. Я всегда все делала так, как хотели, чтобы я вела. Прилежно постигала науки, несколько языков, музицировала, обучалась этикету, готовилась стать верной женой и хорошей матерью. А потом подумала, что я этого не хочу! Я хочу путешествовать, смотреть новые страны, знакомиться с людьми, хочу шить в конце концов! И неужели я теперь до конца своих дней буду подвластна какому-то малоприятному мне мужчине, принадлежать его семье и всю жизнь мучиться, еще не успев понять, что такое жизнь? И все мои мечты будут исполнены в следующей? Не-ет, с этим я смириться не смогла. И тогда я сбежала. Меня поначалу искали, ровно до тех пор, пока "женишок", — скривилась она, точно выплюнула яд, — не расторгнул помолвку. А после отец от меня отказался. Отказался по причине того, что я попусту перестала быть ему удобной, сорвав крупную сделку, которая могла обогатить оба семейства. Теперь я не имею к роду никакого отношения. И вот в пятнадцать, без гроша в кармане, оборванкой, я начала работать. Где-то прибираться, где-то мыть посуду, прислуживать, гувернанткой меня, к слову, не брали. Думаю, ты сама понимаешь, почему… Опозорившая свою семью, я будто стала заразна какой-то скверной, которой боялись заразиться! Тяжело было, но жалею ли я о чем-то? Ну же, спроси меня! — Ты жалеешь об этом? — спросила Блум, внимательно слушая увлекательный рассказ, бесспорно вызывающий одно лишь уважение, отражающееся в голубых глазах. Потерять все, к чему стремиться каждый: деньги, статус — вообще все! Ради того, чтобы не совершить страшнейшую ошибку, которую только может совершить человек в своей жизни — предать себя. Она нашла в себе силы, сквозь грязное порицание общества, она упорно шла к своей целе, к своей мечте… — Ни за что и никогда! — гордо выпячив грудь, воскликнула Стелла, величественно задрав голову, а губы сами растянулись в довольной ухмылке. — Я была счастливой и свободной! И точно понимала, что я — это Я! Да, было тяжело, но я бы ни за что не променяла это все на роль богатой, но несчастной женщины. А потом я устроилась в одно ателье. С детства страсть как любила шить платьица своим куклам! Не буду хвастаться, но выходило весьма неплохо. И вот, — развела она руками в стороны, закинув ногу на ногу, так, что нос алых бархатных туфель против воли поблескивал из-под подола платья большим драгоценным камнем, — посмотри на меня! Я себя сделала сама. Свое имя, свой титул. Я заработала целое состояние, начиная с медной копейки. В мое ателье — очередь на год вперед. Всякой мадам за счастье купить мое платье, а мужу или любовнику или еще черт знает кому — хотя бы накопить на самое простенькое из моей прошлогодней коллекции. Но самое главное, — тут ее голова плавно задвигалась в разные стороны, а счастливая, по-детски озорная полуулыбка-полуухмылка сама появилась на алых губах, — я никому ничего не должна. — За это, надо выпить, — по-доброму ухмыльнулась Блум, поднимая полную ароматным чаем чашку вверх. И все-таки Стелла ей определенно нравится! — Соглашусь, — под стать ей подняла руку блондинка, вот только не успела она сделать и глотка, сразу же нахмурилась, слегка прокашлявшись, и стала обнюхивать жидкость — это что, действительно чай что ли? — приподняла она бровь. На что Блум лишь тяжело вздохнула. — Сухой закон в камере, — хмыкнула она. — Хотя хотелось бы чего-то покрепче. — Моя дорогая! — вдруг хитро воскликнула Стелла, лукаво прищурившись. А дальше… полезла в свое декольте. — Считай, что я твоя фея крестная! — засмеялась она, демонстрируя небольшую красивую серебряную флягу. — Вот черт похотливый, — все проклинала она Валтора, чем-то наподобие: «Отольются кошке мышкины слезки» и тому подобное, недобро посмеиваясь, при этом разливая по чашкам такой родной для Блум запах, от которого улыбка сама расползлась на вишневых губах. — Виски! — гордо прокомментировала блондинка, ласково и любовно поглаживая серебряную флягу, чуть ли не целуя ее в конце. — Хорошо выстоянный и безумно дорогой! — Не думала, что ты считаешь деньги, — по-лисьи прищурилась Блум с лукавой ухмылкой. — Свои? Боже упаси! — расхохоталась Стелла, с тихим звоном ударившись о чашки друг друга. — А вот стоимость подарков от мужчин — конечно! Ведь что это за мужчина, который не может потратить на подарок девушке какое-нибудь маленькое состояньице с несколькими нулями, право слово! — Резонно, — кивнула Блум, одобрительно приподняв брови, усмехнувшись. — А я о чем! — хихикнула Стелла. — Достойному мужчине, который себя таковым называет, вообще должно быть за счастье сделать достойный подарок женщине, более того, той, которая позволяет ему сделать себе этот самый подарок! — а затем, бровь ее слегка приподнялась. — А ты чего не пьешь? Трезвенница-язвенница, что ли? — Нет, — засмеялась Блум, и по-змеиному плавно повела головой. — Только без обид, но в этом месте что только со мной ни пытались сделать эти… — в раздумьях Блум делает плавные круги кистью, подбирая правильные слова, но ей не дали продолжить: — А, шлюхи его? — как само собой разумеющееся, насмешливо фыркнула Стелла, особо не церемонясь. А затем вдруг встрепенулась, будто ее посетила одна острая и неприятная мысль. — О, нет-нет, — заулыбалась блондинка и даже протестующе замахала руками в шелковых алых перчатках с черным кружевом. — Ты сейчас будешь смеяться надо мной, но, — тут голос ее спустился до заговорческого шепота. Она даже прикрылась ладонью, чтобы любители подслушивать ничего не могли разобрать, хотя это определенно было лишним, — можно сказать, я переспала с ним по пьяни, — и заливисто засмеялась. — Ты? По пьяни? — не поверила Блум своим ушам, задорно усмехнувшись и схватив ее за руки. — Ну, как сказать, — продолжила Стелла, делая глоток горячительного. — Я же тебе уже говорила, что я — женщина свободная. Хожу, куда хочу, путешествую, делаю что хочу, а также пью, курю, иногда играю в карты. Словом, живу в свое, порицаемое в женском обществе, удовольствие! — и засмеялась, да так громко и заливисто, что Блум не могла не засмеяться в ответ. — Сплю с мужчинами, — продолжила она без капли стеснения, — и да, мне нравится секс без обязательств, мне нравится получать удовольствие, что в этом плохого и аморального? — развела она руками в стороны. — Но я не шлюха, я не беру за это деньги. Подарки — да. А что в этом такого? Раз человек сам проявляет данную инициативу. Но только я принимаю от тех, кто не предлагает мне замужества и не рассчитывает на нечто более, чем на одну ночь. Нет, бывают, конечно, увлечения и более продолжительные, но это скорее редкость и, о Господи, я уверена эта фраза войдет в историю, для здоровья! — засмеялась Стелла, игриво подергивая ножкой. — Мне не нужны отношения, они мне просто не интересны, не вижу в них смысла. А зачем попусту терять время, когда видишь симпатичного тебе молодого человека, которому от тебя нужно ровно то же, что и тебе от него? Играть кисейную барышню, чем многие увлекаются по юности, хотя и сами прекрасно понимают, что это не их вариант спутника жизни? Вот и я считаю, что так целая жизнь и пройдет. В томительном ожидании, когда самой хочется интима. Уверяю тебя, в этом нет ничего постыдного! Более того, все эти байки и бредни о том, что у женщины в жизни должен быть один мужчина — придумал трус, который боялся, что от него уйдет жена. И, что самое главное, мы, женщины, более моногамны, нежели мужчины. Это мы ищем себе подходящего отца для будущего ребенка. Выбираем, присматриваемся. Да даже в природе перед самкой самцы то перья для показа раздуют, то павлин свой хвост покажет, и уже самка выбирает себе спутника. Вот и тогда мы с Валтором не были тесно знакомы, — вернулась она к теме, пока Блум ее внимательно слушает с хитрой, однако доброй усмешкой, — но заметили друг друга сразу. Был какой-то прием, уже и не помню, давно это было, — тут они стукнулись чашками и осушили содержимое залпом. Как только посуда опустела, Стелла вновь их наполнила. — Страсть, буря, эмоции… Ах, было это волшебно, — чуть ли не промурлыкала девушка, мечтательно прикрыв глаза. А затем, лицо ее вдруг посерьезнело. — Но на этом мне перестало быть интересно. — Подожди, — не поняла Блум, — и он не угрожал тебе? Не запирал и не приказывал? — на что блондинка рассмеялась. — Еще б он мне указывал! — воинственно воскликнула она, вздернув бровки домиком от смеха, как будто Блум только что сказала крайнюю нелепость. — Нет, — продолжила она, — на утро я просто собрала вещи, послала воздушный поцелуй и умчалась к себе. Если ты спросишь меня про подарок, то это выглядело крайне нелепо, — снисходительно закатила она глаза. — Пока я собиралась, он просто спросил, нужно ли мне что-то. Я сказала «нет», ведь по сути, это я была инициатором, — тут она игриво повела бровями. — Дальше, периодически встречались с ним на мероприятиях. Поначалу да, он предлагал вновь уединиться, но не настаивал, ибо понимал, что ни мне, ни ему уже не интересно. В общем, — подводя свой рассказ к завершению, Стелла сделала забавный пас руками, — мы стали хорошими друзьями. — Настолько хорошими, — усмехнулась Блум, плавно склонив голову набок и закинув ногу на ногу, — что теперь он просит одевать его любовниц, — как само собой разумеющееся, произнесла она и безразлично пожала плечами. — О нет, дорогая, — засмеялась Стелла, взмахнув кистью, — он просит меня о подобном впервые, — хитро произнесла она, по-кошачьи довольно. — Если честно, — после непродолжительного молчания, — я даже не знаю, что сказать, — вновь пожала плечами Блум. Не трогает от слова совсем. На мгновение, всего на мгновение в ней проснулся жгучий интерес. Откуда же блондинка знает про нее? Но как только выяснилось, что они с графом хорошие друзья, вопрос сразу же отпал. — А я знаю! — бодро воскликнула Стелла, с улыбкой занося кверху кружку, тем самым ловко переводя тему. — Уж лучше быть предметом зависти, чем сострадания. Знаешь, мне даже весело от всех завистливых поползновений в свою сторону. Чем больше брызжутся ядом, тем больше для себя я понимаю, что все делаю правильно! — А вот за это, — под стать Стелле занесла кружку Блум. — Надо выпить! Тихий треск фарфора и они уже пьют на брудершафт. Сразу подходят близко-близко и без капли стеснения, словно давно знают друг друга, почти полностью уничтожая любое расстояние, и привычным легким движением перекрещивают локти. — Ну а теперь твоя очередь! — сказала блондинка под тихое бульканье фляги, пока она разливала янтарную жидкость по чашкам. Поддавшись магическому обаянию и неожиданно возникшей симпатии, Блум все рассказала. Отчего-то ей захотелось поделиться всем тем, с чем ей пришлось столкнуться здесь, естественно умалчивая о своем прошлом, что блондинку нисколько не смутило. Она смеялась, улыбалась и хихикала, держась за живот и смахивая выступающие слезы. Особенно ей понравилась история с туфлей, а насчет Максимилиана девушка вообще стала сожалеть, что он конь, а не человек. И живо комментируя разные ситуации, настроение ее прыгало от яростного возмущения, до безудержного хохота (один раз дошло даже до похрюкивания). Времени прошло предостаточно, однако ткани как лежали ненужным грузом, занимая собой все свободное пространство, что, казалось, Стеллу никак не волнует. На ехидный вопрос Блум, какую же незавидную участь приготовил ей граф и какие унижения, типа розовых бантиков, блондинка лишь заманчиво и по-кошачьи усмехнулась и загадочно ответила, что уже знает, что подойдет Блум. — Ты будешь самой красивой и завидной девушкой этого бала, — подмигнула она, в то время как медовые глаза загорелись азартом новой идеи. — Он хотел переделать тебя под послушную куколку? Ну что ж… — усмехнулась Стелла и явно уже хотела сказать что-то еще, однако учтивый стук в дверь прервал ее. И после кроткого «Да!» в дверях появился тот, кого меньше всего ожидали увидеть. — Милая, — улыбнулся мужчина самой очаровательной улыбкой на которую только был готов, и даже, только представьте себе!, слегка склонил голову, в то время как просто невозможно было не заметить, что мужчина так по-детски, но от того и настолько мило явно что-то прячет за своей спиной. — Графиня, — склонив голову к блондинке, улыбка его стала чуть спокойнее, но не пропала. Наоборот он казался уж больно возбужден и одухотворен. — Блум, — вновь перевел он все внимание девушке, что стояла с вдруг окаменевшим лицом, но гордо вскинутым подбородком, — ты выбрала себе ткани? — но Блум ничего не ответила, за нее начала говорить Стелла с яркой полуулыбкой-полуусмешкой, разумеется, не переходящей за грани этикета. — У меня возник потрясающий образ, думаю, мое решение будет сюрпризом, — по-женски таинственно произнесла она, но как только увидела тень негодования Валтора, вдруг посерьезнела и с вызовом произнесла: — Или вы мне не доверяете, граф? — Ну что вы, — почтенно улыбнулся Валтор, явно смирившись с тем, что платье останется без его контроля. Однако ему безумно хотелось выбрать самому, в чем будет Блум: начиная от цвета и заканчивая рюшами. Было видно, что решение девушки ему явно не пришлось по душе. — Могу ли я попросить вас оставить нас на пару минут? — Конечно, — под стать ему учтиво улыбнулась Стелла, каждый раз принимая участие в этой формальной игре. Но в этот раз блондинке вплоть до усмешки показалось, что Валтор не хочет посвящать Блум в подробности их, так скажем, совместного времяпрепровождения. Однако немой вопрос в глазах, чем же они тут тогда так долго занимались, яро читался в его глазах. Но перед тем, как закрыть за Стеллой дверь, мужчина тихо произнес: — Учтешь мою просьбу? — Смотря какую, граф, — ехидно усмехнулась Стелла, смотря своими медовыми по-кошачьи хитрыми лазами. — Я хочу видеть ее в голубом… — особо не церемонясь, заявил Валтор, переходя сразу к делу. — Хм… — как бы задумалась она, но лишь для вида. И ответила весьма расплывчато, чем раздразнила Валтора, заставив того напрячься до стиснутых челюстей, — я подумаю. Дверь тихо прикрылась за блондинкой, и лишь тогда Валтор почувствовал бешеный темп своего обезумевшего сердца, в которое словно тычут большими острыми иглами, и трепет в груди. Изнутри все сдавило, ребра заскрежетала чья-то когтистая лапа, попутно точно обсасывая каждую косточку… Глупо. Определенно глупо! Однако… А вдруг все повторится? Наверное, стоит сказать, где с самого раннего утра пропадал граф. После очередного отказа принять его подарок, на который было потрачено столько сил, Валтор не мог найти себе места. Ему было… Обидно? Напрочь отпало желание что-либо делать. Хотелось только прилечь на диван в кабинете и забыться сном… Уж лучше бы в нем бушевала ярость и злоба, честное слово! Чем это отвратительное ощущение, от которого стискивались челюсти до скрипа зубов и невыносимо больно кололо в груди, неприятно, медленно и мучительно обсасывая каждую косточку. Забылся беспокойным сном он ненадолго. В его голове вдруг выскочила назойливая мысль, шипя, точно гадюка, о том, что это будет скандал. И позор на весь высший свет… Ехидно подсказывало его бессознательное. А ведь и впрямь, будет грандиозный скандал! Известнейший ювелир, творец, да и вообще творческий человек сочтет отказ от его работы вульгарным оскорблением! Еще бы! Отказ приравнивается к втоптыванию в грязь… Нет, конечно же, можно было подумать о том, что ювелир даже не узнает об этом, однако глупо было на это рассчитывать. Естественно, он будет на балу, и будет выискивать свое творение и его прекрасную обладательницу, чтобы в полной мере оценить собственное произведение. И когда он не увидит его… поползут отвратительные слухи, которые хорошенько подпортят репутацию Валтору. Нет! Определенно надо ехать к ювелиру! Вот только что он ему скажет… А это и не важно! Главное, чтобы Блум не стала центром скандала, для чего Валтор сделает все. Не медля ни секунды, едва зарделось солнце, Валтор уже гнал Максимилиана что есть мочи. Настойчивый стук в дверь, к которому Франсуа уже, кажется, привык за последние сутки. Все также шаркая тапочками и позевывая, попутно поправляя свой ночной колпак. А далее пожилой мужчина, кажется, застыл на месте и чуть не надел треснувшее пенсне вместо нового. Он никак не ожидал увидеть самого графа. Учтиво поклонившись, Валтор зашел внутрь. Начался серьезный разговор. И все же мужчина был прав. Поначалу Франсуа даже не понял, что произошло, затем лицо его побагровело. Он то вскакивал, то опять садился. Но не перебивал и слушал внимательно. Прошли первые пять минут, после чего Франсуа болезненно провел рукой по лбу, потирая глаза большим и указательным пальцами. И вдруг он, отчего-то, начал расспрашивать Валтора об этой интереснейшей особе, постепенно успокаиваясь и вникая в эту, скажем так, непростую ситуацию. Франсуа просил ничего от него не утаивать, что граф и делал, пусть и не особо, но все же (опуская некие интересные подробности). Затем начались и вовсе странные расспросы, ответы на которые пожилой ювелир слушал охотно, попутно аккуратно разливая чай. Например, какие у девушки глаза, волосы, какие кисти рук, как она смотрит, двигается, какая у нее манера речи и какой голос. Поначалу Валтор напрягся, но видя, как мужчина важно его слушает, периодически кивая, дабы показать, что он все прекрасно понимает, и даже на некоторых моментах забавно покрякивал. Но когда Франсуа задал вопрос, как же сам Валтор видит девушку, граф слегка замялся, хорошенько обдумывая такой простой вопрос. Через пару часов, как только ситуация была разрешена, а конфликт улажен, Валтор, перед тем как уйти, выложил на стол три полных кожаных мешка, доверху наполненных золотыми монетами, и на все возражения ювелира, что здесь чуть ли ни в два раза больше чем нужно, мужчина не реагировал от слова совсем. На мгновение Франсуа задумался, почесывая гладко выбритый подбородок. Работа выполнена, все так, но учитывая некоторые обстоятельства, Франсуа не был удовлетворен и считал, что она не доведена до конца. А тогда как же он мог взять деньги? Однако граф был настойчив и Франсуа сдался. Но только с одним условием. Быстро зашаркаф тапочками к сейфу, ювелир что-то усердно искал, покряхтивая и костеря свою память. Однако все закончилось благополучно, в его руках сияло нечто поистине великолепное. И пока Валтор уже в своих руках рассматривал украшение, Франсуа заговорил со снисходительной старческой улыбкой: — В Древнем Риме, как и везде, сапфир считался камнем чистоты, камнем Девственных Весталок. В некоторых древних и средневековых культурах женщинам, ведущим легкомысленный образ жизни, носить сапфиры и бирюзу запрещалось под страхом наказания. Считалось, — продолжил он под пристальный взгляд графа, — что драгоценность с таким сапфиром наделяет своего обладателя мудростью, властью, чувством справедливости. А также благотворно и успокаивающе влияет на темперамент своего хозяина, — по-старчески закряхтел ювелир с доброй усмешкой. — Эту работу я делал будучи в Индии и в Китае. Там верят, — что сапфир оберегает от злых намерений, отгоняет врагов, гарантирует победу и успех в любых начинаниях, — и добавил, хитро прищурившись, — особенно, где требуется вмешательство различных судебных инстанций, — вдруг выдал он то, от чего Валтор мгновенно напрягся и даже чуть ли не дернулся рукой к шпаге, но вовремя взял над собой контроль и даже с иронической усмешкой подумал про себя о том, что уж больно мужчина хорош в своем деле и изделия у него выходят великолепные как раз из-за того, что он отменно чувствует людскую натуру. Франсуа был не просто мастером своего дела. Он был особенным мастером, и это было очевидно из его работ. Каждое украшение, вышедшее из-под его рук, было не просто предметом искусства, но и отражением души человека, которому оно предназначалось. Он видит через людей как через стекло, проникая в глубину их мыслей и желаний. Валтор не мог отрицать, что это был опасный дар. Кто знает, может это его врожденный талант, или же он маг, водящийся с нечистой силой (тут Валтор вновь измученно усмехнулся, проведя ладонью по лбу, спускаясь большим и указательным пальцами к переносице, устало массируя), а может просто глубоко проницательный человек. Если честно, на мгновение у Валтора сложилось такое впечатление, будто Франсуа все о нем знает. Но ладно, если бы только о нем. О Блум. И в этом находится скрытая угроза. Ее попусту могут повесить по доносу, а он будет бессилен что-либо сделать. А этого он допустить никак не может. Отсюда и рефлекс устранить любую угрозу и сохранить тайну всевозможными способами. — Это талисман мудрых, он будит жажду знаний, — все продолжал Франсуа, даже не подозревая, что на мгновение, всего на мгновение он чуть ли не стал жертвой интриг графа и его шпаги. Но и на этом ювелир не остановился: нежно, с любовью, смакуя каждое слово. — Кроме того, сапфир считается камнем семейного счастья, надежности и верности, — тут глаза его лукаво прищурились, а губы широко растянулись с тихим озорным покряхтиванием, как часто бывает у стариков, когда они как бы "уличают" в чем-то молодое поколение. — Есть даже один забавный стишок, которому еще в моей юности нас обучал мастер, пока мы осваивали камень. Ой, дай Бог памяти, — вдруг запричитал Франсуа, изрядно нахмурившись и почесывая затылок, и аж прищелкнул пальцами от удовольствия, когда мысли его наконец сложились воедино. — Вспомнил! — воскликнул мужчина и даже прокашлялся перед тем, как начать гордо, громко и величественно, и даже поэтично чуть задрав голову:

Великолепнейший сапфир

Несет семье любовь и мир,

Надежду, мудрость понимания

И верность в годы расставания.

В себя взяв силу всех морей,

Помочь старается скорей,

Он камнем верности слывет

От клеветы оберегает

И милость Божью привлекает.

От дум тяжелых избавляет,

Усталым людям сил дает.

Ты камень этот береги

И не снимай кольцо с руки!

И вот Валтор уже стоит, подведя Блум к зеркалу, вновь прикладывая к ней украшение, очередной свой подарок. А внутри него все трясется, дребезжит от волнения. Неужели это страх очередного отказа? Скорее нетерпение. Да, точно, именно оно! Прошло всего несколько секунд, а Валтору показалось, что прошла целая вечность. — Котеночек, — осторожно начал он, разрушив оковы молчания, — тебе нравится? Но она опять молчала. Опять на каменном прекрасном лице не видно ничего от слова совсем. Ни восторга, ни восхищения. Ничего! Но вдруг сердце его замерло, пропуская удар, когда он услышал глубокий и насыщенный голос, о котором грезил все эти дни: — Мне нравится, — наконец сказала Блум, склоняя голову то вправо, то влево, придирчиво себя осматривая. А лисьи глаза хитро прищурились. И, о, Господи!, уголки ее губ слегка приподнялись, приподнимая вишневые губы в легкой улыбке. — Спасибо, очень красивое… Его губы сами растянулись в широкой мальчишеской улыбке. Внутри все затрепетало, зарождая какое-то странное и непривычное, но определенно новое ощущение. Все нутро наполнялось чем-то поистине прекрасным и новым. Сразу прилила энергия, появилось желание и ощущение, что все дела ничтожны и все можно решить здесь и прямо сейчас. Ледяны глаза впиваются в тонкую девичью шейку, как глаза дикого зверя или же изголодавшегося вампира, который долго не пил человеческой крови и вот-вот сорвется, слыша биение сердца, видя пульсирующую синей паутинкой вены, и чувствует, видит, как при каждом ее вздохе соблазнительно приподнимается и опускается грудь. Кадык его резко дергается и плавно опускается вниз. Оливковая матовая кожа точно сияет изнутри, делая ее похожей на особый вид греческого мрамора, в коем увековечена прекрасная мифическая богиня. Она притягивает, манит своим бархатом и нежностью. Ключицы по-женски точеные, а соблазнительно приковывающие глаз ямки… Господи, как же ей идет это украшение! Хотя дело не в колье. Валтор вдруг с упоением понял, как же ему нравятся ее ключицы! Самое хрупкое место ее тела, самое тонкое и безумно изящное до головокружения и тесноты в паху. А тяжелое украшение лишь добавляет хрупкости этой природной красоте. Сапфиры синие, как глаза Блум. Загадочные и манящие, как глубины Карибского моря. В невообразимой по роскоши сверкающем колье — прекрасные камни: цейлонские, бразильские, индийские сапфиры, переливающиеся как тихие плещущиеся волны чистейшей воды спокойного, но опасного и весьма гневного великого моря. Колье украшают одиннадцать крупных сапфиров. Все украшение буквально усыпано бриллиантами, создающих узоры в виде листьев и цветов жимолости, символизирующих долгую счастливую супружескую любовь, ведь в переводе с немецкого название этого растения означает «чем дальше, тем любимее». То ли Франсуа так пошутил над графом, преподнеся ему именно это весьма символичное украшение, то ли ювелир полон пустых надежд в порядочность мужчины, но почему-то именно этот узор вызвал в глубине души Валтора удовлетворение вплоть до приподнявшегося в ухмылке уголка губ. И вот почему. Конечно, девочка даже не догадывается о подобных мелочах и тонкостях символов, более того, они даже ничего для нее не значат, но Валтору отчего-то безумно хочется контролировать ее даже в таких мелочах. Вернее даже не контролировать, а клеймить всеми возможными способами. Пусть скрытыми, пусть точно из подтяжка, однако весьма кричащими для всех и каждого. Показать, что она принадлежит только ему и никому более. Целиком и полностью. Пусть Блум об этом даже не будет подозревать. Для нее это просто модные и красивые побрякушки, а для Валтора — способ заявить о своих правах. Этот контраст создает уникальную динамику в их отношениях, известную лишь одному графу, что лишь больше подогревает его самолюбие. Валтор, словно главнокомандующий, управляет и контролирует их взаимодействия, в то время как Блум остается в неведении о том, что каждое ее действие может быть истолковано как подтверждение ее связи с ним. Для нее это будет обычный жест, просто наугад выбранный цвет или же симпатичное украшение, вот только в высшем свете символы и знаки становятся не просто украшениями, а мощным оружием в борьбе за влияние и контроль. В этом мире, где общественное мнение формируется на основе мельчайших деталей, Валтор стремится к тому, чтобы каждый жест Блум стал отражением его власти. И хотя она может не понимать этого, для всех остальных будет очевидно: эта девушка — табу, находящаяся под строгим контролем и покровительством своего "хозяина". Наверное, вы подумаете, что это пустые глупости и мелочи. На самом же деле, могу сказать, что Валтор перестраховывается не зря. Дело в том, что в мире, где каждое движение и жест могут быть истолкованы по разному, символы становятся мощным инструментом для передачи посланий, которые не всегда очевидны на первый взгляд. Особенно это актуально в обществе, где статус и влияние играют ключевую роль. В таких условиях даже самые незначительные детали могут иметь огромное значение, и именно на этом акцентирует внимание Валтор, стремящийся заявить о своем праве на обладание. Блум, совершенно не подозревает о том, что ее выбор украшений или, допустим, шляпки или цветовой палитры в одежде может быть воспринят как сигнал для окружающих. Для нее это просто способ, если не самовыражения, то отражение ее внутреннего мира. Она носит то, что ей нравится или хотя бы симпатизирует, все просто. Однако для Валтора, варящегося в высшем свете, каждый элемент ее наряда становится частью более широкой картины, которая говорит о его власти и контроле. Валтор прекрасно осознает, что в обществе, где все подвержены пристальному вниманию, такие мелочи, как цвет браслета или форма кольца, могут быть прочитаны как знаки принадлежности. Поэтому он выбирает для Блум определенные оттенки, которые не только подчеркивают ее красоту, но и служат как раз тем самым своеобразным "клеймом", указывающим на то, что она под его защитой, назовем это так. Для Валтора это не просто эстетика, а способ продемонстрировать окружающим, что Блум — это его собственность. Сияющие синие камни в обрамлении бриллиантов, словно вторящие его мыслям и лишь подтверждая. что так и должно быть, великолепно подчеркивали блеск ее синих глаз, ослепительность кожи и белоснежность улыбки, огонь роскошных волос… В какой-то момент у него перехватило дыхание. Валтору показалось, что ничего невиннее, однако и от того развратнее он в жизни не видел. В брюках стало невыносимо тесно, член болезненно упирается в ткань, но мужчина не двигается, с волнением и мучительным вдохновением улавливая каждый почти незаметный жест, словно боясь спугнуть ее. То ли воспользовавшись его замешательством, то ли по своему безразличью, Блум, как ни в чем не бывало аккуратно взяла переливающееся всеми цветами глубокого моря колье, ловко перебирая камни тонкими пальчиками, и уголок ее губ плавно растянулся, слегка-слегка приподнявшись в полуулыбке-полуухмылке, когда она открыла подаренную вчера графом шкатулку, почти доверху заполненную мерцающими драгоценностями, и осторожно уложила пришедший по душе новый подарок. Признаться честно, эти нехитрые действия доставляли ей неописуемое удовольствие. В особенности то, как поменялось поведение графа. Она чувствует это спиной, каждой своей клеточкой. Как губы его против воли растянулись в широкой мальчишеской улыбке, как в глазах загорелся по-детски озорной огонек, точно у счастливого ребенка, которому разрешили взять еще одну конфету, дыхание стало прерывисто учащенным, отчего грудная клетка высоко вздымалась, будто ему не хватает воздуха от перевозбуждения, то наоборот резко и чаще обычного рвано падала. А взгляд… Излучает триумф и забавное довольство. Выглядит ли граф… счастливым? Однако Блум решила не заострять на подобном внимание, хотя, безусловно, внутри распалилось приятное чувство, изнутри обдав теплой волной. В то же время, она не могла не отметить про себя с ухмылкой, насколько же Стелла была права. Стоит лишь украдкой кинуть взгляд на довольного Валтора, который впервые просто стоит и смотрит на нее с широкой искренней улыбкой, и в правоте блондинки невозможно не убедиться. О-о, да, она определенно чувствует себя хозяйкой положения! Воспользовалась ли она ситуацией или же нет, думать бесполезно, да и бессмысленно. Ибо в следующее же мгновение, Блум, беспечно схватив Стеллу под локоть, уже вела ее в комнату Роксаны, радостно щебеча и смеясь, что Рокси очень милая и обязательно ей понравится. А Валтор стоит и широко улыбается как идиот, молча провожая девушек взглядом ровно до тех пор, пока они не скрылись за дверьми комнаты. Настроение его, безусловно, улучшилось. Более того, в нем поселилась забавная и легкая мысль. А не пойти ли ему и помочь Маргарет? Да, определенно стоит!

***

И вот, вернемся к тому, с чего мы начинали. Топот копыт, ржание лошадей, редкие выкрики кучера. Мимо быстрым и мерцающим зеленым полотном проносятся огромные плантации виноградников, сады фруктовых деревьев, за которыми шли небольшие деревеньки и поселенья. Сегодня был жаркий день, солнце безжалостно палило, разъедая своими раскаленными лучами кожу до покраснения во время работы в поле. Вот только вместо уставших и измученных лиц их встречали счастливые люди. Когда мимо проезжала карета графа, они кланялись ему, словно он был частью их мира, а не представителем власти. Румяные и розовощекие от солнца, пышащие здоровьем крепкие мужчины убирали скошенное сено в стоги, отчего воздух наполнился приятным запахом свежескошенной травы и сена. Женщины, с ловкостью и грацией, собирали постиранное белье, которое уже высохло под палящими лучами солнца. Их песни и разговоры наполняли воздух, создавая атмосферу тепла и уюта. Дети, весело гоняясь друг за другом, оставляли за собой следы на пыльной дороге, а их звонкий смех разносился по окрестностям, словно мелодия, наполняющая жизнь радостью. Когда небо раскрасилось в яркие оттенки синего, розового и фиолетового, а воздух наполнился ароматом цветущих полей, жизнь в маленьких деревеньках, притаившихся среди цветущего винограда и фруктовых садов, текла своим размеренным чередом. Огромные плантации, словно зеленые ленты, обвивали холмы, а вдали виднелись силуэты деревьев, уносящихся в бесконечность. Здесь, в этом живописном уголке природы, время, казалось, остановилось. На мгновение, Блум даже прикрыла глаза. И пусть деревеньки были маленькими, пусть дома уже слегка покосились от старости, пусть платья испачканные и даже с надорванными подолами, а корсеты потертые, серые прорванные рубашки и протертые штаны, здесь люди счастливы. Они словно живут в своем маленьком и таком далеком мирке, далеко от власти, от интриг и жажды денег. В их жизни не было места для страха о завтрашнем дне. В каждом дворе росли овощи, специи, а в сараях мирно жевали коровы и куры, обеспечивая семью всем необходимым. И каждое воскресенье мужчины ездят в город, продавать жирные и мясистые хорошо разделанные тушки на ярмарках. В этом маленьком мире практически отсутствовали преступления и зависть, потому что все были связаны узами родства и тем, что люди часто называют дружбой. Правда, стоит сказать и про весьма скандальный, но довольно веселый сельский уклад. Так, например, утром, две соседки могут осыпать друг друга проклятьями и бесовской руганью, похлеще местного кузнеца, через забор по той причине, что собака одной стырила курицу у другой. Соседи, проходящие мимо, лишь усмехаются, ведь это не первая их стычка. Но вот наступает вечер. Солнце садится, и вечерняя тишина окутывает улицы. И женщины, как будто забыв о разногласиях, собираются на традиционные посиделки. На столе — самодельная наливка, которая, как известно, обладает удивительными способностями сглаживать острые углы. Смех и задушевные песни начинают заполнять вечер. Они обсуждают не только свои проблемы, но и делятся секретами, перемывают косточки своим мужьям и обсуждают последние сплетни из деревни. Мужчины, отработавшие целый день на полях или в мастерских, находят утешение в крепком самогоне. Этот напиток стал неотъемлемой частью местной культуры, символизируя как радость, так и горечь трудовых будней. После трудного дня, когда солнце начинает садиться за горизонт, мужчины тоже собираются в уютной кухне или на веранде, где их ждет уже подготовленная закуска — вяленое мясо. Запах, исходящий от этого лакомства, вызывает аппетит и настраивает на расслабляющий лад. Каждая рюмка, полная самогонной крепости, поднимает настроение, а разговоры о жизни, о работе и о местных новостях становятся все более эмоциональными. Однако, как и в любой традиции, здесь есть свои нюансы. По сложившемуся обычаю, наутро после таких посиделок мужчины неизменно получают "по шее" от своих благоверных. Это не просто шутка, а часть ритуала, который служит напоминанием о том, что чрезмерное увлечение алкоголем не должно затмевать разум. Если же утром супруги не наказывают своих мужей, это вызывает подозрения. «Что-то не так!», первая мысль спросонья, бодрящая похлеще холодной воды, и начинается настоящая детективная игра. Мужья начинают паниковать: «А не завела ли его благоверная любовника?». В таких случаях, гневно стуча кулаком по столу, они требуют объяснений и начинают подозревать даже самых невинных соседей. Пока один из мужчин, разгоряченный как бык, обходит участок с вилами, проверяя каждый уголок на наличие "конкурентов", остальные, глядя на его бурную реакцию, только смеются. Этот момент становится своего рода комедией, где каждый знает, что на самом деле никакого любовника нет, но традиция требует эмоций. Когда же ревность утихает, а мужчина, уставший от беготни, садится на скамью, на его лице появляется улыбка. Супруга, понимая, что ее муж все-таки не потерялся, накрывает на стол. В руках у него оказывается деревянная ложка, а перед ним парит дымящаяся каша из горшка. Этот момент — кульминация, как бы странно это ни звучало, еще вчерашнего вечера, когда все недоразумения и ссоры остаются позади, а семья снова собирается вместе. А супруга, глядя на своего мужа, испытывает радость от его ревности, понимая, что это проявление любви и заботы. Он, в свою очередь, наслаждается простыми радостями жизни: горячей пищей, семейным уютом и тем, что рядом есть любимая женщина. И так, вечер завершается смехом и разговорами, а утро приносит новые заботы и радости, продолжая круговорот жизни в деревне. Таким образом, вечерние посиделки с самогоном — это не просто способ расслабиться после работы. Это целая культура, в которой переплетаются традиции, эмоции и, конечно, любовь. Сельская жизнь всегда привлекала романтиков. Это место, где под звуки природы и запах свежескошенной травы разворачиваются истории, полные страсти, смеха и, конечно, любви. Представьте себе: теплый летний вечер, звезды мерцают на небе, а у костра розовощекие юноши и девушки, забыв о повседневной суете, танцуют, словно весь мир вокруг них перестал существовать. Это мгновение, когда время замирает, и все заботы остаются за пределами этого волшебного круга. Но как это часто бывает в жизни, романтика нередко переплетается с забавными ситуациями. Позвольте мне рассказать вам историю, которая может показаться знакомой, но в ней есть своя уникальная прелесть. После танцев у костра, когда ночь окутывает деревню своим покровом, влюбленные находят уединение на сеновале. Здесь, среди мягкого сена и запаха свежей травы, они делятся мечтами и нежностью, забывая обо всем на свете. Однако, как только первые лучи солнца начинают пробиваться сквозь окна, романтика может быстро превратиться опять-таки в комедию. Вдруг, как из ниоткуда, появляются братья или отец девушки, готовые отстаивать честь своей дочери. Они вооружены не чем иным, как топором или кувалдой — в зависимости от того, кто из них более подготовлен к такому повороту событий. И вот он, несчастный парень, натягивающий штаны на бегу, с глазами, полными ужаса и недоумения, мчится прочь, не оглядываясь назад. Этот момент, казалось бы, полон драмы, но на самом деле он может стать началом чего-то удивительного. В большинстве случаев, несмотря на полное замешательство, все заканчивается благополучно. После погони, полной смеха и недоумения, молодые люди находят общий язык с родителями, и вскоре на горизонте появляется перспектива шумной свадьбы. Вот такая сельская романтика! И вот так все просто. У них нет высоких целей, нет грандиозных планов на будущее, нет жажды образования. Зато у них есть свой обособленный мир без борьбы и без интриг, состоящий своей семьи, преданной любви (в большинстве случаях, в иное же мы не будет углубляться), и своего угла земли. И для них это и есть уголок тихого счастья и спокойствия. Плохо ли это? Нет, все люди разные и каждому свое. На мгновение шальная мысль промелькнула шелковой лентой. Блум задумалась всего на доли секунды. А смогла ли она жить такой жизнью? Но быстро отринула от себя всякие смешные глупости и даже иронично усмехнулась. Определенно нет. Казалось бы, широкие луга, густые леса, но ей слишком тесно было бы здесь. Более того, для нее это самый страшный сценарий ее жизни. А карета тем временем движется дальше, приближаясь к столице Империи уже в сумерках. В этой стране, особливо в этом городе царит своя, неповторимая магическая и даже, не побоюсь этого слова, загадочная атмосфера. Наползающий в мгновение ока как дымчатое облако в ночной тени туман, обманчиво стелющийся изначально по самой земле, а впоследствии поднимающийся иной раз выше домов, обволакивая собой, как хитрая изощренная ловушка, из которой нет выхода для путешественников или по случаю заехавших на свою голову людей. Для многих горожан этот туман некая романтичная эстетика, для других же пугающая мистическая энергетика, в чьей густоте скрывается непонятно что и нечто совершенно ужасающее простой непривыкший человеческий глаз и суеверную душу. Но мы отвлеклись. Ее внутреннее спокойствие, которое когда-то окутывало ее, как мягкое покрывало, было разорвано, словно паутина под натиском жестокого ветра. Сердце ее пропустило удар, и в этот миг она ощутила, как в ее душу вонзается игла — не просто физическая боль, а глубокое, пронизывающее чувство. Лицо Блум стало безразличным, но в этом безмолвии таилась мощь. Подбородок ее величественно вскинулся, словно она была готова встретить любую бурю, что могла бы обрушиться на нее. А безжалостные змеиные глаза черным вертикальным зрачком, стянутым в нитку, впивались в знакомые улицы трущоб, полные грязи и страданий. Каждая трещина в камне, каждый изношенный кирпич казались ей знакомыми, но они не вызывали ностальгии — только отвращение и брезгливость. Вокруг нее витала удушающая атмосфера, наполненная зловонными запахами, которые не ощущались другими. Это была вонь отчаяния, разлагающейся надежды и безысходности, проникающая в каждую клеточку ее тела. Она чувствовала, как ее дыхание становится тяжелым, словно невидимая рука с острыми когтями сжимала ее горло, не позволяя вздохнуть полной грудью. Отвратительное место. Почти до тошноты и брезгливого едкого оскала. Вот, на земле, среди мусора и грязи, лежит бездыханное тело обросшего мужчины, обросшего не только волосами, но и страданиями. Скорее всего, у него не было даже дома. Весь в дранье, в грязных тряпках, изодранных лоскутами. Кожа его, покрытая черно-желтыми пятнами от синяков и ссадин, словно рассказывала историю о жизни, полной боли и унижений. Он выглядел таким старым и изможденным, что трудно было определить, сколько ему лет. Смерть, похоже, пришла к нему мучительно, оставив его в этом жалком состоянии, как одну из многочисленных жертв безжалостного города. Скорее всего, его задавило каретой. Голова его высоко задрана острым подбородком в небо, а сухая рука, схваченная судорогой, согнута в локте так, что видны зажавшиеся пальцы, точно кривые ветки. Вдруг тело неестественно зашевелилось. Тихий писк и из под несчастного выскочила стайка крыс, словно сбежавших из темного царства. Эти маленькие создания, быстро уносящиеся в поисках укрытия, были символом жизни, которая продолжалась, несмотря на смерть. Жизнь в трущобах не была милосердной. За углом развернулась драма, полная страха и отчаяния. Грабитель, словно дикий зверь, загнанный в угол немилостью жизни, приставил к женскому горлу лезвие, шаря по ее карманам. В его глазах не было ни капли человечности — только жажда наживы, готовая разорвать на части все, что стояло на его пути. Женщина, охваченная ужасом, пыталась защититься, но ее руки были связаны страхом. Обнаружив то, что искал, а именно полудырявый скудно побрякивающий мешочек, мужчина оскалился. Что было дальше догадаться нетрудно. Женское тело падает замертво, утопая в багровой крови, смешивающейся с уличной грязью и нечистотами. В подворотне меньше чем за грош предавался сладострастию какой-то джентльмен с опущенными штанами, да так, что без зазрения совести показываются два голых полушария. Лица его не видно. Зато видно, с каким усердием отдается шлюха, будто сама получает от этого удовольствие. Хотя, кто знает. Возможно, и ей в голову ударил хмель, как и ее спутнику, который, уже даже не уходит, а уплывает на полусогнутых ногах, раскачиваясь в разные стороны, от своей недавней пассии. Но и она уже не скучает одна. И Блум знает, что за целую ночь работы, она заработала слишком мало. Если повезет, ей могло бы хватить на хлеб. Однако завтра утром придет ее хозяин и заберет большую часть заработка. А на все просьбы и мольбы лишь рявкнет, подстегивая работать усерднее, и повезет, если обойдется без побоев. И никого не волнует, что, возможно, у этой несчастной ребенок, возможно, больная мать, братья, сестры. А может ей попусту нравится такой образ жизни. В бедных домах с протекающей крышей обязательно кто-то не может позволить себе купить лекарства, чтобы спасти важного и любимого человека. Обязательно кому-то не хватает денег, дабы прокормить хотя бы детей. Обязательно не хватает денег на похороны (оттого и дикий, выворачивающий наизнанку запах). В каждом городе есть свои темные уголки, где жизнь течет по своим жестоким законам. Окраины больших городов, как правило, становятся местом скопления бедности, преступности и человеческой бездны. Здесь царит атмосфера, в которой жуткая нищета и голод становятся привычными спутниками, а безразличие людей друг к другу порождает не только моральный, но и физический упадок. Крысы. Грязь. Болезни. Нищета. Голод. Смерть. Думаю, картина складывается весьма будоражащая. И это только незначительные эпизоды жизни на городских окраинах. На этих улицах, где почти не видно гвардейцев, власть проявляет себя лишь в крайних случаях. Гвардейцы, которых можно встретить, чаще всего — это те, кто когда-то занимал высокие должности, но по каким-то причинам были понижены до уровня рядовых стражей порядка. Их присутствие в таких местах напоминает о том, как низко может пасть человек, когда его принципы сталкиваются с жестокой реальностью. Эти гвардейцы действуют слабо, лишь изредка реагируя на громкие преступления, которые могут вызвать гнев вышестоящих. В большинстве случаев они просто закрывают глаза на происходящее, предпочитая оставаться в тени. Молодые люди с едва обсохшими от молока губами, становятся частью криминального мира. Они легко поддаются соблазнам мелкого воровства, уличной торговли наркотиками и другим бесчинствам. Это не просто преступники — это жертвы системы, которые вынуждены выживать в условиях, когда каждый день становится борьбой за существование. Здесь можно встретить множество персонажей: отморозков, которые не знают границ, мошенников, использующих свои связи для личной выгоды, и тех, кто, несмотря на все трудности, пытается вести честный образ жизни, но часто попадает в ловушку обстоятельств. Не стоит забывать и о так называемых "Робин Гудах", которые пытаются помочь бедным, но их попытки обычно заканчиваются трагически. В этом мире доброта и сострадание воспринимаются как слабость, и те, кто решается на благие дела, рискуют потерять все, включая свою жизнь. Каждый день здесь как будто начинается заново: кто-то попадает за решетку, кто-то умирает от передозировки, а кто-то просто исчезает, растворяясь в бездне, которую создали сами. Псы с городских окраин, есть такая порода. Когда люди больше не похожи на людей, а ближе к стае голодных собак. Ситуация на окраинах городов — это не просто набор статистических данных о преступности и бедности, которые каждый год предоставляют на бумаге Императрице. Это человеческие судьбы, разбитые мечты и обманутые надежды. Люди, которые живут здесь, становятся похожи на стаю диких шавок, готовых на все ради выживания. Они учатся не замечать друг друга, избегать взглядов, словно осознавая, что взаимопомощь здесь невозможна. Каждый сам за себя, и это правило становится основным в этом адском уголке земли. В то время как люди, проезжающие мимо, стараются не замечать тех, кто остался на обочине жизни. А мы есть, хмыкнула про себя Блум, оперевшись о кисть, согнутой в локте руки. Они не понимают, что это безразличие лишь усугубляет ситуацию. Преступность, которая в дальнейшем распространяется на большие города как болезнь, как правило, начинается именно с окраин, и игнорирование проблемы не делает ее менее опасной. В конце концов, жизнь на окраинах — это не просто история о нищете и преступности. Это история о людях, которые, несмотря на все трудности, продолжают искать и бороться за свое место под солнцем. И она нашла свое… Мы яростные? Безжалостные? Кровожадные? Нас боятся люди? Да. Отвечает Блум себе на собственные вопросы, покачивая ножкой в бархатной туфельке. Но кто нам в этом помог, если не вы? Говорит про себя, а сама смотрит, как за окном бурлит ночная жизнь подворотни. И вы нас боитесь сейчас? Вы, те, кто воспитывает нас?! Хотя, задумалась она, мы все недалеки от собак. Вдруг мысли ее постепенно успокаиваются, становятся более размеренными и тихими, как ручей. И все мы не далече от грязи уличных драк. Все люди похожи во всех слоях общества. Как и у нас, у вас есть кобели и суки, первые ходят на блядки, а вторые рожают в муках. Все мрут как мухи. Что нищие из низших слоев, что бессовестно богатые — самые сливки. Перед лицом смерти все равны. От нее невозможно откупиться или разжалобить ее. У каждого свой день и час. Вот только на улице нас ждет дождь, злоба и озноб. Брезгливое омерзение и осуждение тех, кто родился под солнцем и не понимает, как можно так жить. Ибо никогда не были в подобных ситуациях и попусту не знают этой стороны жизни. Вот кому-то и остается ходить по балам и есть из золотой посуды, кому-то убивать, проливая чужую кровь, и завоевывать, кому-то работать и копить на гроб. А в этом месте по-другому не прожить… В этот момент Блум почувствовала, как ее сердце вновь забилось, но не от страха — от гнева. Гнева на мир, который позволил этому происходить, на людей, которые закрывали глаза на страдания других. В этом месте, где каждый был готов предать другого ради выживания, как можно было найти искру человечности в самом себе? Однако все меняется довольно-таки быстро, буквально в мгновение ока. Всего пара минут, и пейзаж за окном кардинально меняется, как только они проезжают величественную стену из крупного камня. Воздух наполняется нежным цветочным ароматом, свежестью воды из фонтанов и легкими нотками дорогих духов. Старый город, столица Империи со своей специфической и уникальной атмосферой, которая проявляется в старинных зданиях. Здесь, в этом уникальном пространстве, каждый камень, каждая деталь зданий рассказывает свою историю. И чем ближе к дворцу - тем больше мраморных колонн, возвышающихся над улицами, треугольных крыш, напоминающих о греческих храмах, что создают атмосферу величия и благородства. Пастельных оттенков, среди которых нежно-персиковые и мягкие голубые, словно обнимают город, придавая ему особую теплоту, а роскошная лепнина и статуи — богатый лоск и блеск. Здесь все совсем иначе. Все дышит аристократизмом, определенными манерами, поведением и внешним обликом людей. Дамы в пышных платьях, украшенных драгоценностями, с высокими прическами, словно сошли с картин великих мастеров. Их глаза искрятся, отражая блеск бриллиантов, когда они проходят мимо, оставляя за собой шлейф изысканных ароматов. Мужчины, одетые в костюмы и расшитые камзолы, уверенно шагают по улицам, демонстрируя свое благородное происхождение. Каждый из них, кажется, знает свое место в обществе, и это знание пронизывает атмосферу города, создавая ощущение порядка и гармонии. Скорее всего, они ниже по сословию и въезд на территорию дворца в карете им запрещен, дабы было место для более важных господ, — язвительно думает про себя Блум. И это так странно. В голове у нее происходит ярый диссонанс, красочное несоответствие. Еще недавно экипаж ехал по сельским пыльным дорогам в окружении полуразваленных или же покосившихся от старости и нищеты домов, люди в совершенно иной одежде: грязных после работы в поле полуразорванных юбках и посеревших чепчиках, скрывающие сальную копну волос, прорванных рубашках и облезлых дырявых штанах, что, собственно абсолютно нормально для Блум. Она выросла в этом. А здесь… Совершенно иные манеры, а о менталитете даже заикаться нечего! И Блум просто сидит и пялится в окно пустыми глазами, облокотившись на руку, поддерживает кистью подбородок. Иногда подрагивает ногой, закинув одну на другую, отчего юбки слегка задираются вверх, оголяя тонкие щиколотки. Скучно. Ей просто нечего тут делать. А Валтор… С начала поездки он, словно завороженный, не мог отвести взгляд от девушки. Ледяные глаза, пронзительные, как у дикого зверя, впивались в ее тонкую шейку. В них таилась жажда, жажда, которую могла утолить только она, и Валтор чувствовал, как его сердце замирает от предвкушения. Ее кожа белая, с нежным загаром, больше напоминающим румянец, бархатистая и до безумия нежная манила его, притягивала. Он смотрит, и губы его сами изгибаются в озорной мальчишеской улыбке. Валтор плавно склоняет голову то вправо, то влево, будто пытается рассмотреть как можно лучше самую крошечную деталь, то подвинется ближе, то прикоснется мизинцем тыльной стороны ее ладони (которую Блум сразу же убирает). Однако девушка не то чтобы не поддавалась на ребяческие провокации (чего Валтор как раз-таки и ждал), Блум, похоже, была невозмутима. Несмотря на все его попытки привлечь ее внимание, она сохраняла дистанцию, словно игнорируя его существование. Поначалу Валтору это очень даже устраивало. Он не мог удержаться (да и не собирался этого делать) и не провести подушечками пальцев по таким соблазнительным ключицам, надеясь, что это прикосновение вызовет хоть какую-то реакцию ее тела. Но вместо ожидаемого ответа он лишь увидел, как она пренебрежительно повела плечом, словно отмахнулась от назойливой мухи. С каждым мгновением его настроение начинало портиться. Он сдерживал гнев, но внутри него разгоралось пламя. Валтор начал кидать редкие гневные фразы и раздраженные взгляды в сторону Блум, чувствуя, как его терпение иссякает. Почему она не реагирует? Почему не проявляет интереса к его играм? И каждый раз Блум сначала лениво переводит глаза, потом вздыхает, дергая пушистыми ресницами вниз и снова чуть приоткрывая их. Он ощущал, как внутри него нарастает буря. Ее вздохи и легкие движения только подливали масла в огонь его раздражения. Валтор понимал, что она не просто игнорирует его, а словно создает вокруг себя невидимую стену. Эта холодность лишь подогревала его интерес, превращая его в настоящую охоту. Он был готов на все, чтобы сломать ее защиту, чтобы увидеть ту искорку, которая могла бы зажечься в ее глазах, когда она наконец поймет, что он не просто очередной поклонник, а тот, кто способен разбудить в ней настоящую страсть. Каждый миг, проведенный рядом с ней, становился испытанием. Граф начинает закипать, как будто его внутренности разрывались на части. Гнев, как раскаленный металл, расползался по его венам, заставляя желваки на его лице забегать, а челюсти стиснуться до скрипа. Он чувствовал, как его терпение иссякает. Но в этот момент, когда напряжение достигло своего пика, в воздухе раздался гневный и возмущенный голос Рокси: — Да держите же вы свои руки при себе! — воскликнула девушка, и даже рефлекторно замахнулась, вот только Огрон ловко перехватил тонкое девичье запястье своей широкой ладонью и, лукаво прищурившись, поднес раскрытую нежную ладонь к своим губам, не сводя своих озорных глаз с краснеющего от негодования личика. — Вы, наверное, что то перепутали, — процедила она сквозь сжатые зубы, пытаясь выдернуть руку из его хватки, — и приняли меня за девушку легкого поведения. Или вы ко всем так настойчиво лезете? — Ну что ты, красотка, — усмехнулся Огрон, а левый уголок его губ резво взмылся вверх так, что усмешка его больше походила на оскал, словно он наслаждался этим противостоянием, — только к избранным. — Хам! — буквально задыхаясь от возмущения, фыркнула Рокси. Но Огрон, не желая отступать, с легкостью продолжал свое настойчивое наступление. — Но тебе это нравится, — чуть ли не мурча, произнес он, его голос стал хриплым и соблазнительным, когда он приближался к ней все ближе. Она от него, а он все ближе, и так продолжалось ровно до тех пор, пока Рокси не вжалась в стенку, отчаянно пытаясь с ней слиться. Вот только и Огрон, моментально воспользовавшись ситуацией, придавил ее своим телом. И в этот момент сердце ее бешено забилось в груди, а дыхание перехватило от страха и гнева. — Ничуть! — Правда? — произнес он, его горячее дыхание коснулось ее уха, обдавая жаром, который заставил ее дрожать. А дальше произошло вообще вопиющее, что заставило подорваться даже Блум. Под отчаянные сопротивления, которые только больше распаляют мужчину, Огрон сначала проводит носом по тонкой шейке, упиваясь легким головокружительным цветочным ароматом, затем легко-легко прикоснулся к шелковой коже губами, что ему показалось ничтожно малым. Поцелуи стали настойчивее, и Рокси терпела, плотно зажмурившись и сжавши губы, скривилась, словно съела дольку лимона, особенно после того, как почувствовала на своей талии обжигающую мужскую ладонь. Но когда настойчивые мужские губы беспардонно коснулись мочки уха, дикий животный инстинкт одержал верх и… Огрон сам не понял, как прикусил нежную кожу, но совсем немного! Легким покусыванием, как показалось мужчине! И когда Рокси болезненно вскрикнула, судорожно прикладывая ладонь к покрасневшему уху, дернувшись в сторону и уставившись на него широко распахнутыми глазами, Блум более терпеть не могла. — Я извиняюсь, — рыкнула она, пораженная такой наглостью, а в голосе звучала неприкрытая угроза, — вы ничего не перепутали? — Сама дернулась, мигом ощетинившись, как гончая собака по команде «Фас!» перед тем, как растерзать несчастного кролика. В этот момент в ней закипела бешеная энергия, готовая вырваться наружу. Каждое слово, произнесенное ею, было полным вызовом. Однако, прежде чем она успела сделать шаг вперед, крепкая рука Валтора, словно щит, остановила ее, ловко усадив на мужские колени. Его тепло пробивалось сквозь ткань перчатки. Блум дернулась, точно мячик, ударившийся о стену, но это было не просто движение — это была попытка сбросить с себя ненужные оковы. — Тише-тише, котеночек, — со смехом в голосе произнес Валтор, его голос звучал так, будто он смеялся над всей этой ситуацией, будто дразнил ее, — не бесись. — Не обольщайтесь, — прорычала Блум, гневно дергаясь в крепкой хватке, продолжая злобно смотреть на Огрона почерневшими глазами, который, похоже, не ожидал такого резкого поворота событий, — я еще не начинала беситься. А ты чего молчишь? — тут же перевела она взгляд на чуть ли не икнувшую Роксану, — давно пора было бы взять и треснуть хотя бы пощечину. К тебе лезут как к продажной девке, будто так и должно быть! — Слушай, принцесса, — начал Огрон, но его голос был полон неуверенности, как будто он сам не верил в то, что говорит, на что Блум дико ощерилась, явно намереваясь идти в нападение, чем сильно насторожив мужчину настолько, что он нервно сглотнул и быстро глянул на Валтора, видимо, ища поддержки. Однако, зря. Поняв, что он один в этой схватке, а память так некстати вновь подкидывает ему образ рыжей ведьмы с саблей, Огрон продолжил, на этот раз тщательно подбирая слова. — Роксана, я действительно погорячился и мое поведение является недопустимым для джентльмена, особенно в присутствии других. Тебя действительно могло это смутить и мне не стоило оскорблять тебя подобной несдержанностью. — Не стоило? — переспросила Блум с иронией, вскидывая бровь. Ее слова были полны сарказма, как будто она пыталась заставить его осознать всю абсурдность его поведения. Более того, слова мужчины, казалось, на нее не произвели никакого впечатления. Она была неумолима, как буря, готовая обрушиться на неподготовленный берег. Огрон, почесывая затылок, явно не понимал, что именно она хочет от него. Он выглядел растерянным и даже, если не возмущенным, то крайне недоуменным вплоть до широко распахнутых глаз и взволнованного крупными морщинами лба. — На твоем месте, — с усмешкой вмешался Валтор, — я бы извинился, — его голос звучал наигранно строго, но в глазах пылала искорка веселья. Он явно наслаждался. А Огрон, с его привычной неуклюжестью, не понимал, что, черт возьми, происходит!, и его нахмуренное лицо только добавляло комичности ситуации. — Кто бы говорил! — тихо зашипела Блум, пытаясь посильнее ударить мужчину локтем в ребро под его тихий смешок. — Пардон, что? — саркастически приподнял он брови. — Я сказал, извинись пред дамами, — просто повторил Валтор, его ухмылка только усиливала напряжение. А в глазах Огрона явно читалось все, что он думает о своем друге, скрипя сжавшимися челюстями до скрипа и бегающих желвак. — Не стоит, — произнесла Рокси, пряча раскрасневшееся личико в ладонях от смущения этой ситуацией и конфликтом. Ей было неловко наблюдать за игрой слов, но в то же время она понимала, что это лишь шутка между друзьями. — Нет, — резко оборвала девушку Блум, ее голос стал твердым, как сталь. — Ты проявляешь неуважение и совершаешь преступление по отношению к самой себе, что еще хуже, — сверкнула она глазами, полными решимости. Это был момент, когда она проявила свою силу, и все присутствующие это почувствовали. Довольный, как кот, объевшийся сметаны, Валтор тихо посмеивался грудным смехом, с упоением зарываясь носом в рыжие локоны. Огрон, осознав, что шутка зашла слишком далеко, сдался: — Хорошо, — недовольно поджав губы, произнес он. — Прошу прощения за свою наглость и несдержанность. Отныне я буду более внимателен и учтив, — добавил он, отчего Рокси вновь застенчиво икнула. Но тут же не удержался от язвительного комментария: — по крайней мере на людях, а не в уединенной обстановке. Теперь все довольны? — спросил Огрон, его голос был полон сарказма и оскорбления этой курьезной ситуацией и предательством друга, но в то же время в нем слышалась легкая нотка смирения. — Милая, мы удовлетворены? — усмехнулся Валтор, глядя на Блум, которая, казалось, светилась от ощущения триумфа. — Думаю, да, — ответила она, вскинув подбородок, как будто только что одержала победу в важной битве. — Ведь так? — Да, да, — пробубнила Рокси, по-прежнему пряча порозовевшее от смущения лицо в ладонях. — Только умоляю, прекратите эту клоунаду! — то ли взмолилась, то ли устало простонала она. Лошади, подстегиваемые азартом и ожиданием, зафырчали, зарычали, забивая копытами по искусно выложенной каменной дороге. В воздухе повисло напряжение, когда карета, украшенная золотыми узорами, остановилась с легким скрипом и возгласом кучера. Взгляд Валтора, уверенного в себе и элегантного, скользнул по окружающему пейзажу, прежде чем он произнес: — Приехали. С этими словами он наклонился и, приложив губы к рыжему виску Блум, бережно пересадил ее с коленей. Мужчины, облаченные в роскошные костюмы, первыми вышли из экипажа, галантно подавая руки девушкам, словно это было частью тщательно отрепетированной сцены. Огрон, с его мужественной осанкой, почти сам подхватил Рокси, в то время как Валтор, обладая терпением истинного джентльмена, ждал, когда Блум сама вложит ему свою руку. Но Блум не спешила. В ее сердце зарождалось странное чувство, почти мистическое, напоминающее то, что она испытывала в разговоре с Гаспаром во время кровавой луны. Это чувство начиналось как легкая рябь, пронизывающая ее изнутри, затрагивая легкие, сердце и желудок, а затем поднималось к затылку и распространялось по коже, вызывая мурашки. Отчего-то в голове ее змеей зашипела странная и непонятно расплывчатая мысль, словно тень, предвещающая перемены. Ей вдруг показалась, что как только она подаст руку графу и переступит порог этого дворца, уже успевший стать привычным уклад жизни кардинально изменится и никогда не будет прежним. Грядет нечто поистине грандиозное… Блум глубоко вздохнула, собираясь с мыслями, и на мгновение ее охватило позорное сомнение. Но все же, в этот момент, она поняла, что не может позволить над собой взять верх. Еще один вдох, и, собрав всю свою решимость, она резко вложила свою руку в ладонь Валтора, в то время, как губы графа изогнулись в триумфальной ухмылке. Блум чувствовала, что за этой дверью ее ждут не только новые знакомства, но и испытания, которые проверят ее на прочность, если не сейчас, то непременно в недалеком будущем. Ее сердце колотилось от волнения, но она знала, что готова встретить все, что уготовила ей судьба.