Pale Brown Eyes

Азирафаэль проснулся в приподнятом настроении. Хоть было ещё рано, солнце уже вовсю освещало золотые кресты на самой вершине церкви так, что на них было больно смотреть. Пели птицы, и мир потихоньку стряхивал с себя ночное оцепенение и заботливо прятал в карман горизонта последние звёзды. Прекрасное настроение Азирафаэля длилось ровно 58 секунд, до того момента, как он вспомнил, что произошло вчера. Руки покрылись мелкими мурашками, поползшими по спине и забравшимися под воротник, предательски раззадоривая страх. Медленно встав с кровати, словно боясь, что дверь распахнётся и сама Смерть явится за ним, священник подошёл к пальто, висевшему на крючке. Мгновение - и в руках оказалась листовка с упитанным чернильным змеем, обвившимся вокруг яблока. Азирафаэль сразу вспомнил отрывок из Библии об Эдеме и поморщился. Всё это начинало нравится ему меньше и меньше с каждой деталью. Кроме изображения змея, на листовке было лишь название группы, напечатанное неизвестным шрифтом, похожим на росчерки пера, и расписание концертов на март. Мозг Азирафаэля пронзило грызущее тревожное чувство. Он ещё раз повертел листовку, но имени солиста так и не нашёл. Сердце прыгало в грудной клетке так, будто готовилось к забегу с препятствиями. Хотя это было не так уж далеко от истины. Препятствия были обеспечены. От внезапно накатившей слабости священник опустился обратно на кровать. Ему не давала покоя его догадка, его случайная мысль, теперь окончательно засевшая в голове. Что, если это он? Тот парень. Азирафаэль запомнил его внешность слишком хорошо, и она подозрительно сильно сходилась с лицом солиста. Или всё, или ничего; или он, или нет, - другого здесь не дано и быть не может. Это уравнение решалось только двумя путями, один из которых грозил свести Азирафаэля с ума. Ему ничего не оставалось, как запланировать посещение второго концерта завтра вечером. Весь этот и последующий день, выполняя свои обязанности, священник не мог выкинуть из головы сомнения и перестать волноваться. Он чуть было не перепутал свечи "за здравие" и "за упокой", едва не налил слишком много ладана в кадило и на вечерней молитве даже позабыл часть слов, чего с ним никогда ранее не случалось, заслужив строгое замечание от иерея Гавриила. Это заставило настроение Азирафаэля бесповоротно пасть, словно ангела, уличённого в грехе. Поэтому, вновь облачаясь в ранее привычную одежду перед концертом, он мечтал лишь о том, чтобы поскорее вернуться под защитные своды церкви.

***

Терпеливо дождавшись финала концерта, Азирафаэль подождал, пока цепочки людей выползут из здания, а затем подошёл к рыжеволосому парню, убирающему электрогитару в чехол. Священник нервно прочистил горло. Он боялся, дьявольски боялся этого вопроса, его руки вспотели, шея под галстуком покрылась испариной. Количество кислорода словно резко сократилось, а метры, разделяющие Азирафаэля и солиста, стали убийственными. Священник набрал в грудь воздуха и выпалил: - Уважаемый, могу я узнать ваше имя? Во взгляде певца появились весёлые искорки. - А Вы, я вижу, всё-таки решили порадовать нас своим присутствием, уважаемый, - не без доли сарказма повторил обращение солист. - Значит ли это, что моя музыка улучшилась за два дня? Азирафаэль терпеливо ждал, как ждёт казни обречённый на смерть. Однако какое-то щекочущее чувство внутри оценило непринуждённую манеру разговора, тёмные очки, почти никогда не покидавшие носа вокалиста, туфли из змеиной кожи и тонкий аромат парфюма. Последнее Азирафаэль уж точно не ожидал заметить, что повергло его в замешательство. - Энтони Джей, - Энтони Джей протянул руку. Внутри священника словно оттаял Ниагарский водопад. Азирафаэль готов был станцевать гавот, выученный ещё в детстве на отвратительных уроках танца, помолиться всем богам мира и расцеловать человека, стоящего перед ним. Последнее желание показалось ему странным. Нет, это был не он, не пациент Азирафаэля, не парень, за чью смерть он винил себя все эти годы. Это был просто Энтони Джей, обычный человек, который резко ворвался в его жизнь и так же скоро из неё исчезнет. Священник вдруг понял всю абсурдность своих тревог. Смерть Аллана была зафиксирована, причём целой коллегией врачей, из-за неё он уволился и именно поэтому сейчас он проводит богослужения. Всё казалось простым, как и тот факт, что Азирафаэля просто одолела невиданная доселе паранойя. Он почувствовал себя последним идиотом. Впрочем, теперь от паранойи не осталось и следа, рыжеволосый певец будто растворил её, как сладкое какао в кипятке. Азирафаэль пожал руку. - Что ж, дорогой, мне пора, я... ээ... Вспомнил, что забыл выключить утюг, - с отмазками у Азирафаэля было безнадёжно плохо ещё со школьных времён, когда он неоднократно получал насмешки за "застрявший лифт" и "беременную кошку". Не сказать, чтобы будущий хирург прогуливал школу часто, вовсе нет, просто ему не всегда хотелось идти в этот рассадник непонимания, пренебрежения и, как ни странно, глупости. Брови Энтони поползли вверх. - Во-первых, милый мой, какую школу слащавых выражений для пикапа Вы окончили, а во-вторых, не советую Вам вот так быстро разворачиваться и сбегать от меня, потому что... Но договорить он не успел, потому что споткнувшийся о только что поставленную на пол коробку с перкуссией Азирафаэль (естественно, не разобравший её в спешке) уже летел на пол. К счастью, выглаженному стёганому пальто не суждено было испачкаться сегодня. Ловко подхватив священника за руку, певец поставил его на ноги. Азирафаэль залился румянцем. Он всей душой ненавидел ситуации, выставляющие его в максимально глупом свете. Он уже тысячу раз проклял себя за слово "дорогой", так опрометчиво слетевшее с его губ. Эта привычка сформировалась у него лет в 10, когда он посмотрел чопорный французский сериал, где главный герой обращался ко всем подобным образом, и с тех пор Азирафаэль был совершенно не в силах избавиться от неё. Особенно заметно она проявлялась в моменты стресса. - Извините, я... Мне пора, - протараторил он, вырвав руку из красивых длинных пальцев с чёрными ногтями, и, сгораемый со стыда, последовал к выходу. Энтони жестом что-то показал другим участникам группы. Те кивнули, и он направился следом за Азирафаэлем. - Погодите, не нужно ли Вас подвезти? Лишние полчаса могут многого стоить при забытом утюге. Солист так откровенно издевался, что у Азирафаэля, который со стыда вот-вот упал бы в обморок, дай ему ещё малейший повод, не осталось сил возражать. Он промямлил что-то вроде "это будет очень мило с Вашей стороны", и только сидя в «Бентли» понял, что не хочет, чтоб Энтони знал, кем он работает. Поэтому на вопрос об адресе он назвал дом рядом с церковью. «Бентли» тяжело вздохнула и медленно завелась. Певец с любовью похлопал её по приборной панели. - Давай, детка, ты сможешь, тебе всего-то почти сто. Ты ещё в самом расцвете сил. Азирафаэль понял, что странный в этой закрытой кабине не только он. Чтобы как-то разрядить обстановку, он задал вопрос, не из интереса, а скорее формально: - Что сподвигло Вас создать группу? Уголок рта Энтони слегка отодвинулся в сторону. Видимо, это была не самая приятная тема. «Отлично, Азирафаэль, первый вопрос - и ты уже облажался!» - подумал про себя священник. - Я создал группу после одного события. Тогда я осознал, что жизнь не бесконечна и нужно, чёрт подери, делать то, что хочешь делать, - вокалист нахмурился. Азирафаэль прикусил губу. Ответ его удовлетворил и он решил, что проведёт остаток пути в молчании. Он начал теребить рукава рубашки, которую надел сегодня вместо свитера, чтобы хоть как-то отвлечься и не думать о неловкости ситуации. Деревья и машины проплывали за окном как в однообразном кино, и Азирафаэля начало клонить в сон. Спустя пару десятков минут его дремлющее сознание уже почти отправилось в царство Морфея, как вдруг где-то на краю реальности распознало голос. - Приехали, милый. Священник немедленно встрепенулся, чуть было не ударившись о ручку двери. Немного оправив пальто и придя в себя, он заёрзался, чтоб выйти из машины, как вдруг тёплая рука Энтони накрыла его собственную. - Вы что, даже не заплатите? - по выражению лица солиста было не понять, шутит он или говорит серьёзно. Азирафаэль похолодел. - Чем?.. - осторожно спросил он. Денег с собой у священника не было, да и доход его был весьма скромный, точно не позволяющий разъезжать на вековых Бентли со странными типами. Лицо Энтони приблизилось на десять сантиметров. - А Вы как думаете? - с прищуром спросил он. Ещё на десять. Азирафаэль начал паниковать, молясь богу, чтобы это было не так заметно. Он начитался в интернете всяких историй про маньяков-убийц, заманивающих своих жертв в закрытые пространства и там творящие с ними всё, что душе угодно. Сознанием Азирафаэля было довольно легко завладеть, если подобрать для информации соответствующий источник и обёртку. В его уме тут же всплыли недавние сюжеты. Среди них был таксист-насильник. Азирафаэль сглотнул и открыл было рот, чтобы, как ему казалось, невозмутимо повторить вопрос, как вдруг Энтони Джей с широкой улыбкой откинулся на спинку водительского кресла, убрав руку с обмякшей руки Азирафаэля. - Вам стоит быть осторожнее, - снисходительно начал он. - Наш город не отличается спокойствием и распространённостью хороших манер, - несмотря на слова, сказанные с заботой, от священника не могло укрыться, что певец был доволен тем, как просто водил собеседника за нос. Чувства Азирафаэля разделились на "как же мне неуютно в его компании" и "как же мне интересно в его компании", и он не мог понять, какое из них преобладает. Во всяком случае, это было не так важно, ведь это их последняя встреча, правда? Священник надеялся обмануть себя, что рад этому. - Однако я всё же попрошу Вас "заплатить", - Азирафаэль опять напрягся. - Вашим именем. Разговор с музыкантом был похож на американские горки, причём неизвестно, на каком повороте тебя выкинет из сиденья, а на каком сплющит так, что не сможешь дышать. - Азирафаэль. Теперь, позвольте, я пойду. Священник хлопнул дверью Бентли с обратной стороны и вошёл в дом. Он не случайно назвал именно этот адрес. Хоть он и постоянно жил в церкви, рядом у него имелась квартира, доставшаяся от тёти. Он почти не бывал тут, притом мысль сдавать её и получать дополнительный доход никогда не посещала его. Азирафаэль планировал переждать немного здесь, пока Энтони уедет, и вернуться в церковь.

***

Прошло уже двадцать минут с того момента, как Азирафаэль поднялся в квартиру, а чёрная «Бентли» всё ещё неумолимо стояла у дома, словно приросшая к земле. Через полупрозрачные лёгкие занавески, слегка покачнувшиеся от движения, священник наблюдал за машиной. Ему показалось, она наблюдает в ответ, спрятав глаза-фары за тенью ночи. Азирафаэль отошёл от окна. Взгляд священника коснулся заваленного стола, запылившихся стопок книг, помутневших фужеров и в целом неприветливой обстановки. Он почувствовал укол совести. Тётя просила ухаживать за квартирой, и, хоть считала Азирафаэля забывчивым и несамостоятельным, очень любила его. Видимо, она была права: племянник подвёл её даже после смерти. «Раз уж я пока заперт здесь, не мешало бы прибраться. Кто знает, когда ещё меня сюда занесёт. Или кого сюда занесёт», - подумал Азирафаэль. Он и не заметил, как за уборкой прошёл час. Но во время протирания пыли, мытья пола, разбора книг на душе служителя божьего было тепло. Нет, вовсе не от молитв. "Милый мой" - эти слова прокручивались в голове снова и снова. И хоть Азирафаэль понимал, что это был не более, чем сарказм, в глубине души он радовался, что его так назвали. Что хоть кто-то его так назвал. В мире не было ни единого человека, проявлявшего нежность к Азирафаэлю, и даже тётя, любившая племянника, редко показывала это. А священнику, дарящему другим людям спокойствие, уверенность и умиротворение, хотелось самому оказаться на их месте, хотелось, чтобы кто-то обнял, прижал к себе и не отпускал. Конечно, он ни с кем не делился своими мыслями, да и делиться, по правде говоря, было не с кем. Не с иереем же Гавриилом, который только и норовит указать, что Азирафаэль делает не так. Не с голубем, который иногда прилетает к церковному окну за почерствевшим хлебом. Не со своей собственной старой фотографией в медицинском халате после первого рабочего дня, где Азирафаэль стоит с новыми коллегами и улыбается словно на приёме у дантиста. Воспоминания о прежней работе всегда доставляли боль, но именно сейчас, оказавшись вне церкви в одиночестве тёмной квартиры с грязной тряпкой в руке, Азирафаэль почувствовал себя особенно жалким. Голубь - символ любви. Так почему же этой любви не хватало именно для него? Он не хотел ничего плохого. Наоборот, изо всех сил боролся за жизнь своего пациента. Но, пролежав шесть месяцев в коме после аварии, Аллан и так ослаб. В конце концов его состояние упало до такой критической точки из-за начавшегося воспаления, что необходима была срочная операция. Юный хирург Азирафаэль и его коллеги выбрали менее травматичный, но более медленный способ в несколько операционных этапов, рассчитывая сначала выровнять общее состояние пациента и устранить основной очаг воспаления, а потом избавиться от остатков проблемы, руководствуясь принципом "не навреди". И проиграли. Проиграли смерти, беспощадному колесу судьбы, бессонным ночам, но гораздо больший проигрыш был самому себе. Азирафаэль нередко оставался в госпитале на ночь, отпуская медсестёр, чтобы посидеть с пациентом, по одной простой причине: ему было невероятно жаль Аллана. За полгода к нему никто ни разу не пришёл, никто не поинтересовался, как чувствует себя его сын, друг или брат. У Аллана не было никого во всём мире. И, конечно, привязанность врача к пациенту не могла оставаться незамеченной. За его спиной начали шептаться и посмеиваться, но Азирафаэлю было столь же всё равно, как застрявшей в варенье мухе. Главное съесть лакомство сейчас, а что будет потом - неважно. Один раз хирург пришёл на работу с огромным букетом. Глаза его коллег надо было видеть, но Азирафаэль невозмутимо проследовал мимо них, захватив по дороге вазу из ординаторской. Несложно было догадаться, что прикроватная тумбочка Аллана всегда пустовала за неимением посетителей. Как только Азирафаэль вошёл в палату, помещение наполнилась сладким манящим запахом, а ваза - прекраснейшим букетом из цветов амариллиса, олеандра и шиповника. Сказать, что Азирафаэль любил символизм, - значит не сказать ничего. Он жить без него не мог. У хирурга хватало странностей, но пристрастие к деталям делало его и без того романтичную натуру совсем уязвимой под волной осуждения, достававшейся порционно день за днём как по расписанию. На работе его никто особо не любил, а родственников у него и так не было. Поэтому врач быстро привык к красивому молчаливому пациенту. Ему не хотелось думать, что он не понравился бы этому человеку. Нет, Азирафаэль не влюбился. Его даже близко не посещало чувство влюблённости, так как влюбиться в "спящего красавца", с которым ни разу не представилось возможности заговорить, было в его понимании чем-то нереальным. Да и вообще Азирафаэль не замечал, чтобы его тянуло к девушкам или парням. Он был сам по себе, как кочующее семечко одуванчика, ищущее, где бы ему обосноваться. И если семена на языке цветов значили "посланники", то тщательно подобранный букет Азирафаэля нёс свой особый смысл. Изящный олеандр означал трепетное внимание, которое врач день ото дня оказывал своему пациенту; цветы шиповника, дурманящие своим запахом, были символом залечивания ран, ведь Азирафаэль так желал поскорее увидеть Аллана здоровым; и, наконец, величественный амариллис олицетворял мужественность, гордость и неприступность. «Будь мужественным, Аллан», - думал хирург. - «Пусть никакие болезни не одолеют его», - обращался он уже к кому-то свыше. Среди его коллег считалось, что молиться не для врача и полагаться стоит только на себя, свои руки и знания. Азирафаэль отчасти был согласен, но также искренне верил, что где-то там его могут услышать и помочь. Смерть Аллана стала для врача настоящим ударом. Он не мог вспомнить, кому уделял так много внимания до этого, о ком так волновался и заботился. Это было ещё более странным, учитывая тот факт, что Азирафаэль очень долго привыкал к людям и даже перейти на "ты" было для него весьма серьёзным шагом. Он никогда не подпускал кого-то близко, а если и случалось так, что человек завоёвывал его доверие сильнее остальных, какая-то часть сердца Азирафаэля всегда оставалась наглухо закрытой, как дверь без петель и ручки, вросшая в сплошную стену. Хирургу посчастливилось увидеть родственницу Аллана лишь однажды. Ею оказалась мать, забиравшая тело. Для Азирафаэля так и осталось загадкой, почему она ни разу не навестила сына и даже не позвонила. Хотя, глядя на эту склочную скупую женщину, можно было о чём-то догадаться. Врач подумал, что такому светлому человеку, как Аллан, было не место рядом с ней. Но не такой же ценой. И почему он решил, что Аллан отличался от матери и был хорошим человеком? Азирафаэль сам не знал. Но ему очень хотелось в это верить. Бывший хирург со вздохом поставил последнюю книгу на полку, закончив уборку. Квартира преобразилось, и это немного подняло его настроение. С волнением нынешний священник посмотрел в окно. «Бентли» не было. Азирафаэль испытал облегчение, но было в этом состоянии и ещё что-то, что он не мог сформулировать и объяснить самому себе. Если бы он знал, что это на самом деле, то предпочёл бы отныне не покидать храм божий, дабы не согрешить. Но жизнь - коварная штука, и ей ничего не стоит, как пауку, сплести сети для наивной мухи. Из-за туч выглянула Луна. Пора было возвращаться.