Жемчужина морей

Голубое небо совсем скоро начнет постепенно поглощаться бархатом ночи, утопая в ярко-розовых облаках, медленно теряющих свой насыщенный цвет, наполняясь более нежным фиолетовым. Благоухающая листва, словно искусное творение ювелирных мастеров, стала ярким изумрудом. Тихие голоса, смех, оркестровая музыка тонкой струей вливается в уши через распахнутые окна бального зала, сливаясь с тихим шелестом воды из белокаменных фонтанов. Едва бархатная туфелька коснулась земли, Блум ощутила, будто сквозь нее пронзили раскаленную молнию. Не графская ладонь, пылающая на ее коже, вызвала этот трепет — нет, это было нечто глубже, мощнее, первозданнее. Воздух вырвался из легких, будто выдавленный невидимой рукой, а все внутри затряслось, затрепетало, как лист на ветру, охваченный бурей. Каждый вдох стал густым, словно наполненный расплавленным золотом — тяжелым, ослепительным, неотвратимым. Это была власть. Не та жалкая тень, что зовется самоуверенностью, не мимолетное упоение превосходством. Нет. Это — всепоглощающий вихрь, пронизывающий до костей, до самых глубин души. Она лилась в жилах, как жидкий огонь, пульсировала в такт сердцу, звенела в ушах гимном абсолютной силы. Каждая молекула воздуха вокруг словно трепетала от ее присутствия, насыщенная величием, могуществом, непреложностью. Любовь? Страсть? Тоска? Жалкие искорки перед этим пламенем. Некоторые могут задуматься и задаться вопросом. Как это выглядит? Представьте себе, что ваш мир — это бесконечная пустота, и в этой пустоте вдруг вспыхивает ослепительный свет. Этот свет и есть власть. Оно врывалось в каждую клетку, заставляя нервы петь, а разум — проясняться до ледяной остроты. Мускулы напружинились, готовые разорвать реальность, мысли текли, как горная река, — стремительные, неудержимые. Блум закрыла глаза, вбирая в себя этот шквал, эту бурю, перед которой слабые гнутся, а сильные — возносятся. Ни тени подобострастия, ни капли страха. Лишь признание — она здесь. Равная. Достойная. И с каждым вздохом, с каждым трепетом ресниц, незримая мощь обвивала ее, как вторая кожа, как доспехи. Не в силах сдержать свой порыв Блум рассматривает все в мельчайших подробностях, совершенно бесстыдно, с тем самым неудержимым и ненасытным детским любопытством и неподдельным восторгом, жадно крутя головой. Дыхание перехватило еще в карете, когда они въехали на территорию дворца через главный парадный въезд. Огромные, величественные позолоченные или же, как их прозвали, «Золотые» ворота. Не просто название, не просто метафора — они и вправду сияют, будто отлиты из солнечного света. Четыре тысячи позолоченных деталей, вплетенных в черный резной металл, создают причудливый, гипнотический узор в духе самого изысканного барокко. Каждый завиток, каждый лист аканта — словно застывший живой цветок, превращенный в металл. А над всем этим — герб Империи, тяжелый, величественный, увенчанный короной династии. Он давит своим величием, напоминая каждому, кто осмелится поднять глаза: «Ты ступаешь на землю, где решаются судьбы мира». Но самое поразительное — кованые решетки. Казалось бы, железо должно быть грубым, массивным, но здесь оно парит в воздухе, как тончайшее кружево. Позолота мерцает, играя на солнце, превращая металл в золотую паутину будто живых цветов, сквозь которую проступает фасад дворца — ослепительный, невозмутимый, подавляющий своей роскошью. Блум замирает. Это не просто ворота. Это врата в другой мир — мир власти, блеска и бесконечного величия. Дворец всего два этажа — но какая мощь! Он распластался в пространстве, как развернутый свиток власти, нежно-голубой, с белоснежными колоннами, опоясанный золотом. Это не просто здание — это манифест, высеченный в камне. Фасад — торжество барокко, где каждая линия поет. Накладные портики, выстроенные с математической точностью, перекликаются с парком, где каждый куст, каждый лепесток травы подчинен железной логике. Здесь нет места хаосу — только абсолютный порядок, выверенный циркулем и линейкой. Колоннады — позолоченные, как лучи солнца, лепнина — застывшая музыка в гипсе. А статуи — богини, атланты, львиные головы — не просто украшения. Они держат этот дворец, как верные стражи, и в их неподвижных лицах читается тот же холодный расчет, та же несгибаемая воля, что и у хозяйки этих стен. Жесткая? Да. Властная? Безусловно. Но каждая линия, каждый завиток шепчет: «Здесь живет не просто Императрица. Здесь живет ум, способный удержать целый мир в идеальном равновесии». Внутри Блум вскипает что-то новое — не страх, не трепет. Уважение. Даже — признание. Потому что этот дворец — не просто камни и позолота. Это зеркало души той, кто им правит. И каждая деталь буквально кричит об этом: небесно-голубой — как намек на дерзость и полет. Белоснежный — безупречность, недоступность. Золото — не просто роскошь. Это знак: здесь обитает сила, которую не оспорить. Кариатиды не просто поддерживают крышу — они несут бремя власти, львиные головы — не декоративные завитушки, а предупреждение: здесь спит гнев империи. И Блум чувствует это. Она смотрит на дворец — и видит равную себе. Не по титулу. По духу. Ее детский безудержный восторг не остался незамеченным. Вот только граф расценил эти сверкающие глаза и порывистые жесты по-своему. Губы Валтора растянулись в самодовольной усмешке как у человека, видящего подтверждение своему влиянию. Твердой рукой он ведет ее к мраморной парадной лестнице, его движения были отточены годами — ни единого лишнего жеста, ни малейшей суеты. Плечи расправлены величественной осанкой, подбородок гордо приподнят, губы его изогнуты жесткой линией, только левый уголок едва-едва в полном довольствии и удовлетворенности озорно взмылся вверх, а каждый шаг отмерен с безупречной точностью. Так идет хозяин, так шествует победитель. Каждый шаг, каждый поворот головы говорил о привычке владеть: людьми, пространством, боем. Закатные лучи, золотили контуры его профиля, играли на складках дорогого камзола, выделяя совершенную линию плеч. Каждая деталь подчеркивала его высокий статус и безупречность. Темно-синий бархатный жюстокор или же приталенный кафтан из тяжелого шелка, отливающего глубоким сапфировым блеском, ниспадал до колен, подчеркивая его статную фигуру. Широкие обшлага с золотым галуном украшали рукава, а по борту шла тончайшая вышивка золотыми нитями. Темно-синий камзол из тяжелого шелка, глубокий, как ночное небо, облегал его статную фигуру, подчеркивая широкие плечи и узкую талию. Ткань, тяжелая и благородная, при движении играла удивительными переливами — от почти черного индиго в тени до яркого василькового отблеска на свету, а расшитый узор из серебристо-серого шелка, почти невидимый при дневном свете, но при свечах мерцающий, как иней. По бортам и манжетам тончайшим узором из серебряной нити был вышит замысловатый растительный орнамент — акантовые листья и вензеля, переплетающиеся в сложном танце, символизирующем власть силу, благородство рода и изысканность. Белоснежный кружевной жабо, воздушное и роскошное, пенилось у горла, оттеняя бледную кожу и создавая изысканный контраст с темным камзолом. На груди поблескивали золотые аграфы, украшенные темно-синими сапфирами — будто капли океана, застывшие в металле. Брюки и черные сапоги поверх по армейской привычке, подчеркивая стройность ног и благородство осанки. Весь его облик был воплощением аристократической элегантности — холодной, безупречной, но не лишенной скрытой мощи. Он не просто носил этот костюм — он владел им, как владел всем вокруг, превращая каждое движение в безупречный жест, каждую деталь — в символ своей неоспоримой власти. Это был не просто наряд. Это была броня, сотканная из шелка, бархата и благородного металла — броня, за которой скрывался человек, привыкший править. Для него дворцовые стены давно стали продолжением собственного существа. Здесь, в этом дворце, он принимал решения, менявшие ход истории, заключал союзы, разрушал карьеры. Он — творит историю под руководством Великой Императрицы. Он — в числе тех, чьи имена и фамилии на века будут идти рядом с самой Великой Императрицей. Каждый ковер помнил его шаги, каждый коридор знал его походку. И теперь, чувствуя, как замирает на его руке тонкое девичье запястье, он ощущал знакомое, почти родное удовлетворение — еще одно подтверждение того, что дворец, как и вся Империя, принадлежит таким, как он. Вот она, живая иллюстрация его могущества, трепещущая, завороженная. К главному входу вела пологая мраморная лестница, окутанная алым ковром, который струился по ступеням, как река расплавленного рубина. По бокам, обтекая центральный фонтан с хрустальными струями, лестница расходилась плавными дугами, будто крылья гигантской птицы. У массивных белоснежных дубовых дверей, инкрустированных позолотой, замерли слуги — безмолвные, безупречные, словно высеченные из единого куска мрамора. Их ослепительно белые костюмы — от напудренных париков до лакированных башмаков — сливались в единую композицию, а неподвижные лица были покойны, не выражавшие любые эмоции, напоминали маски. Лишь зрачки, как черные жемчужины, скользили по гостям, отмечая каждую деталь, но никогда не выдавая своего интереса. Тихо и незаметно, без пустых движений головой. Они поднимались почти в одиночестве — Рокси позже объяснила, что так подчеркивается статус. Уличная прохлада вечера отступила, оставшись за тяжелыми дверьми, уступив место теплу сотен свечей и новым запахам. Уже не пахло ночными фиалками, наоборот приобретали силу различные ароматы духов, смешиваясь в единый дурманящий букет. Звуки скрипок, доносившиеся из глубины дворца, становились отчетливее, смешиваясь с приглушенным смехом и шепотом. В груди Блум что-то закипело — дикий, необузданный интерес, подстегнутый новизной каждого впечатления. Внутреннее убранство превзошло все ожидания. Первый зал, преддверие бального, заставил Блум запрокинуть голову. Губы, цвета спелой вишни, непроизвольно растянулись в восторженной улыбке, а горящие озорством и любопытством голубые глаза жадно впитывали детали. Центральная лестница, высеченная из каррарского мрамора, и украшенная балюстрадами и большими фигурными вазами, взмывала вверх, занимая все пространство, освещаясь с двух сторон огромными окнами, расположенными в три яруса, которые занавешены драпированными плотными алыми шторами. Ее белоснежные ступени, покрытые алыми дорожками, расходились веером, поднимаясь с двух сторон в средней площадке, откуда четырьмя маршами ведут на второй этаж к парадным залам, чтобы затем вновь соединиться на просторной площадке. И уже создается эффект некой праздничности и парадности, что получается вызвать благодаря сочетанию изящного лепного орнамента молочных стен с яркими японскими и китайскими вазами и блюдами, подаренные Императрице при визите китайской делегации в Империю, выражавшей несметное уважение и явный настрой на дружеский лад. На верхних площадках лестницы замерли мраморные богини — их чувственные формы (особенно в области груди, подумала про себя Блум), не казались вульгарными или пошлыми, совсем нет. Напротив, они воспевают истинную женскую красоту и ту незримую власть, которую она имеет над мужчиной на уровне инстинктов. Природную власть, что скрыта в каждом изгибе тела. И всюду, всюду были белоснежные живые цветы! А потолок… Господи, да это же целая картина! Чуть ли не выкрикнула вслух Блум, но голубые глаза лишь широко распахнулись от истинного восхищения. Причем первым, о чем подумала Блум весьма наивно, это как же художники могли расписать потолок? На какие лестницы становились, чтобы достать до него? А как же им подавали краски и кисточки? И вообще… Это же настоящее волшебство, чтобы люди, изображенные на картине, были словно живые, погружая тебя в свою маленькую историю или же миф, будто ты стоишь совсем рядом с ними, всего на расстоянии вытянутой руки! — Котеночек, — справившись с подступившимся смехом, со стороны доносится бархатный голос Валтора, вырывая Блум из мыслей и нагло заставляя оторваться от созерцания, хотя лицо его гуляло и играло мышцами изо всех сил, да и плечи его все еще подрагивали, — сейчас муха залетит. — Блум лишь гордо хмыкнула, величественно вскинув подбородок, искоса посматривая на мужчину с заигравшим блеском в лукаво прищуренных голубых глазах и с плавно растянувшимися непроизвольно поджатыми губами. Минуя лестницу, они оказались перед очередными дверями, охраняемыми такими же белыми, как изваяния, слугами. Блум даже подумала, не те ли это самые люди — хотя, конечно, это было невозможно. И тогда она поняла замысел: дворец, несмотря на кажущуюся простоту — все залы соединялись друг с другом, образуя бесконечную анфиладу — был идеально продуман. Охрана, расставленная у каждого прохода, всегда знала, где находится императорская чета или важные гости. Как хвастался Огрон, во дворце было больше тысячи залов и сотни лестниц. А значит и охраны больше раза в два даже без учета гвардейцев, Блум даже цокнула от досады про себя, не удержав дернувшейся в оскал губы. Тяжелые дубовые двери с позолоченными узорами бесшумно распахнулись, впуская в парадный зал волну теплого воздуха, насыщенного ароматами воска, жасмина и дорогого табака. Очередной человек в белом выкрикивает титул и фамилию, но Блум настолько была увлечена, что этот хорошо поставленный голос прошел мимо нее. К сожалению (или же к своему счастью) она не услышала, как представили их. Но в том, что ее появление под руку с графом не осталось без внимания, Блум поняла почти сразу, как шепот тонкой струйкой нездорового любопытства ударил ей в бок. Несколько пар глаз устремились в их сторону — оценивающие, вычисляющие, запоминающие. Кто-то из гостей нарочито медленно поднес к глазам лорнет, кто-то сделал вид, что не заметил, но плечи напряглись чуть сильнее, а кто-то перешептывался, спрятавшись за веерами. В этом зале каждый жест, каждый вздох, каждая складка на платье имела значение. Даже цветы в высоких вазах — белые лилии — казалось, склонялись в такт невидимой игре, разворачивающейся под бальные мелодии. Здесь не было места случайностям, только тщательно спланированная красота и опасность, закованные в золото и шелк. А впереди, ослепленное сиянием сотен свечей, отражающихся в хрустальных подвесках люстр, мерцало море шелка и парчи — дамы в кринолинах со всевозможными и разными вышитыми узорами драгоценными нитями и камнями, кавалеры в расшитых золотом кафтанах. Их лица скрыты за полумасками учтивого равнодушия. Где-то звенел хрустальный смех, перекрываемый бархатным баритоном важного чиновника, в углу, за резной колонной, мелькнуло быстрое движение веера — знак, адресованный только посвященным, у высоких окон замерли в задумчивости двое офицеров, их пуговицы кафтанов поблескивали в такт музыке. Оркестр на хорах выводил сложную мелодию, где скрипки переплетались с виолончелями, создавая ощущение натянутой, как тетива, гармонии. Казалось, сам воздух здесь был пропитан ожиданием — тяжелым, сладким, как предвкушение грозы перед первыми каплями дождя. Но все это казалось всего лишь красочным дополнением. Великолепный бальный зал дворца раскрывался перед Блум, словно драгоценная шкатулка, наполненная таинственным светом свечей и музыкой, где каждый элемент слагает гимн величию Империи. Позолоченная сусальным золотом резьба сплошным ковром покрывает стены. Каждый завиток, каждый акантовый лист отливает теплым янтарным светом. А если подойти чуть ближе, можно с изумлением увидеть и гирлянды из цветов и фруктов, которые являются символами изобилия, изображенные военные трофеи в резьбе — намек на победы Империи, мифических амуров и других символических героев. Дыхание перехватывает, особенно когда свет свечей заставляет золото пульсировать и мерцать, как живое, точно дышащее. Напротив каждого окна — зеркало — создается эффект бесконечной анфилады. Сотни свечей в семнадцати люстрах — семнадцать хрустальных водопадов, где подвески — не просто стекляшки, а граненые бриллианты, а медные цепи покрыты сусальным золотом, отражаются в зеркалах-близнецах, обрамленных резной позолотой, — их свет множится, растворяя границы пространства. Кажется, будто попал в бесконечную галерею, где реальность переплетается с иллюзией. Под ногами — паркет, собранный из эбена, палисандра и дуба. Его геометрические узоры, точно черные стрелы на светлом фоне, указывают путь к центру зала, где под потолком парит плафон. Стоило Блум поднять голову, как немой вздох восхищения сорвался с вишневых губ. Небесный свод зала — фреска-плафон, но дух захватывает от смыслов: тайных и открытых, от явного посыла. Над ней разверзлись не просто золоченые небеса, а живое полотно власти. В центре — Аллегория Империи в образе прекрасной женщины, ее руки простерты над музами наук, искусства, крылатыми гениями торговли. Скованные цепями и божьей волей бушуют демоны войны вместе со знаменами поверженных врагов у ног Империи, а ангелы возлагают лавровый венок на голову женщины, идя рядом с ней рука об руку и ведя ее вперед по воле божьей и с благословением небес, трубят золотую славу. И все это оживает, словно действительно разверзлись небеса и фигуры точно спускаются в зал, чтобы присоединиться к балу. Вот только… Вот только есть одна деталь, натолкнувшая на весьма забавные мысли и сравнения, заставившая Блум усмехнуться. Не сильно, но уголки ее губ слегка вздернулись. Крылатые духи слишком воинственные для ангелов, рвали цепи зубами. Их перья острее клинков, блестят в хитром свете люстр как намек на их будущую дуэль. Но случится это очень нескоро. Пока Блум была под властью совершенно новых и ни на что непохожих впечатлений, Валтор вел ее под руку, и каждый шаг отдавался в нем диссонансом. Ее пальцы — тонкие и нежные, точно шелк, с едва заметными шрамами от канатов (которые, к слову, нисколько не мешают общему впечатлению) — лежали на его руке слишком небрежно, словно в любой миг она могла вырваться. Он чувствовал под кафтаном тепло ее кожи. Неприлично настоящее среди этих кукол. Она была чужой здесь. Чужой и опасной. Не дай Бог она скажет что-то не то, выкинет нечто вопиющее и из рук вон выходящее. А в том, что Блум непременно это сделает, Валтор не сомневался ни секунды. Более того, он ждал этого с одной стороны с диким ужасом от последствий, а с другой стороны, с диким интересом и озорством. И это раздражало его почти так же сильно, как ее походка. Слишком широкая, слишком неугомонная, слишком свободная, совершенно не подобающая даме и ломающая ритм его собственного шага. Но больше всего его раздражало другое. Когда ее внимание отвлекалось на фрески, на музыку, на что угодно, кроме него, он почувствовал укол досады. Граф ловил каждое мгновение, когда ее взгляд ускользал от него, будь то к позолоченным фрескам, к вихрю танцующих пар или просто в сторону, где играл оркестр. И каждый раз в груди вспыхивало острое, колючее чувство — не просто досада, а нелепое, почти детское раздражение, что есть вещи, способные отвлечь ее больше, чем он. Безусловно, поначалу ему льстила ее искренняя реакция. Однако потом… Когда она смеялась слишком громко или говорила что-то резкое, заставляя окружающих замирать, его губы непроизвольно подрагивали — не то от ярости, не то от чего-то еще. А сейчас ему этого не хватает вплоть до скрежета зубов. Конечно ему хотелось похвастаться такой необычной и весьма самобытной рыжей диковинкой. И эта мысль показалась ему чертовски правильной. Вот только вслед этой мысли к нему в голову впилась другая, неудобная и язвительная, которая понравилась ему намного меньше и от которой мужчина едва сморщился. Он чуть ли ни скрипел зубами, осознавая, насколько омерзительно пресными стали казаться ему все эти отполированные улыбки и заученные реверансы. Ему хотелось снова видеть, как Блум взрывает этот фальшивый покой — рыжая дикарка среди ручных птиц. Среди всей этой омерзительной пресноты ему хочется живых, огненных искр. Валтор хотел видеть, как ее глаза вспыхивают от его слов. Хотел слышать, как ее смех тонет в музыке. Хотел чувствовать, как вся эта застывшая роскошь дрожит под ее дерзкими шагами. И сейчас, поддавшись детскому порыву, Валтор позволил себе небольшую шалость. Когда ее шлейф запутался у его ног, он наступил на шелк нарочно — просто чтобы услышать ее раздраженный вздох. Просто чтобы знать, что она все еще здесь. Рядом. В его власти. Хотя уже давно было неясно, кто кого ведет на самом деле. Однако и это не принесло никаких успехов, что заставило брови Валтора свестись к переносице против воли. Вот только зря, зря граф переживал о том, что ему никак не удается захватить внимание Блум. Да, в первые минуты золото вскружило ей голову вплоть до беспардонно приоткрывшихся вишневых губ в немом восхищении. Оно повсюду, словно самая богатая сокровищница! Больше всего Блум, почему-то, привлекли зеркала. Но совсем скоро интерес ее перебило банальное любопытство. Особенно, когда в резных рамах настойчиво замелькали отражения. Например, вот молодой офицер, который, скорее всего, только-только получил новое звание, явно с хорошей родословной, в парадном кафтане неловко берет за руку застенчивую фрейлину какой-то чересчур важной особы. А может быть, это была совсем еще юная дочь тоже какого-нибудь графа, которая только достигла возраста, подходящего для бала. Их пальцы едва соприкасаются, но этого достаточно, чтобы ее веер затрепетал от неуемной застенчивости, как пойманная птица. — Говорят, герцог, — ненавязчивой, и от того столь любопытной лентой осторожно мазнул тихий шепот, — вчера у императрицы был на аудиенции..., — тут голос обрывается, когда пара в танце скользит мимо, оставляя после себя шлейф аромата лаванды и чего-то запретного. Скрипки плачут, виолончели стонут, накрахмаленные парики музыкантов забавно дергаются в такт музыки. Дамы в кринолинах кружатся в менуэте, их шелковые юбки шуршат, как осенние листья. Мужчины в светлых кафтанах с алыми отворотами (ну точно какие-нибудь офицеры), явно ищущие себе развлечений на этот вечер. Музыка — скрипки, вплетающиеся в шепот политических интриг у золоченый зеркал. А в нишах между окон с двух сторон прячутся усталые девушки и женщины, которых уморили их желанные или же, что вероятнее, нежеланные и весьма прилипчивые ухажеры, чей румянец поблек, но глаза еще горят от вальса. И все так… необычно. Непривычно. Дико. Но чертовски интересно! Здесь царит другая атмосфера. Праздности. Воздушности. Легкости и красоты. Женской легкомысленности и мужской бравой собранности. Где каждый жест был отточен, каждое движение — воплощение элегантности. Невесомость, с которой пары скользили по паркету, казалась волшебством. Красота, окружавшая ее со всех сторон, напоминала самый изысканный сон — тот, что является лишь раз в жизни и запоминается навсегда. В первые минуты Блум захлестнул настоящий водоворот новых впечатлений. Этот мир сиял совершенно иной реальностью — ослепительной, причудливой, почти невероятной. Все здесь было иным: воздух, пахнущий дорогими духами и воском свечей, и чем-то неуловимым, чего она никогда не встречала в своей прежней жизни. Чем-то сладким, приторно-сладким, дурманящим сознание… вместо соленого морского бриза, звуки, заменившие скрип снастей и крики чаек изысканной музыкой оркестра, свет, что рождался не из яростного солнца над волнами, а из тысяч свечей в хрустальных люстрах. И все это… было так захватывающе. Так непривычно. Так дико по своей роскоши и великолепию. Но до безумия и детского восторга любопытно! Вот в зеркале показалась дама в бледно-голубом платье. Точно утопленница, со смешком подумала про себя Блум, и выражение лица ее изменилось. Не кардинально, но уголки губ ее едва уловимо подпрыгнули верх. Так вот та самая "утопленница" смеется слишком громко, а ее глаза слишком блестят, скорее всего, от выпитого бокала крепкого вина. Далее за девушкой показался статский советник, который нарочито медленно вытирает платком перстень с темным камнем. Мир вокруг растворился в ослепительном калейдоскопе: золотое шитье мерцало на бархате, шелка переливались всеми оттенками нежнейших цветов, драгоценные камни рассыпались искрами по пышным юбкам, осыпаясь с лифа, причесок. Этот безумный хоровод кружился в едином вихре, сплетаясь в пеструю ленту роскоши, где невозможно было различить отдельные лица — только мелькающие гримасы светского приличия. И среди этого ослепительного марева — среди раздутых кринолинов, напомаженных кавалеров и лощеных мужчин, смеющихся дам с искусственными зачастую улыбками, среди перьев и рюш — Блум внезапно поймала в зеркале свое отражение. И замерла, точно перед ней стоял кто-то другой… Нет, безусловно она и до этого видела себя перед выходом, но тогда она не придала этому должного значения. Тогда ее распирало изнутри желчью и гневом. Ведь это какое-то издевательство над женщинами! А все началось с того, что утром к ней уж больно тихо, словно крадущаяся кошка на мягких лапках прокралась Маргарет и почему-то (что Блум сильно удивило и уже заставило весьма насторожиться) сразу налила ей чай с мятой и с мелиссой. Но потом, Блум все поняла. Особенно, когда пять горничных под строгим надзором старушки начали заносить… этот ворох одежды, предназначенный ей к балу. Ей Богу, каждый слой этого нелепого облачения казался новым оскорблением! Сначала была сорочка, к которой Блум только-только начала привыкать, смирившись с ее наличием. Однако поверх которой надевали сильно приподнимающий грудь корсет конусовидной формы. Если вы думаете, что это все, то вы сильно заблуждаетесь. Горничные начали привязывать к талии панье или же простыми словами каркас, напоминающий нелепые перевернутые корзины, превращающие фигуру в абсурдный колокол. Нет, Блум уже привыкла к этому безобразию, когда каждое утро Маргарет одевала ее в это… нечто. Но то, что к ней приковали сегодня было еще шире обычного. И тогда началось священнодействие облачения в юбки — слой за слоем, словно наращивая броню перед боем. Каждая нижняя юбка, тяжелая словно якорная цепь, добавляла веса ее и без того скованной фигуре. Шуршание крахмаленного полотна напоминало шепот волн о борт корабля — звук, такой родной и такой недосягаемый сейчас. Венчал это великолепие корсаж — жесткий треугольник парчи, настоящие латы, к которым намертво пришивалось платье. Иными словами — настоящие доспехи, буквально зашивающие женщину в ее же собственное платье. В этот момент Блум окончательно поняла страшную правду высокого общества: женщин здесь зашивали в их собственные наряды, буквально превращая в драгоценные куклы, лишенные воли и свободы действия. Но сейчас… Сейчас в золоченом зеркале, обрамленном витиеватой резьбой, отражалась вовсе не та Блум, что с утра скрежетала зубами под прикосновениями горничных, плюясь ядом. Перед ней стояла опасная незнакомка, с которой Блум никогда не думала встретиться, — воплощение изысканной мощи, завораживающая насыщенной глубиной голубых глаз, обрамленных смоляными ресницами. Ее выводящие из себя "приличных" дам дикие рыжие волосы, обычно растрепанные морским ветром, сейчас уложены по последней моде двора в высокую прическу с жемчужными нитями, из которой намеренно выпадали, озорно виясь несколько непокорных локонов, что спускались на шею как вызов чопорному этикету. Она как живой огонь. Дикий. Соблазняющий. Завлекающий. Ее отражение в огромном золоченом зеркале было настолько неожиданным, что она непроизвольно приоткрыла вишневые губы, с которых едва не сорвался вздох удивления, чувствуя, как сердце забилось чаще. Она не узнавала себя. Вернее будет сказать, узнавала — но впервые увидела ту версию себя, о которой даже не то, что не мечтала, о которой даже не догадывалась! И самое странное, самое дикое и непонятное, что бунтующим трепетом отозвалось где-то глубоко внутри. Ей… нравится… Хотя однозначно сложно ответить на этот вопрос даже ей самой, нравится ли ей ее отражение или она приходит от него в кромешный ужас. Корсаж — настоящий шедевр ювелирного искусства, где каждый сантиметр покрыт переливчатым сапфировым бархатом, сотканным исключительно для королевских особ. По нему змеились вышитые золотыми и платиновыми нитями узоры — византийские арабески, сплетающиеся в тайные геральдические знаки, узор которых менялся в зависимости от угла падения света. Каждая петля увенчана крошечным драгоценным камнем, вплетенным в узор. Разрез, подчеркнутый двойной спиралью из черного жемчуга и бриллиантов, открывает взгляду нижнюю юбку. А юбка… Юбка — настоящая поэма в ткани и драгоценностях неукротимой стихии. Нижняя юбка — дымчатый шифон, вытканный с золотыми нитями, образующими узор паутины, которая мерцает при движении, словно живая. Под ним — тяжелый атлас цвета глубокой ночи, в переливах свеч точно усыпанный кристаллами, вспыхивающими при каждом движении. О чем, собственно, ядовито шептались, смешиваясь в единый змеиный ком голоса молодые и постарше (и даже, смешно подумать и вспомнить забавную, но весьма раздражающую старушечью привычку, голоса уже преклонного возраста) и подхихикивали, изрядно зубоскалясь и давясь собственной завистью, лишь для вида напускного приличия и изящества прикрываясь воздушными веерами: — «Какой позор! Оделась богаче чем сама Императрица!». — «Нечего напоказ все выставлять, как цыганка на площади!». — «Да-да, привлекает к себе внимание!». — «Императрица не простит…». — «Какое хамство!». Сапфировый бархат, отливавший глубиной ночного неба, облегал ее стан с императорской грацией, словно вторя синим лентам орденов при дворе. Кружевные рукава у сгиба локтя пенились тончайшим брюссельским кружевом, напоминая морскую пену, когда самые смертельно непокорные волны нещадно бьются о скалы. Корсаж, расшитый бриллиантовыми россыпями, сверкал подобно звездам, отражающимся в черных водах ночного моря. Она совершила медленный поворот, и тяжелая юбка зашелестела шелками, раскрываясь грузными складками, словно паруса ее корабля при смене галса. В этом движении читалась странная, почти алхимическая гармония между ее дикой натурой и совершенно не свойственной ей утонченностью. В этом была странная, почти мистическая гармония. И вдруг Блум поняла страшную вещь: этот наряд не сломил ее, не купил и не переделал. Он показал другую версию себя — ту, что могла бы блистать в этих залах наравне с аристократами. Но это осознание лишь разожгло в ней ярость. Потому что тонким-тонким, еле уловимым змеиным шипением бессознательное настырно нашептывало отчего-то вдруг позабывшуюся правду: под всеми этими слоями шелка и драгоценностей все еще билось и будет биться черствое и кровожадное пиратское нутро капитана. Ее натура, которую не купить ни золотом, ни титулами, ни самым искусным шитьем золотошвей. И когда ее взгляд встретился с собственным отражением, в сапфировой глубине глаз вспыхнул не знакомый гнев, а холодная решимость. Острая, как лезвие клинка. Пусть думают, что одели дикарку в шелка. Они не поняли главного — именно в этих шелках она станет самой опасной версией себя. Воздух вокруг Блум внезапно сгустился, наполнившись незримым ядом. Напускное марево восторга развеялось, как утренний туман. Сначала это были лишь легкие, едва уловимые касания шелка — будто мимо проплывали тени в кринолинах. Но постепенно шепот нарастал, обретая форму, обрастая ядовитыми деталями. Одна, например, дама в лавандовом, с лицом, напудренным до маскоподобной белизны, явно стараясь вернуть своему лицу шестнадцатилетнюю молодость, что, впрочем, выходило весьма скверно, прикрыла веером тонкие губы, но слова ее про павлина неслись четко и ясно. Ее спутница, худющая особа с пустыми глазами-пуговками, язвительно усмехнулась, бросив взгляд на сапфировый бархат платья Блум. Молодая фрейлина, с невинным лицом и холодными, как зимний лед, глазами, наклонилась к соседке, искусно роняя слова, будто случайные зерна отравы, про почему-то оскорбившие ее слишком рыжие волосы. Правда в этот раз не повезло еще и Рокси. Опустим гнусные и весьма грязные подробности сплетен и остановимся на том, что пожилая герцогиня с чересчур пышным веером сжала тонкие напомаженные губы, а когда ее взгляд, тяжелый и осуждающий, скользнул по корсажу, расшитому драгоценными камнями, она вдруг фыркнула и, брезгливо приподняв бровь, важно и свысока протянула: «Вульгарщина», «Цыганка» и многое-многое другое, в особенности про то, что в ее молодость подобное считалось вызывающим тщеславием, и что негоже выставлять все напоказ. Естественно, пожилая мадам, скорее всего, забыла, как в ее юные годы уединялась в недрах лабиринта с прибывшим поручиком явно не для светской беседы и возвращалась, дай Бог, в целой ночной сорочке. В общем и целом, слова висели в воздухе, непроизнесенные, но осязаемые. Они не говорили прямо с ней. Не смотрели ей в глаза, точно опасались. Однако говорили рядом, нарочито громким шепотом, рассчитанным на то, чтобы быть услышанным. Их веера трепетали, прикрывая улыбки, в которых не было ни капли тепла, лишь змеиный склизкий холод. Их взгляды — быстрые, оценочные, режущие —тщетно скользили по Блум, норовясь ужалить побольнее и как можно ощутимее, измеряя, взвешивая каждую деталь на предмет соответствия неписаным законам их мира. Это был не просто шепот. Это был некий ритуал — старая как мир игра на подавление, где оружием служили намеки, лесть с двойным дном и холодная вежливость, обжигающая хуже открытой ненависти. И в центре этого бури стояла Блум — великолепная, ослепительная и абсолютно одна, с лицом, сохранявшим ледяное спокойствие, под которым клокотала знакомая, ярая буря. К слову, взгляды мужчин, скользившие по ней, были куда более откровенными и многослойными, чем ядовитый шепот дам. Это был не суд, а самый настоящий аукцион, где оценивали не только красоту, но и ее стоимость, выраженную в бархате и бриллиантах. Молодые мужчины и мужчины средних лет, которые уже за плечами имели несколько воинских повышений, по родственному блату либо своим усердным трудом, не столь важно, в расшитых золотом мундирах застывали с бокалами в руках, их взгляды, привыкшие оценивать дистанцию до противника, теперь с нескрываемым интересом измеряли изгибы ее стана. В их глазах читалось не только восхищение, но и азарт охотников, увидевших редкую, но определенно опасную добычу. Один из них, с дерзкой улыбкой и шрамом на щеке под левым глазом, пригладив свою небрежно уложенную кудрявую шевелюру пятерней, скалясь в ухмылке тонких шершавых губ, провожал ее долгим, оценивающим взглядом, в котором читался немой и безумно унизительный вопрос: «Чья?». Седые чиновники и богатые землевладельцы смотрели иначе. Их взгляды были тяжелы, как мешки, дополна наполненные грузным золотом — прагматичные, вычисляющие. Они шептались с соседями, оценивая не столько ее красоту, сколько стоимость наряда, вес бриллиантов и влияние Валтора, которое он так демонстративно на нее возложил. Для них она была еще одним весьма успешным активом графа, дорогим и желанным трофеем, который хотелось бы заполучить в свою коллекцию. Или вот, стоявший у стены иностранный дипломат, любитель интриг и заговоров, благодаря которым он искусно и сделал свою карьеру, в экзотическом и даже весьма нелепом и вычурном камзоле слегка приподнял бровь, его проницательные глаза сузились, отдаленно напоминая поросячьи. Во взгляде читался не столько восторг, сколько расчетливый интерес, а именно: какую роль играет эта ослепительная женщина в политической игре графа? И, что более важно, как ее можно использовать? Валтор же ничего не упускал. Он видел каждый взгляд, каждый намек на интерес, каждый жест. И его реакция была мгновенной и точечной. На дерзкого офицера Валтор бросил взгляд, от которого у того поблекла его пригаденькая улыбка, отчего-то так нравившаяся женщинам. Это был не просто взгляд соперника, как вы ошибочно могли подумать. Отнюдь нет. Слишком громкое и глупое слово в данной ситуации. Это был взгляд хозяина, с высоты своего положения, указывающего на место. Где-то там. Внизу. Валтор не стал ничего говорить, лишь легким движением руки поправил перчатку. И этого было достаточно, чтобы офицер поспешно отвернулся, внезапно заинтересовавшись содержимым своего бокала. На прагматичных дворян и крупнейших землевладельцев в Империи граф ответил иным оружием. Легкая, почти невидимая улыбка тронула его губы, когда он шагнул вперед, слегка заслонив Блум собой. Его жест говорил громче слов. К иным, менее дерзким взглядам мужчина отнесся снисходительно, даже с легким удовлетворением. Пусть все смотрят и восхищаются его выбором, его сокровищем. Ведь это лишь подчеркнет его собственный вкус и могущество. Однако, как бы то ни было, но взгляд дипломата заставил его внутренне напрячься. Здесь Валтор не стал утруждать себя излишней демонстрацией. Напротив, его собственный взгляд стал непроницаемым и острым как сталь. Он встретился глазами с дипломатом всего на доли секунды, и между ними пробежала молчаливая, мгновенная дуэль — обмен скрытыми угрозами и предупреждениями. Главным оружием графа была не ревность, а демонстрация абсолютного права и холодный расчет. Валтор не суетился, не пытался спрятать Блум от глаз. Напротив, он выставлял ее напоказ, как выставляют самый ценный экспонат в коллекции, но каждым своим жестом, каждым взглядом давал понять ее недосягаемость для других. Кроме него. Он не просто ревновал. Он правит ситуацией и даже в некоторой степени упивается ей, превращая мужское восхищение в дань своему могуществу, а их устремленные взгляды — в лишнее доказательство того, что он, как бы громко это ни звучало, однако, что является фактом, — хозяин и распорядитель не только этого бала, но и практически каждой души в этом зале. Он — выше статусом любого в этом зале, он — богаче и влиятельнее любого придворного в Империи. Он — один из приближенных в узком кругу Самодержавной Императрицы, в руках которого несметное влияние и возможность вершить судьбы людей. Карать и миловать. Однако со стороны Блум шла другая игра, невольным игроком которой она стала. К ядовитому шепоту в ее адрес примешивался иной, не менее приторно-сладкий и липкий звук — томные вздохи и восхищенные взгляды, заискивающие смешки с целью как бы ненавязчиво привлечь к себе внимание, и тонкая, еле уловимая мимика, едва граничащая с вульгарщиной, обращенные к светлейшему графу. Это создавало странную, двойную симфонию, где каждая нота, предназначенная Валтору, была немым уколом для Блум. Молодые фрейлины, не чураясь своего высокого статуса, закатывали глаза к потолку, искусно обмахиваясь веерами, чтобы привлечь его внимание, завлекая в свои сети не хуже сирен. — Ах, посмотрите, как его светлость великолепен сегодня! — воздыхала одна, нарочито громко, бросая на Блум колючий взгляд исподтишка. — Такой вкус, такое величие… Замужние дамы, давно освоившие искусство светского флирта, подносили к губам бокалы, их томные, затяжные взгляды говорили красноречивее слов. Одна статная герцогиня, проводя языком по верхней губе и бросая на Блум глаза, полные ядовитой жалости, что-то прошептала стоявшей рядом знакомой, пока та, как в предобморочном припадке обмахивалась веером из белого пера павлина. Даже пожилые дамы, чьи лучшие годы остались давно в прошлом, не упускали возможности уколоть. Графиня с лицом, напоминающим высохшее яблоко, обращаясь ко всем и ни к кому, говорила громко, много и надменно, совершенно не стыдясь и особо не тревожась по этому поводу, а главное, с полным и искренним чувством, что ей все должны. Однако из всего словесного потока в уши Блум, как зудящий рой пчел впилось следующее: — Вот и сейчас… Какой интересный ход. Выставить напоказ дорогую безделушку, чтобы отвлечь от настоящих игр. И все это было выплюнуто с показательной брезгливостью и чванством. Каждый вздох, восхищенный Валтором, был ударом по Блум. Каждый восторженный взгляд в его сторону содержал в себе презрительную усмешку в ее сторону. Их не просто сравнивали — их ставили на разные ступени: он — гениальный стратег, могущественный покровитель, она — всего лишь его прихоть, его ошибка, его слабость, которую ему любезно прощали, потому что он был Валтором. Лицо Блум кардинально изменилось. Рот ее медленно и с невероятным наслаждением широко растягивается, смакуя от каждой триумфальной секунды. Уголки губ взмываются вверх так довольно, по-кошачьи. А лукавый прищур хитрых горящих глаз явно не предвещал ничего хорошего. Роксана одна из тех, кто знает об этом не понаслышке. Она неосознанно замерла, прерывая очередную перепалку с Огроном, и замолчала, слегка нахмурившись. Однако не из чувства страха. Нет. Наоборот от трепещущего ее ожидания справедливости. Посреди бального кружева мир буквально сузился до одного человека, от которого сейчас нет спасения даже под покровительством Блум. Рокси не дура и вполне трезво оценивает ту весьма плачевную ситуацию, в которой они обе оказались почти что связанные по рукам и ногам. Казалось, он был везде. Везде был его терпкий запах, пронизывающий и наполняющий каждую клетку. Везде она чувствовала прикосновение его горячих рук. Ее улыбка, вымученная и идеальная, застыла на губах, будто фарфоровая. Внутри все сжалось в тугой, дрожащий комок, но ни один мускул на ее лице не дрогнул. Она была воплощением приветливости: кивала дамам в перьях, отвечала легкими шутками на комплименты мужчин, но ее взгляд, холодный и острый, как осколок льда, был прикован к нему. Огрон стоял рядом с полуулыбкой-полуухмылкой, его рука то и дело беспардонно опускалась на ее талию — тяжелая, властная, будто метка собственности. И каждый раз Рокси, не меняя выражения лица, с легким, почти небрежным движением, однако с вложенной в него весьма немалой и даже остервенелой силой, скидывала ее, словно отмахивалась от надоедливой мухи. Ее пальцы при этом не дрожали — они были холодны и точны. Когда кто-то из гостей восхищался щедростью "его светлейшества", указывая на ее платье цвета нежно-розового заката и бриллианты на шее и в сережках, она склоняла голову в наигранном почтении. Кроткая улыбка, вызубренная до автоматизма, играла на ее губах. Но в глубине глаз, таких же темно-фиалковых и холодных, как драгоценный камень, плескалась такая ярость, что едва не сбивало дыхание. Огрон наблюдал за этим с мрачным удовольствием. Его красная шевелюра пламенела под светом люстр, а взгляд, полный самодовольства, скользил по ней, будто проверяя — выдержит ли? Не треснет ли ее хрупкое спокойствие? Он наслаждался этой игрой — игрой в покорность, которую она отыгрывала с мастерством актрисы, но которую он читал как открытую книгу. Именно в этот момент Рокси поняла — такой тошноты она еще не знала. Это была не просто дурнота от духоты или вина. Это было ощущение ловушки, когда тебя подарили, украсили, выставили на показ — и требуют благодарности. Когда каждое прикосновение его руки жжет, как клеймо, а каждый бриллиант на шее давит, словно ошейник. Она поймала его взгляд — и на миг в ее улыбке мелькнуло что-то острое, дикое, почти звериное. Не вызов, нет. Скорее — обещание. Молчаливое и оттого еще более крепкое. И Огрон уловил это. Его ухмылка стала чуть шире, чуть наглее. Он принял этот взгляд как новую ставку в их увлекательной игре. А Рокси уже отвела глаза, снова превратившись в украшение на его руке — идеальное, молчаливое и смертельно ядовитое изнутри. Блум видит все. Как мучается Рокси. Как тяготит ее это общество, эти люди, рюши, кружева, поклоны и приторно-липкие слова этикета и наигранной вежливости. Как сжимаются ее пальцы, будто вцепившиеся в невидимый кинжал. Как темнеет ее взгляд, когда очередной придворный осыпает ее комплиментами, словно конфетти из сахара и яда. Как ее плечи напрягаются под тяжестью розового шелка и бриллиантов — настоящих цепей, скрытых под иллюзией роскоши. И тогда Блум все-таки почувствовала тот самый немой укол — не в спину. А прямо в грудь, туда, где обычно бьется сердце. Ей вдруг стало невыносимо тошно от самой себя. От собственной беспомощности. От горького осознания, что она не смогла уберечь Рокси, и теперь этот самодовольный мерзавец выставляет ее как редкую потерявшуюся драгоценную безделушку напоказ, которую повезло увидеть сливкам общества. Всего одного взгляда на Рокси хватило, чтобы спал дурманящий морок бала и разбилась идеальная сказочная призма. Трещина прошла по идеальной сказке, и окончательно осыпались ее позолоченные осколки. Исчезли ожившие портреты из сказочных книг, утонченные, манящие и сияющие. Ее взгляд, отточенный годами наблюдений за морскими течениями и сменами ветра, теперь видел сквозь позолоту. Под бархатом и кружевами проступали истинные черты этого общества — хищные, холодные, расчетливые. Вместо изящных дам — охотницы за статусом. Вместо галантных кавалеров — игроки, ставящие на кон чужие судьбы. Воздух, напоенный ароматами цветов и духов, теперь отдавал металлическим привкусом интриг и предательства. И она, наконец, поняла, можно даже сказать прочувствовала на собственной шкуре: этот бал — не праздник. Это поле боя, где сражаются не мечами, а намеками, где ранят не клинками, а презрением, и где единственная добыча — человеческие души. Иллюзия рассыпалась как гнилая ткань на трупе спустя века, обнажая правду — жестокую, неприкрытую, уродливую. Этот бал был не праздником, а пиром во время чумы, где изысканные яства на серебряных блюдах оттенялись голодом за стенами дворца, а звон хрустальных бокалов заглушал стоны тех, кто платил за эту роскошь своими жизнями. Контраст бил по сознанию, как удар абордажной сабли. Здесь — бархат, впитывающий свет тысяч свечей, бриллианты, холодно сверкающие на шеях дам, изысканные яства, которые подцепляют изящными вилками и потом выбрасывались псам и томные и зачастую пустые дискуссии о поэзии и искусстве. Там, буквально за стенами, — холщовые рубахи, не спасающие от зимнего ветра и смерти, кандалы, тускло поблескивающие на запястьях тех, кто добывал эти камни в темных шахтах, черствые корки хлеба, за которые убивают и молчаливая борьба за право просто жить. Ее взгляд, заостренный годами борьбой за выживание, в отражении золотых зеркал теперь видит не просто лицемерие. Он видит систему отлаженной несправедливости, где каждая душа — от спесивой герцогини до солдата у дверей — служила одной цели: поддерживать этот насквозь прогнивший порядок. Система, которая вызывает весьма грустную и ироничную ухмылку против воли от странного ощущения, но отчего-то кажущегося совершенно верным. Эта система на века, она была, есть и будет стойко существовать и разрастаться. И с каждым столетием все больше и больше. Да, безусловно, поменяются люди, мода, здания, иными словами сменятся декорации. Суть же останется прежней… Мерзко. Отвратительно. Вплоть до брезгливо подергивающейся верхней губы и сморщенного носа. Ее особенно поразила вплоть до глубокого насыщенного смеха, чуть не сорвавшегося с пухлых вишневых губ, дама в жемчугах — сначала показавшаяся воплощением грации, утонченности и верхом общества. Теперь Блум видела, как та томно опускала веки, обсуждая судьбу слуг, словно речь шла о смене обивки на диване. Ее хрупкие пальцы, украшенные перстнями, изящным жестом поправляли бриллиантовую брошь, в то время как губы произносили слова о повышении налога на свои земли для крестьян. О не-ет, она обсуждала не просто налоги. Она приговаривала к голодной смерти целые семьи легким движением веера, а затем с тем же выражением лица выбирала, какие конфеты попробовать. Ее хрупкие, белые ручки никогда не знали ни мозолей, ни грязи, ни слез отчаяния, которые она вызывала своими капризами. Пожилой граф с орденской лентой, сначала внушивший почтение своей величавой осанкой, теперь вызывал тошноту. Его пухлые, влажные губы причмокивали при виде молоденьких девушек, а глаза, заплывшие жиром, высчитывали их стоимость как на рынке рабов. Каждый его величественный кивок отдавал лицемерием, каждый благородный жест скрывал расчет. Старик смотрел на них не просто как на товар. Он покупал их будущее, их мечты, их тела, как покупал бы новую породистую лошадь — оценивая зубы, стать и покорность. Его орденская лента, полученная за "заслуги перед короной", была вышита нитями из слез и крови тех, кого он разорил и тем самым уничтожил. Молодые щеголи в своих камзолах были не просто пустышками. Они были потомственными паразитами, сосущими соки из земли и людей, которые на ней работали. Их "галантность" была лишь прикрытием цинизма, унаследованного с колыбели. Их изящные реверансы — пустой формальностью, поэтические комплименты — заученными фразами, а блестящие глаза отражали лишь интерес к размерам приданого или размера бюста в декольте. И все по одному и тому же сценарию. И самое чудовищное — всех все устраивало. Это был их естественный порядок вещей. Они глупо верят в свое право жить в роскоши, пока другие умирают в нищете. Они воспринимали это как данность, так же просто, как смену времен года. То, что прежде казалось изящными манерами, теперь предстало как тщательно отрепетированный спектакль. Улыбки дам, которые сначала напоминали ей нежные лепестки роз, оказались застывшими масками, за которыми скрывалась усталость от вечной погони за статусом. Смех, звонкий и переливчатый, теперь резал слух фальшивыми нотами — будто кто-то без конца перебирал струны расстроенной арфы. Блум смотрит с каменным покойным лицом, на котором не дергается ни единый мускул. Лишь почерневшие черные глаза впивались в лица, выворачивая каждую душу наизнанку и видя каждого насквозь. Их мысли, их чувства, их желания, пороки и грехи. Внезапно все это великолепие предстало перед ней как гигантский театр абсурда, где каждый играл роль, давно предписанную происхождением и богатством. Шепот за каждым веером в тонких изящных пальцах теперь слышался ей не как изящная светская беседа, а как ядовитый шелест змей в роскошном саду. И самое ужасное, что и взыграло в ней необузданную ярость, — она начала видеть себя среди них. Свое отражение в зеркалах теперь казалось ей не прекрасным преображением, а участием в этом мерзком спектакле. Каждый бриллиант на ее корсете жег кожу как клеймо, каждый жемчуг в волосах напоминал о слезах тех, кто платил за эту роскошь своей свободой и жизнью. И в голове сразу же всплыл образ сирен. Их истории и слезы каждой из них, что действительно так были похожи на жемчужинки… Тошнота подкатила к горлу, когда она осознала: эти люди не просто живут в роскоши — они пьют ее как вино, не задумываясь о цене. Специально или же по своей наивности и глупости. И когда Валтор приблизился с самодовольной улыбкой, его изящный поклон и предложенный бокал игристого вызвал у нее желание закричать сквозь дикий оскал, но вместо этого губы ее слащаво растянулись в приторной улыбке, что аж скулы задрожали. Потому что в его глазах Блум увидела не восхищение, а удовлетворение коллекционера, нашедшего редкий экспонат для своей коллекции. Она увидела не просто архитектора этой системы, а что было для нее намного хуже и стыдно до немого крика, — тюремщика, любующегося своим самым ценным заключенным. Его изящный поклон был позорным клеймом, а его восхищение — последним унижением. Тошнота переполнила ее, горькая и беспощадная. Она вдруг почувствовала на своей коже не просто ожог, а вес каждого бриллианта, будто это были каменные глыбы, под которыми были погребены жизни ее людей. Она слышала в шелесте своего платья не музыку, а скрежет кандалов, в которые ее заковали по ее же неосторожности. И наверное, Блум только сейчас в полной мере наконец осознала, насколько все-таки дорого ей обошлась ее ошибка. Ее излишняя самоуверенность. А сейчас, когда все пазлы сложились, обнажив картинку целиком, плечи ее незаметно задрожали от распирающего ее смеха. Глубокого. Дикого. Необузданного. Плавно граничащим с припадком безумца. Господи, насколько же она оказывается была слаба! Внутри разбушевался огонь, отражаясь снопом искр в черствых потемневших глазах. В голове ее возник один образ. Призрак — ее же отражение в соленой морской пучине: огненные вихри волос, нахально сдвинутая треуголка, вызывающий острый и наглый взор. Излишне самоуверенный, чересчур эмоциональный взгляд, в глубине которого бушевали эмоции. Именно они всегда были ее штурманом, ее ветром, что наполнял паруса. Сильнее доводов рассудка, ярче любого расчета. Ярость, страсть, ненависть — вот что давало ей силы. И это всегда работало. Эмоции, вот что двигает любым человеком, дает силы будь то любовь, острая страсть или жгучая ненависть. Так почему же все произошло так, как произошло? Согласитесь, мысли весьма странные, не то, что для Блум. Для грозы морей, для того самого безжалостного капитана пиратов, о ком не упоминается всуе или чье имя шептали со страхом, дабы не навлечь беду. Но сейчас этот рой мыслей с болезненным жужжанием бился о своды ее черепа. И мысли. Мысли. Мысли. От которых начинала раскалываться голова, которых было слишком много, но все они обрывочные, хаотичные, как яркие блики, метались в сознании, упрямо ведя к какой-то одной, главной мысли. Однако та постоянно ускользала, и картина никак не складывалась. Вот только… Вот только Блум впервые почувствовала сковавший ее пронзительный холод. Отвратительный. Мерзкий. Он медленно выползает из глубины как склизкая когтистая рука. Что так плавно, но с особой игривой жестокостью проводит изнутри по ребрам, оставляя за собой ледяную отметку, расползающуюся кристаллами льда все больше и больше, начиная от желудка, плавно идя по каждой косточке ребер, поднимаясь выше к легким, сковывая, отчего стало так трудно дышать. Затем хватая за горло ледяной костлявой рукой, безжалостно сдавливая, распространяясь по ключицам и плечам. А оттуда прямиком к вискам, впиваясь пальцами в череп ледяными тисками. И вдруг острая, жгучая тем самым мерзким холодом и оттого безумно неприятная мысль пронзает ее сознание, заставляя голубые глаза широко распахнуться. Она поняла, что проиграла бы при любом раскладе. Поражение было неизбежно. Однако… однако следом, как ядовитый побег, пророс другой, куда более жгучий вопрос и над которым Блум, признаться честно, задумалась, изрядно нахмурившись вплоть до глубокой морщинки меж бровей. Во-первых, почему все-таки она проиграла ту битву? Гордыня кричала, что это случайность, но разум глумился: нет. Это была не минутная ошибка, не простое стечение обстоятельств. К этому все шло плавно, постепенно и чересчур размеренно, причем настолько искусно, что осталось незамеченным самой Блум. И даже сейчас, когда, казалось бы, все ясно, картина остается незавершенной. Не хватает одной детали, последнего фрагмента мозаики. Что именно она упускает? Чего не видит? Вот только поток сознания, подобный шелковой, удушающей петле, уже увлек ее мысли в сторону, в темные и бесплодные дебри, и она с прискорбием понимала, что не в силах разорвать эту нить. А ведь на мгновение — о, всего на одно мимолетное мгновение! — она позволила себе обмануться, как последняя наивная дурочка. Первые минуты на балу действительно стали для нее погружением в сказку, какой она могла бы быть в детских мечтах. Золотое сияние канделябров, отражающееся в паркетных зеркалах, напоминало легенды о несметных сокровищах Эльдорадо. Хрустальные брызги люстр переливались словно брызги фонтанов в райских садах, которые обещают священники за праведную жизнь, а шелест шелковых юбок создавал музыку, похожую на шепот волшебных деревьев. Она, как завороженная, следила, как дамы порхают в облаках кружев, подобно диковинным бабочкам, а кавалеры в расшитых камзолах казались сошедшими со страниц старинных фолиантов принцами. Но постепенно магия начала рассеиваться, уступая место горькому пониманию, что сказки, к сожалению, бывают только в книгах. Реальность же такова, какой Блум знала ее всегда, хоть и позволила себе забыть об этом на мучительно долгие несколько минут. Веера в руках воздушных дам, прежде казавшиеся изящными безделушками, теперь напоминали изысканное оперение коллекционных птиц в позолоченных клетках. Искусственный, вычурный смех резал слух после вольного морского ветра. Даже воздух, густой и напоенный ароматами дорогих духов и воска, стал казаться удушающе спертым и чересчур тяжелым после свежего соленого бриза. И тогда острая, как клинок, мысль вонзилась в самое сердце. Она не просто впала в очарование, навеянное мороком. Она сама захотела поверить в эту чертову сказку! Хах! До чего же смешно! Вплоть до измученной самоироничной усмешки, в которой растянулись вишневые губы, спуская сдавленный смешок. Все верно. Она добровольно захотела обмануться и поверить в это. Поверить ему… Но почему? И все же отчасти Валтор добился чего хотел, с ужасом поняла для себя Блум. Неужели ей, грозе морей, вдруг захотелось… Любви? Новых чувств и ощущений, трепетного внимания от этого невыносимого мужчины? Безусловно ей льстило его одержимость, а его жажда сломить ее лишь распаляла ее собственное упрямство. Вот только увлекшись опасной игрой, она не заметила, как сама попала в силки. Как она дошла до этого? Как посмела?! Раньше она сама смеялась над глупыми и наивными мыслями Николь, что грезила о прекрасном принце-спасителе. И что теперь?.. Она сама завела себя в эту ловушку. А ведь раньше… Раньше…. Волна тоски по прежней жизни накрыла ее внезапно, сокрушительной тяжестью. Блум поймала себя на том, что вместо изящных па менуэта ее ноги ищут привычную качку палубы под ногами. Пальцы, сжимавшие хрустальную ножку бокала, непроизвольно пытались нащупать шершавую поверхность корабельного каната. А в звоне бальных каблуков ей слышался скрип снастей ее корабля, качающегося на волнах. Все это великолепие окончательно разбилось вдребезги, как выпавший из рук какого-то неловкого темноволосого мужчины хрустальный бокал с шампанским, предстало перед ней не напускным волшебным замком, а позолоченной тюрьмой, где даже воздух был куплен за деньги. И самое страшное — она поймала себя на мысли, что начинает понимать правила этой игры. Что ее дикая натура, которую Валтор так хочет укротить, начала находить общий язык с этой мишурой. Это осознание испугало ее больше, чем бездонная морская пучина. Теперь каждый вздох становился напоминанием о другом воздухе — соленом, резком, бесконечно свободном. Каждый смех — эхом другого смеха, грубого и искреннего, смеха ее команды. Каждый блеск драгоценностей — отблеском других сокровищ: неба, сливающегося с морем, и звезд, под которыми она была полноправной хозяйкой своей судьбы. В этот момент Блум осознала то, что начало согревать и сбрасывать холод мерзкой твари, наконец позволяя ей вдохнуть полной грудью. Можно приручить дикое животное, но нельзя заставить его полюбить, как бы пафосно и зазубрено вплоть до клейма это ни звучало, золотую клетку. Можно нарядить ИХ в шелка, но нельзя вытравить из ИХ души презрение к тем, кто не просто покупает, а продает свою свободу за золото. Одним резким движением Блум распахнула веер, начав судорожно обмахиваться. Ей стало нестерпимо жарко и тесно в этом зале. — Выпьешь? — вдруг раздается голос Валтора совсем рядом с ней, низкий, густой, с бархатистой хрипотцой, вырывая ее из пучины тягостных раздумий. Он стоял рядом, излучая уверенность победителя, его осанка была безупречна, а губы растянулись в ленивой, но хищной улыбке. Его тембр, обволакивающий и властный, словно физическое прикосновение, пробежал по коже Блум непрошенными мурашками. Он пьянит своим взглядом, своей близостью, всей своей подавляющей мужской сущностью, и в этом взгляде читается нескрываемое вожделение. Ему хотелось не просто сломить ее — он жаждал обладать каждой ее частицей, чувствовать ее дыхание, подчинить себе ее дикий нрав. Теперь ему мало одного ее тела. Он хочет заполучить все. А у Блум внутри все оборвалось и сжалось в тугой, болезненный комок. Особенно когда он так учтиво и даже, казалось бы, с заботой протягивает ей очередной полный хрустальный бокал. Его пальцы едва заметно коснулись ее кожи, и это мимолетное прикосновение обжигает, как расплавленное железо. Она вздыхает тяжело и протяжно. Закрывает глаза всего на мгновение, как будто ей действительно сделалось дурно, вот только распахивает уже змеиные. Взгляд ее снова меняется и становится таким раздражительным, брезгливым и надменным. Блум смотрит на Валтора исподлобья, сверкая горящими глазами, саркастически подняв бровь. — Из ваших рук я ничего принимать не буду. — Жестко. Твердо. С ярым вызовом. И хочется добавить что-то колкое, что-то обидное и задевающее, тем самым выразив все свое негодование и протест. Но вместо этого Блум всего лишь фыркает, вкладывая в этот красноречивый жест все вышеперечисленное. — Милая, — губы его хищно растягиваются в чувственной полуулыбке-полуухмылке, глаза, холодные и пронзительные, пробежались по ее фигуре с таким голодным и едва сдерживаемым восхищением, — неужели ты все еще злишься? Это дело давно минувших дней. — Валтор со снисхождением и долей умиления приподнял брови, а взгляд скользил по ней, словно пленяя каждую линию ее тела, но продолжал удерживать бокал в протянутой руке. — Хорошо, — вдруг плавно ведет он головой, демонстрируя грацию большого хищника, попутно ставя бокал на поднос мимо проходящей прислуге. Каждое его движение было наполнено скрытой силой и животной страстью, которую он едва сдерживал. — Давай посмотрим на это с другой стороны. Если бы этого не произошло, ты бы не была сейчас здесь. Верно… не была бы. Он ожидал смягчения, уступки, но Блум лишь отстроила еще более высокую и неприступную стену отчуждения. И это выводило его из себя, раскаляло кровь. Его пальцы непроизвольно сжались, и в кромке его зрачка на миг вспыхнул опасный огонь. Валтор хотел не просто ее покорности, он жаждал ее полного растворения в себе. — Будь так добра, сделай выражение лица попроще, — его голос приобрел привычные язвительные нотки, но под ними явственно читалось нетерпение и жгучее желание сломать ее сопротивление, прижать к себе и заставить забыть обо всем, кроме него. — А вы не смотрите на него. Ни один мускул не вздрогнул на ее безразличном лице. Блум стоит ровно, вцепившись белыми пальцами в этот треклятый веер мертвой хваткой. И такое привычное упрямство в твердых глазах продолжают с вызовом отвечать на его тяжелый, пожирающий взгляд. А Валтор ищет малейшую трещину, слабину, признак того, что его присутствие, его настойчивость хоть как-то на нее воздействуют. Не зря же он затеял весь этот блестящий маскарад — ее первый выход в свет? Она вошла в зал, как настоящая королева — ослепительная, в роскошнейшем платье, в бриллиантах, стоивших целое состояние… Или все напрасно? Валтор еще не может до конца понять. Блум носит подаренные им платья, идет с ним под руку, не пытается улизнуть, ведет себя достойно, не вызывающе — значит, смирилась. Это хорошо. Теперь она и впрямь походит на девушку благородных кровей. Вот только глаза как были стальными, так и остались. И выражение лица такое же безразличное, словно ее ничего не касается. Черт. Теперь же он определенно хочет одного — увидеть в ее глазах не холод, а огонь, пусть даже огонь ненависти, но обращенный на него. Его пальцы сжались сильнее на девичьей руке, а Валтору до боли хотелось по-настоящему ощутить ее кожу, не просто коснуться, а оставив свои следы, поддаваясь природным звериным инстинктам. Тяжкий вздох вырвался из его груди, и граф устало потер переносицу большим и указательным пальцами. Эта борьба его изматывала и одновременно заводила, разжигая в крови азарт охотника. Однако Валтор мыслит трезво, прекрасно осознавая, что сейчас вместо давления требуются сдержанность и терпение. И вдруг его охватило странное чувство — не просто сочувствие, а нечто большее, какое-то жгучее, почти болезненное желание оградить Блум от всего мира, который явно был ей чужд. Он видел, как она напряжена, и это лишь подогревало его страсть — он хотел быть тем, кто сможет дать ей и комфорт, и покой, но на своих условиях. — Скучаешь? — его пальцы мягко сжали ее локоть, и в этом жесте была не только власть и обжигающее, почти болезненное желание. Его голос звучал низко, с интимной, соблазняющей теплотой. — Может, развлечемся? — Не просто вопрос, а предложение, полное скрытого смысла и обещания страсти, которую он больше не может сдерживать. Блум насмешливо приподняла бровь, но не отстранилась. Ее молчание было красноречивее любых слов — оно было вызовом, который он сгорал от желания принять. А ей попусту интересно, что будет дальше. И такую возможность нельзя упускать. — Смотри, — всего в одно ловкое движение Валтор встал позади нее, его тело прижалось к ее спине с такой силой, что он почувствовал, как дрожь пробежала по его собственным рукам. Блум замерла, напряглась, как будто готовится к сильному рывку, но она не позволила себе дернуться. — Видишь того графа в зеленом? — он склонился над ней, и его губы почти коснулись ее кожи, обдавая горячим шепотом девичью шею, с наслаждением замечая на ней мурашки, отчего его губы плавно растянулись в самодовольной ухмылке. Ощущение страшной тайны двора, которая может разрушить далеко не одну жизнь, окутывает Блум вместе с жаром этого невыносимого и в то же время будоражащего мужчины. В который раз она благодарила про себя всех Богов за то, что кожа ее не пропускает стыдливого румянца на ее щеках. То, в каком весьма интимном положении они оказались, как она чувствует его горячую даже сквозь слои одежды ладонь, с чувством сжимающую ее талию, но весьма осторожно, как бы опасаясь спугнуть, как бархатный баритон щекочет шепотом мочку ее уха и основание шеи — все это едва не выбило Блум из колеи. Но она не сдастся. Не теперь. — Вчера, — наигранным заговорческим тоном продолжил Валтор, довольствуясь ее реакцией, — он проиграл в карты собственный фамильный замок… а сегодня уже объясняет жене, почему их герб теперь красуется на дверях борделя. — Блум фыркнула, едва сдерживая смешки. Однако отнюдь не от весьма пикантных подробностей личной жизни мужчины в зеленом бархатном кафтане с нежно-голубой лентой через плечо. Ей стало щекотно от томного шепота, да настолько, что хотелось прижать ухо к плечу. Боже, каких же усилий ей стоило сдержать мурашки! — А эта… — Валтор кивнул на даму в розовом, чье ожерелье стоило определенно больше, чем годовой доход ее мужа, и которая настолько яростно и даже в некоторой степени агрессивно размахивала веером, как красной тряпкой в попытках привлечь быка, ловко переводя внимание Блум в сторону, — говорят, она подменила фамильные бриллианты на стекло, а разницу потратила на молодого скрипача, который вдруг исчез после их… кхм, — как бы замялся он, будто подбирает слова помягче, — последнего, назовем это так, совместного времяпрепровождения. Блум и сама не заметила, как уголок ее губ непроизвольно взметнулся вверх, и теперь немного вздернут, как она склонила голову набок, изучающе сузив наполненные интересом лисьи глаза в хитром прищуре, отчего губы Валтора против воли растянулись в уверенной ухмылке, которую, если вовремя не удержать, расплывется в хищный оскал дикого зверя. Он давно понял, что с нетерпением ждет этот ее прищур, особенный наклон головы, слегка растянутые и вздернутые уголком губы… Губы… Он опять смотрит на ее губы… Граф стоял, затаив дыхание и чуть ли не облизываясь. — Надеюсь, он хотя бы сыграл ей перед бегством? — наигранно обеспокоено вскинула брови Блум, изо всех сил сдерживая тихий смешок на губах. — О, нет, — с довольной улыбкой протянул Валтор, а затем под стать ей наигранно приложил ребром ладони, чтобы его услышала только Блум. —Он забрал скрипку и… — тут он сделал театральную паузу, подогревая ее любопытство, — ее серебряные подвязки. И Блум тихо-тихо засмеялась, в то время как губы Валтора тронула легкая улыбка. Ах, какой у нее смех! Нет, не легкий, ни колокольчиками, как часто сравнивают девичий смех, и уж тем более не робкий или смущенный, как было «модно» по стандартам женской красоты и манерам, а настоящий, насыщенно-низковатый и глубокий, как и ее поразительный голос. Плевать на приличия, плевать на этикет. И пусть несколько дам фыркнули, за веерами пряча улыбки и накидываясь как голодные гиены на новую сплетню, а хмурый камергер улыбнулся, поправляя парик, натянутый на поредевшие седые волосы. Пусть смотрят, пусть поворачивают голову на этот искренний порыв без жеманства, без привычного кокетства. Пусть шепчутся, сплетничают, обсуждают. Блум все равно. И в этом вся она. Она делает, что хочет и никогда не строит из себя того, кем не является. Но и ему плевать на многие правила приличия. В этом они с Блум похожи, поэтому, мужские руки сильнее сжали девичий стан, крепче прижимая к себе. Осторожно, дабы не упустить удачный момент невинной близости, прикоснулся носом к щеке, ведет по скуле к виску. Он даже на мгновение позволил закрыть себе глаза и прикоснуться к нему губами, едва ощутимо скользнув по огненным волосам чуть выше ушка. — Боги, — протянула она с небывалым сожалением, почти смахивая слезу, но не удержалась и вновь засмеялась, давя смех глубоко в грудной клетке, кое-как не давая себе разразиться, развернувшись в его руках так, что Валтор едва успевает отпрянуть, — Вы ужасны. — Зато ты наконец смотришь на меня и смеешься, — прошептал он, наклонившись к ней еще ближе, и вдруг голос его потерял игривость. А затем мужчина ловко поймал ее руку, не грубо, но нежно, и задержал ее в своих изящных горячих даже сквозь материю перчаток пальцах. Он аккуратно повернул ее, нагнул светлую голову с длинными спадающими на лицо прядями и, не отрывая взгляд от широко распахнутых голубых глаз, поцеловал тыльную сторону мягкой ладони, задержавшись губами чуть дольше дозволенного. — А ради этого я разнесу весь двор к чертовой матери. Повисло молчание. Но непродолжительное, всего несколько секунд, однако которых хватило для осознания, что это уже не просто игра. — Значит… — хрипло начала было Блум, прочищая горло, — вот как вы охотитесь, — то ли со смущением, то ли с сожалением сказала она тихо и быстро добавила, — на балах. — Нет, — просто ответил он, мягко и аккуратно поглаживая большим пальцем тыльную сторону ладони, чувствуя, как она вновь вздрогнула, отчего губы его сами растянулись в теплой улыбке. — Это я просто развлекаюсь. Она еле сдерживается от шумного вздоха, спирающего дыхание. Что-то застревает, так и не слетев с приоткрытых пухлых губ. Взбесившиеся чувства завертелись внутри и стянулись тугим узлом, отдаваясь импульсом по всему телу. Озадаченность, ошеломление, неожиданность… Внезапные чувства одурманивающие, опьяняющие, от которых чуть ли не кружится голова, доставляющие неожиданный трепет и учащенное биение сердца, чувство внезапной радости и вместе с тем смущения… Все это накрывает Блум подобно быстрой и огромной бушующей волне. — А-а, — протянула она, пытаясь выдавить из себя хоть что-то, четко понимая, что молчать сейчас нельзя. Блум еще долго, как ей самой показалось, пребывала в состоянии некого изумления, а затем, лишь губы и только губы изогнулись в какой-то глупой изломленной линии, и как-то странно растянулись. — А этот? — Блум судорожно и почти беспардонно указала веером на статного мужчину с явными проблемами со спиной, ибо как еще объяснить его чрезмерную гусиную выправку с оттопыренным копчиком. Хотя, возможно, его так скрючило в обратную сторону от тяжести золотого ордена на груди. — Тот генерал? — вновь заговорчески протянул Валтор, приподнимая бровь. Его губы едва шевелятся, но глаза горят азартом. — Вчера он утопил один из своих торговых судов. Нарочно, чтобы не платить долги игроку из голландского посольства. — Гениально, — Блум притворно восхищенно взмахнула ресницами, вздернув брови домиком. А затем губы ее растянулись в улыбке, больше напоминающей хищный оскал. —Жаль, его жена не последовала примеру, — протянула она насыщенным глубоким голосом, не сводя глаз, наоборот смотрит прямо. Валтор аж дернулся от распаляющего его веселья, но вовремя сдержался. Жгучий интерес наполнил его жилы, в мозг прилила кровь, и вновь детский азарт стал приятной теплой и нетерпеливой волной окутывать его, накатывая все больше и больше. Ему даже показалось, что он вдруг услышал трепещущий в предвкушении стук своего сердца. Валтор смотрит на нее, и в его глазах горит огонь — смесь страсти, одержимости и той борьбы, что происходила внутри него. Борьбы между желанием взять все здесь и сейчас и необходимостью ждать, завоевать, приручить. И эта борьба делала его взгляд еще более темным, еще более опасным и манящим. И Блум уже хотела что-то сказать, что-то предъявить, или же возмутиться и съязвить, поддеть, дабы привести себя в чувство и протрезветь от окутавшего ее оцепенения и чего-то совершенно странного, приторного и неправильного, что вспыхнуло внутри нее под пронзительным мужским взглядом. Нет, не привычным уже раздевающим, распаляющим и соблазняющим. На этот раз в этом взгляде было что-то еще, что, признаться честно, повергло Блум в откровенное смятение и отчего перехватило дыхание. Это было иное — пугающее, сбивающее с толку. Внутри все сжалось, дыхание перехватило, а в ушах зазвенело от бешеного ритма сердца. Что-то меняется. Что-то важное. И оба, чувствуя это кожей, отчаянно отнекивались в душе. Словно уловив ее мимолетный порыв отстраниться, Валтор резко притянул ее ближе, его взгляд скользнул куда-то поверх ее головы. На губах застыла насмешливая ухмылка, а ладонь, твердая и властная, впилась в ее талию, вторая же сомкнулась на ее тонких пальцах. Он смотрит ей в глаза, не отрываясь. И не позволяя оторваться ей. А дальше произошло то, чего Блум не ожидала от слова совсем. Не отрываясь от широко распахнутых голубых глаз, медленно, и даже интимно Валтор вновь поднес ее ладонь к своим губам. Вот только в этот раз его поцелуй был иным. Он не коснулся кожи мимолетным касанием, а принялся неспешно, с наслаждением исследовать каждый ее пальчик. Медленно, тягуче, и очень нежно, специально задерживаясь на подушечке указательного как в проявлении невинной и в то же время самой порочной ласки как у страстных любовников после совместно проведенной ночи. — Мой дорогой граф! — вдруг визгом раздалось почти над самым ухом. И вот тут Блум по-настоящему вздрогнула, поспешно одергивая свою руку как от огня, как будто ее застукали за чем-то чрезмерно срамным и непристойным, когда рядом с ней пронеслось нечто похожее на пушистое розовое облако. Однако Валтор среагировал быстрее, не позволив ее руке выскользнуть из его, сжал сильнее, удерживая подле себя. Челюсти его напряглись, желваки забегали по лицу, лоб взволновала глубокая морщина меж нахмурившихся бровей. А ледяные глаза пристально всматриваются в распахнутые голубые, удерживают, заставляют смотреть в чарующий манящий омут, словно он и не заметил это писклявое безобразие, и более того принуждает и Блум к подобному. Однако момент был безвозвратно потерян. Блум четко дала это понять, отвернувшись на источник того самого визга, коим была графиня Виолетта фон Швайценберг. Ну точно ожившая фарфоровая статуэтка! Миловидное создание в самом очаровательном возрасте, который любят все мужчины. Ее щеки украшал прекрасный кукольно-детский румянец, а курносый носик придавал личику наивное выражение. Блондинистые локоны ее от природы кудрявые, уложенные в высокую прическу с бриллиантовыми каплями, можно сравнить с цветом чистейших солнечных бликов на водной глади, а губы ее нежно-розовые, точь-в-точь как шелковый бантик на ее же собственном платье. И все это ангельское великолепие венчали огромные глаза цвета дождевой тучи, которые, увы, а может быть и к счастью, казались абсолютно свободными от какой-либо мысли. Впрочем, этот мелкий изъян можно с легкостью простить, особенно когда графиня поднимает тонкие светлые бровки домиком и с наивным изумлением хлопает шелковистыми ресницами, попутно приоткрывая ротик в немом удивлении или восхищении. Картина выходила настолько слащавой и приторной, что могла запросто соперничать с амбре ее духов — удушающим парфюмом, от сладкой тяжести которого по некой случайности невольно может начать мутить. — Графиня, — учтиво склонив голову, все же произнес Валтор, вдруг растянувшись в очаровательной улыбке. Но руку не отпустил. Наоборот, пальцы впились в девичью кожу с новой силой, не позволяя Блум отступить от себя ни на шаг. Это, впрочем, ни капли не смутило розовое безобразие, как в мыслях окрестила ее Блум, еле сдерживая смешок. Более того, девушка, казалось, даже не заметила ее присутствия, словно Блум была всего лишь игрой теней на стене, набрала в легкие побольше воздуха в легкие, как птичка перед первой утренней отдающейся барабаном в ушах трелью. И началась беседа, суть которой осталась неизвестной. Тут непременно стоит отметить, что бывают такие леди, обаяние которых тает под чарами их собственного голоса. Ты уже не можешь думать ни о густых ресницах, ни о больших щенячьих глазах и розовом румянце, и уж тем более ни о призывно поджатых розовых губах, а молишь Господа лишь о том, чтобы эти самые очаровательные уста больше никогда не открывались. В какой-то момент это словарное извержение, уже успевшее бессвязно коснуться десятка тем, стало не просто утомлять — оно начало раздражать до скрежета зубов. Особенно, если учесть тот факт, что Валтор, судя по всему, явно не собирался страдать в одиночестве, продолжая накрепко удерживать Блум в плену. От безысходности и безвыходности ситуации, она, тяжело вздохнув, но не смирившись, тянула с серебряного подноса, который ей так учтиво предлагал молодой человек, напоминающий мраморную статую, очередной бокал игристого. Валтор медленно приподнял бровь, его взгляд скользнул с Виолетты на Блум — безмолвный вопрос витал в воздухе. Но Блум уже отчужденно отвернулась, поднося хрустальный бокал к губам, как будто ее это никоим образом не касается. Однако вино оказалось на удивление горьким. — О, граф, вы слышали? Герцогиня вчера уехала с бала одна!.. — Виолетта снизила голос до драматического шепота, как бы пытаясь завлечь в свою историю, попутно вцепившись в его рукав, и даже привставая на носочки. И графиню было не остановить. Она то повышала тон голоса до визга, то наоборот понижала тональность, переходя до шепота. И все это подкреплялось кокетливым подхихикиванием, в то время как тонкие пальчики проходились по рукаву кафтана то вверх, то вниз, поглаживая, сжимая, вырисовывая узоры и изгаляясь иными способами. — Это навело меня на великую мысль… — да неужели, усмехнулась про себя Блум, делая очередной глоток спиртного. Чтобы ее голова не пухла, Блум приняла для себя единственное верное решение, а именно — переключиться на вино, попутно продолжая изучать глазами бальный зал и их гостей. Все же с дамами она почти не пересекалась глазами. Не по своей воле. Они попусту прятали лукавые насмешки за веерами или же вовсе отворачивались, задорно посмеиваясь, что служило ярким подтверждением того, что ее явно обсуждают. Ну и пусть. Ничего интересного. А вот с мужчинами все было куда разнообразнее. Ее буквально пожирали глазами, что Блум сначала возмутило вплоть до скрежета зубов. Однако потом, немного поразмыслив и придя к выводу, что она просто помрет тут со скуки и головной боли, провоцируемой этим розовым облаком, тоже решила увлечься в этой странной игре в гляделки. Смешно, но, насмотревшись на "приличных и благородных" дам, которые совсем как оказалось таковыми не являются (ибо то, насколько откровенно они играли в те самые гляделки, даже в самой Блум пробудило нечто схожее с робким смущением и жгучим вожделением), она, сдерживая смех изо всех сил, успела пофлиртовать аж с несколькими графами, двумя виконтами и военными. Однако и это ей вскоре наскучило. — А не все ли мы в жизни — одинокие кареты с задернутыми шторами? Каждый мчится в свою сторону, и никто не знает, куда… Хотя, — о Боги, а она все продолжает трещать, не удержавшись, Блум закатила глаза, ставя на поднос опустевший бокал. А Валтор все стоит и слушает ее с очаровательной улыбкой на губах и даже что-то отвечает ей. Неужели ему это приходится по вкусу? Тут Блум не удержалась и все-таки раздраженно фыркнула, вновь попытавшись выдернуть свою руку из цепкой мужской хватки. Но Валтор, казалось, был настолько увлечен беседой, что даже не шевельнулся. Надо же, вдруг отчего-то слишком остро промелькнуло в голове Блум, оказывается он умеет быть весьма галантным и даже очаровательно приветливым. Отвратительное зрелище. — Возможно, все проще. Мой кучер, например, всегда сворачивает туда, где пахнет свежими булками. Так что, возможно, вся наша судьба — это всего лишь вопрос правильной выпечки. Графиня легонько коснулась кончиками пальцев его рукава, словно поправляя несуществующую пылинку. Поразительно! Эти двое милуются, в то время как Блум просто умирает от скуки! Еще и рука, зараза, начала затекать… — Вы сегодня выглядите таким… значительным, граф. Прямо как герой из романа, который я читаю. Тот, знаете ли, спасает принцесс от скуки, — она игриво прикрыла ресницы, а затем снова распахнула их. — Мне кажется, вы могли бы спасти любую девушку. Даже от самой ужасной напасти — например, — тут, она вдруг подалась вперед, запрокидывая к нему голову, — от недостатка внимания. Она наклонилась еще ближе, буквально трясь своим декольте о его руку, обвив ее, как виноградная лоза, и удушливый аромат ее духов стал почти осязаемым, да настолько, что Блум непроизвольно поморщилась, правда всего на доли секунды. — Я, например, чувствую себя сегодня так одиноко… — голос ее вновь опустился до интимного шепота, вот только звучало это уж точно не соблазняюще или как-то будоражащее. Больше походило на жалобный скулеж щенка или же течной суки перед самцом. — Будто я та самая канарейка, о которой говорила, в самой красивой, но такой пустой клетке. Не найдется ли в вашем расписании минутки, чтобы скрасить мое одиночество? И тут то, что начинало закипать в Блум еще с самого началом появления этой прожженной девицы, которая изо всех сил старается изобразить из себя святую и наивную глупышку, начинает раскаленной лавой заполнять ее вены, смешиваясь с кровью, истошно бурля как жерло вулкана. Блум сразу прочитала все в ее глазах. В ее повадках, жестах. Да, несомненно, Виолетта не утруждала себя мыслями, но она определенно отдает отчет своим действиям и четко знает, чего хочет. А ее намеренное обращение Блум в тень лишь это подтверждает. Но тут она зашла слишком далеко. Гордость. Была задета ее гордость и самолюбие! То, что всегда было ее верным щитом и панцирем, вдруг звонко зазвенело, будто хрустальный кубок, о который провели ножом. Ее поставили на одну доску с пустотой, с воздухом — и это было оскорбление, на которое она не могла не ответить. Позволить кому-либо обращаться с собой как с ничтожеством? Этого Блум не допускала никогда. Пусть эта дурочка преследует свои жалкие цели, пусть так отчаянно жаждет мужского внимания, что готова на любые унижения — Блум не испытывала к ней ни капли жалости. У каждого свой выбор. Вот только Виолетта в своем перешла всевозможные границы в попытках вступить с Блум в до ужаса нелепую и глупую схватку причем, что еще смешнее, в одностороннем порядке. И самым последним фитилем, поджигающим порох ее терпения, был Валтор с его обольстительными улыбками и игривыми репликами, что он адресовал глупой девице, но по-прежнему продолжал крепко держать ее руку. Он принуждал Блум стоять здесь, безмолвной и неподвижной, заставляя впитывать каждый унизительный момент. Она была вещью в этой игре, молчаливым трофеем, которым он демонстрировал и свое превосходство, и ее истинное, отведенное им место. И от этой мысли внутри все сжималось в тугой, болезненный комок. Глаза мигом очерствели, охладели, брови свелись к переносице, изрядно морщиня лоб, сморщился нос, а верхняя губа слегка дрогнула вверх, слегка щерясь. Подбородок ее немного, но гордо вздернут, а веки прикрывают почерневшие глаза. И если честно, прямо сейчас, внимательно наблюдая и изучая каждый мимолетный жест, Валтор залюбовался ей. — О, mon cher comte! — визжала Виолетта, нарочито коверкая французский, беспардонно обжигая дыханием его щеку. — Вы просто обязаны посмотреть, какие чудные цветы в оранжерее! Блум, со спокойным выражением лица и милой улыбкой, медленно подняла бокал, пригубила вино, затем резко поставила его на поднос проходящего слуги, от чего бедолага покачнулся, явно не ожидавший подобной резкости. Хрустальный звон едва не разбившегося бокала прерывает затянувшийся словесный поток, принуждая замолчать и вздрогнуть. И произносит так плавно, да с такой сладкой улыбкой, что ком застревает в горле: — Какая прелесть, —голос ее глубокий, насыщенный лился, как разогретый мед, но глаза остались черствыми. — Вы наконец-то нашли достойную собеседницу. По уму, — особенно выделила Блум это слово, а затем губы ее растянулись в очаровательно-приторной улыбке, особенно когда всего одним ловким кошачьим движением, однако слишком резким, да настолько, что Валтор не успел среагировать и удержать ее, — разумеется. Блум стоит с гордой величественной осанкой. Запрокинутая набок голова, нежные руки, изящно, но жестко держащие веер. И оскал, который улавливается в приподнятых уголках широко изогнутых губ. А глаза черные-черные, где по кромке горящего адским пламенем зрачка пляшут черти. — Comment osez-vous?! — замерла Виолетта, отчего-то чувствуя, как по ее спине пробежались неприятные мурашки. — О, моя дорогая, — со смешком произнес Валтор и даже по-прежнему с приветливой улыбкой, изо всех сил стараясь, чтобы его выражение лица вышло не слишком зверским, — если бы ты проводила меньше времени с картами и шпагами, возможно, и твои беседы стали бы… увлекательнее. — Неужели? — спросила Блум, и рассмеялась низким голосом, да так, что брови подпрыгнули вверх. А затем добавила, четко выделяя каждое слово, но с приподнятыми уголками губ, подавшись ближе к нему, по-змеиному плавно ведя головой. — Если бы я хотела скучных утех, я бы действительно обратилась к вам. Повеяло невероятной мощью и угрозой. Казалось, воздух наполнился тяжелым металлом. Упрямые голубые глаза встретились с такими же твердыми ледяными. Воздух вокруг этих двоих распалился настолько, что, кажется, можно увидеть искры. Графиня Виолетта ало вспыхнула, ее веер дрогнул, а блондинистые локоны заметались, как испуганные птицы. Валтор еле удерживал напускное спокойствие, однако Блум хорошо видела, как перекатываются желваки по его лицу. Спокойствие и контроль мужчины исчезали, и в и тоге от них не осталось ни следа, и за пару секунд в его глазах загорелась ярость, а губы сжались в плотную линию. Ощущение бешеного триумфа плотной пеленой покрывает неестественные яркие глаза. Она довольна. Вот только в следующий миг его глаза вновь стали спокойными с привычным для Блум блеском. И легкая улыбка едва мелькнула на губах мужчины: — Графиня, — отныне, Валтор не обращался к Блум, уделяя все внимание Виолетте. Его голос тек плавно и размеренно, вот только глаза по-прежнему метали молнии ярости, — не утруждайте себя. Это просто… морская грубость. — Морская грубость? — повторив, попутно вскинув брови домиком, чуть ли не в голос рассмеялась Блум, лишь испуская глубокие смешки с губ, уголок которых слегка приподнялся. — О, не-ет, граф, — протянула она прямо ему в лицо, не боясь опасно поблескивающих глаз и шагнула вперед, — я могу быть куда грубее. — Насмешливый голос ее резко понизился на несколько тонов с ярким оттенком угрозы, теперь абсолютно диссонируя с ее внешним видом, с шелковым пышным платьем, рюшами и сверкающими бриллиантами. Стал более низким, более глубоким и насыщенным, спокойным и в то же время с устрашающе-серьезными нотками. — Довольно, — прорычал Валтор, в порыве поддавшись к ней еще ближе. Стиснутые челюсти, встревоженный крупными морщинами лоб, сморщенный нос и подрагивающая в оскале верхняя губа, а его и без того низкий и глубокий голос жутко прозвучал еще ниже, от чего обычно у людей всегда пробегают табуном мурашки по спине. Блум не дрогнула, лишь гордо приподняла подбородок, наоборот лицо ее было покойно, не дрогнул ни единый мускул, а губы растягивались по-змеиному плавно: — Вы начали первым, — сузила она глаза, смеясь ими громче голоса. — Хотя, — насмешливо протянула она, не скрывая пренебрежения в голосе и на мгновение нос ее брезгливо сморщился, — граф, это так по-мужски. Осыпать одну медовыми речами, в то время как ваши пальцы выводят тайные узоры на коже другой, — тут она для пущей убедительности и даже уж больно по-теотральному наигранно покачала головой, как бы подкрепляя свое разочарование, но в следующее мгновение добавляет уже с привычной уверенной и самодовольной ухмылкой, едва сдерживая смех. — А знаете, — вдруг брови ее высоко взмылись вверх, будто ее осенила гениальная идея, — почему бы вам не пригласить графиню на танец? Я думаю, она вам не откажет. Тут Виолетта едва не хрюкнула от удовольствия. Вся подобралась, встрепенулась, словно птичка, уловившая долгожданное зернышко. Ее лицо озарила торжествующая улыбка, а тонкие пальчики сразу же впились в рукав Валтора, будто цепкий плющ. Ей явно нравился этот поворот событий. Блум стоит с гордо выпрямленной осанкой победителя и с величественным спокойствием, Валтор же сжимает кулаки до побеления костяшек, скрытых под благородной тканью перчаток, и челюсти до скрежета. Слова Блум повисли в воздухе, острые и отточенные, как лезвие. На мгновение тишина воцарилось поглощающая, даже удушливая, в которой, казалось, было слышно, как трепещут от возбуждения и нетерпения ресницы Виолетты. В ту же секунду тончайшая нить терпения графа, уже давно натянутая до предела, дрогнула, готовая лопнуть, как мыльный пузырь. Воздуха ему катастрофически не хватало. Он задыхался от переполнявшего его гнева. А это безразличное выражение лица, словно он, генерал-адмирал, надоедливая зудящая мошка, от которой так и хочется отмахнуться, подливало только масла в и без того бушующее пламя. Кровь пульсировала в висках, отбивая глухой, первобытный ритм. В его глазах, еще секунду назад бывших ледяными, вспыхнул опасный, но такой предсказуемый огонь. Уголок его рта дрогнул в едва уловимой, однако не менее вызывающей усмешке. Но вдруг волна гнева сходит также неожиданно, как и появилась. Кулаки разжимаются. Лицо в покое расслабляется. А брови искажаются в непринужденном изгибе. Грудная клетка медленно и высоко вздымается от глубокого вдоха. Кадык его дергается спокойно, без надрыва, широкая спина как будто расправляется, становясь еще шире и массивнее, руки сцеплены сзади в замок. Валтор давит на нее всей тяжестью своей неистовой ярости. Блум же отвечала ему взглядом, отвердевшим, как полированный агат. Подбородок ее уверенно и, возможно, даже с вызовом вздернут к его лицу, отчего веки ее слегка опущены и с пушистыми ресницами обрезают глаз наполовину. Однако лоб ее расслаблен, брови тоже спокойно лежат на покойном лице. Челюсти сжаты, а губы по-прежнему пухлые. Блум прекрасно осознает, что граф впал в зверство по ее милости. Вот только догадывается ли он, какая буря бушует в ее душе? О, да. Прекрасно знает. Ведь с самого начала Валтор делал для этого все. Выводил так тонко, так филигранно… Хотел разжечь в ней эмоции? Что ж, у него это прекрасно получилось. Вот только это не оправдание его поведению. Унизительному. Низкому. Омерзительному. Так чем же теперь граф не доволен? Ах, конечно… Он не доволен тем, как Блум дала ему отпор, перестав играть по его точно прописанному плану и сценарию. В особенности тем, что начала даже подыгрывать в какой-то момент, столь же изящно, сколь и неожиданно перевернув все с ног на голову. Да, он хотел заставить ее ревновать, полностью признавая свое поражение, растворившись в нем, испытывать те постыдные эмоции, которые Блум сама всегда презирала и смеялась над глупыми людьми, которых они тревожат. Жаждал! А получил ли? И, если честно, у Блум подкатывает к горлу яростный, застилающий и щипящий чуть ли не до горячих слез ком обиды. Да такой, что дышать становится трудно. До шипения и бурления внутри неудержимой желчи и яда. До искусанной в кровь губы и стиснутых челюстей. До трясучки. Но стоит она перед ним с такой привычной и в какой-то степени уже естественной для себя гордой и величественной осанкой победителя. Смотрит на него свысока, слегка вздернув свой подбородок, крепко стиснув от нахлынувшей обиды зубы, и губы сами кривятся в неудержимой улыбке, плавно граничащей с оскалом. — Милая графиня, — после непродолжительного и даже еле уловимого молчания вдруг начал Валтор, обращаясь к Виолетте, что сейчас смотрела на него, как бродячий щенок на прилавок с отборной говядиной, в то время как мужской взгляд, точно когти ястреба при охоте, впиваются в дикие лисьи глаза, по кромке которых беснуются черти. Голос его моментально приобрел нарочито-сладостные нотки. А потом мужские губы мягко и плавно растянулись. Валтор намеренно подался вперед ровно настолько, чтобы это не осталось без внимания взгляда железных глаз, — как я мог устоять перед таким очарованием? Особенно когда сама судьба так кстати подсказывает мне эту мысль. В пол-оборота Валтор развернулся к Виолетте, при этом одним плечом по-прежнему оставаясь подле Блум, и с театральным изяществом и даже нежным трепетом, будто боясь поранить, поднял руку графини для поцелуя. Но не прикасаясь к перчаткам — его губы замерли в сантиметре от дорогой ткани, в немом, дразнящем жесте, адресованный явно не сияющей от счастья Виолетте. Мужские руки с неприличной фамильярностью впились в талию девушки, прижимая ее с такой силой, что казалось, еще немного и, сплющившись, ее грудь вывалится из декольте. И все это выглядит так грязно, дешево и безвкусно, как в портовом борделе. — Ваше присутствие на балу — единственная причина, по которой я еще не покинул этот вечер, — жарко и томно произнес Валтор на грани шепота, почти прикасаясь своими губам к удивленно распахнутым женским. Его пальцы сжали руку Виолетты с такой силой, что та судорожно вздохнула от томительного ожидания и восторга. Признаться честно, Блум на секунду растерялась, высоко вскинув брови домиком и широко распахнув глаза. Каков наглец! Затем слегка дергает коротким движением головы подбородком в сторону, и левый уголок ее рта резво взлетает слишком высоко и сразу же немного припускается до привычного состояния. Смешок вырывается с растянутых губ. А она готова рассмеяться в голос! Но всего лишь хмыкает вперемешку со смешком и громким выдохом. Ей это кажется до тошноты отвратным и лицемерным. Не желая отныне оставаться зрителем и одним из действующих лиц этого циркового представления, Блум резким движением развернулась на каблуках с почти черными глазами и сужеными зрачками, налитыми чем-то непонятным и страшным, и твердо направилась в сторону двери. Челюсти сомкнулись сами по себе с невообразимой силой и ожесточенностью, губы изогнулись в жутком непонятном оскале. А лицо исказилось жуткой гримасой. И Валтор знает, что взгляд ее сейчас, как у Медузы Горгоны: испепелит все и всех на своем пути. Ей дико. Ей непонятно. Ей омерзительно. Карнавал упырей, ей Богу! Воздух. Ей срочно нужен свежий воздух, чтобы вытравить этот удушающий запах спертой ванили из носа! Каждый ее шаг жесткий, твердый. Цокот собственных каблуков настолько показался Блум громким, что чуть ли не перекрывает иные звуки, эхом отдаляясь от стен. На самом же деле он растворился в множестве других. Шум и гам с новой силой отталкиваются от стен этого осточертевшего зала. Высокие потолки, величественные колонны и статуи. Все это уже совсем не вдохновляет. Шаги отдаются глубокой рябью, утопая в паркете, что делало их уж больно гордыми и устрашающими. Но все это не важно. Сейчас совсем ничего неважно и не имеет ни малейшего значения. Единственное желание — поскорее дойти до веранды и, сделав глубокий вдох, раствориться в сумеречном спокойствии и провести так весь оставшийся вечер. Блум не оборачивается. Однако знает, буквально чувствует каждой клеточкой своего тела, как спину, точно раскаленные иглы, прожигают насквозь горячей яростью. Этот взгляд — тяжелый, прицельный, напитанный диким гневом, — шел из самой глубины бального зала. Он неотрывно преследовал ее, впиваясь в спину, словно когти хищника, и от этого незримого давления ее собственная ярость закипала с новой силой, заставляя учащать шаг, едва не срываясь в бегство. Но спину она держит ровно и гордо, безупречно расправив плечи. Даже когда этот чертов подол платья путался и цеплялся за ноги. Пока, наконец, не зашипев как змея, она с ярым остервенением не подобрала его, сжав в кулаке шелк, точно чужое горло. И Блум идет вперед, рассекая бесконечную, густеющую на глазах толпу. Будто сама судьба с ехидной насмешкой и ради проверки на прочность бросает ей вызов, заставляя пробираться сквозь стену из кружев, бархата и напудренных париков, что с каждой секундой становилась все плотнее и неприступнее. Живая, дышащая изгородь, насильно удерживавшая ее в этом аду. И в тот миг, когда проход, казалось, вот-вот закроется окончательно, в ее голове вспыхнула яркой искрой мысль о том, что, если она сейчас не вырвется отсюда — она проиграет. Навсегда. Последний шаг, отчаянный бросок — и вдруг она не столкнулась с очередным бархатным кафтаном, а ощутила на лице долгожданную прохладу. Не просто отсутствие духоты, а живое, почти осязаемое прикосновение ветра. У нее же ощущение, будто она смогла наконец вынырнуть из-под толщи водной глади и теперь жадно захватывает воздух. Грудная клетка ходит ходуном то увеличиваясь, то рвано опускаясь, стараясь вернуть баланс кислорода. Он обвил ее разгоряченные щеки, словно шелковый платок, и ворвался в легкие, неся с собой ароматы сумеречного сада — влажной земли, ночных фиалок и едва уловимой горьковатой свежести пруда.