Pale Brown Eyes

Азирафаэль третий час неотрывно смотрел на серые здания за окном. Сегодня ему было не до веселья. Что-то холодное и настораживающее заползло в сердце и покрыло его коркой сомнений. Священник думал об Энтони. Прошло полгода со дня их первой встречи, а Азирафаэль так почти ничего о нём не узнал. Он чувствовал себя использованным, при этом понимая, что сам согласился на эту авантюру и музыкант ничем ему не обязан. Священник тяжело вздохнул и перевернул лист бумаги, на котором его рука сама собой выводила неразборчивые слова. Но чем он сам лучше? Хотя Азирафаэль был не склонен обманывать или замалчивать факты, он предпочитал не говорить о работе. Ни прошлой, ни нынешней. Тем более вряд ли певцу понравился бы его образ в подризнике, поручах, епитрахили, поясе, фелони и наперстном кресте. А семья... Разговор никогда не заходил о семье, Энтони словно делал всё возможное, чтобы его избегать. И иногда избегать Азирафаэля. Поначалу всё казалось нормальным. Священник слегка улыбнулся, вспоминая походы в художественную галерею, кино и длинные прогулки под ночным небом, усыпанном звёздами. Им было хорошо, но с каждым днём Азирафаэль всё сильнее опасался, что ему нравится лишь выдуманный в голове образ. По сути он не знал Энтони. И, если сначала тот проявлял больше внимания к Азирафаэлю, то последний месяц они совсем не виделись. Священник волновался, но лезть с расспросами ему что-то не позволяло. В конце концов, говорил он сам себе, я не такой уж близкий для него человек. От этой мысли закололо в груди. Написанная только что строка стёрлась от неосторожного движения руки. Сколько раз Азирафаэль напоминал себе не писать гелевой ручкой, но в этот раз искать что-то другое не было ни времени, ни желания. Священнику слабо было известно влияние вдохновения, но сейчас он почувствовал именно его. "Oh, I just wanna ..." ["О, я просто хочу ..."] Азирафаэль старательно вывел окончание заново. "Oh, I just wanna take him home" ["О, я просто хочу привести его домой"] И принялся быстро писать дальше. "Oh Lord, oh Lord, what have I done? I've fallen in love with the man on the run Oh Lord, oh Lord, I'm begging you please Don't take this sinner from me" [О Боже, о Боже, что я наделал? Я влюбился в беглеца. О Боже, о Боже, умоляю, пожалуйста, Не забирай этого грешника от меня] В носу предательски защипало. Это был первый раз, когда Азирафаэль признался в своих чувствах самому себе. И он чертовски испугался. Он думал, что, когда напишет это на бумаге, ему станет легче, но белый лист лишь стал немым свидетелем его "позора". Азирафаэлю захотелось разорвать строки, разделить слова на отдельные слоги, а затем медленно, тягуче сжечь их все до единого на алтаре, чтобы никто и никогда не догадался о его чувствах. В первую очередь тот, в чью сторону они были направлены. Он злился на самого себя и, конечно, винил. Как он мог влюбиться в того, кого не знает? Они чужие люди, и лишь редкие встречи сводят их вместе. И, если предполагается, что нужно признаться, как люди вообще это делают, не теряя сознание? Мысль о признании повергла Азирафаэля в чистый ужас. Взгляд священника опустился на мучительный текст. "How many, how many prayers is it gonna take? Don't care if he's guilty, don't care if he's not, He's good and he's bad and he's all that I've got" ["Сколько, сколько ещё мне надо об этом молиться? Мне всё равно, виновен он или нет, Он хороший и плохой, и он всё, что у меня есть"] Из глаз Азирафаэля хлынули слёзы, попадая на бумагу и тонкими дорожками стекая вниз. Первый раз в жизни он по-настоящему полюбил кого-то, но этот кто-то был так невообразимо далеко. Между ними словно была пропасть, которую неизвестно, как преодолеть, и с каждым часом она увеличивалась. Почему чувства Азирафаэля не могли быть простыми, как уравнение с одним неизвестным? Он вспомнил однокурсников, которые встречались, обмениваясь пустыми разговорами. Нет, Азирафаэлю было бы этого мало. Если отношения, то только глубокие, построенные на доверии. Священник горько усмехнулся. О каком доверии между ним и Энтони может идти речь, если последний даже не говорит ни о чём ином, кроме музыки? Азирафаэль поднял голову, уставившись в потолок. Он боялся, очень боялся своей любви, она пожирала его день за днём. И он ничего не мог с этим сделать. Ослабевшей рукой он вывел: "Give me the burden, give me the blame, I'll shoulder the load, and I'll swallow the shame" ["Передай мне бремя, передай мне вину, Я взвалю на себя груз и проглочу позор"] Азирафаэль вытер слезу. Мало того, что он влюбился, так ещё и влюбился в парня. В его семье это было табу. Если бы были живы его родители, они наверняка перестали бы с ним общаться. Он не мог понять, что такого плохого в том, чтобы любить людей своего гендера, но с раннего детства ему прививали неприязнь к этой любви и людям, ей следующим. И у него действительно она выработалась. Но затем он начал уходить от нелюбви к принятию. "Перед Богом все равны", - говорил он прихожанам. «Если даже гипотетически предположить, что я скажу ему о своих чувствах, - думал Азирафаэль, - он точно не чувствует того же. Он отвергнет меня, и наше общение прекратится навсегда. Ему не могут нравиться такие, как я!» Неизвестное в уравнении Азирафаэля никак не хотело решаться. Он в бессилии отбросил ручку и постарался разглядеть что-то за пеленой начавшегося ливня. В душе он чувствовал себя так же, как эти потоки воды, низвергающиеся с небес, словно выброшенные, ненужные, порочные. Они могли в буквальном смысле подмочить репутацию и заставить всех отвернуться от него. Священник вздохнул и закрыл глаза. Его любовь была обречена, и следовало это принять. Тяжёлые капли мерно стучали по подоконнику. Их стук, словно молоток, вбивал в сердце Азирафаэля гвозди безнадёжности, стыда и страха. "Oh Lord, oh Lord, what do I do? I've fallen for someone, who's nothing like You" ["О Боже, о Боже, что я наделал? Я влюбился в кого-то, ничуть не похожего на Тебя"] Азирафаэль достал карманную Библию, чтобы хоть как-то отвлечься. Но впервые за всю его жизнь Священое Писание не хотело умещаться в голове, забитой мыслями об Энтони. - Да что за наваждение! - вскрикнул Азирафаэль. Широким росчерком ручки священник написал сверху листа «DEVIL», намекая на то, что Дьявол мешает ему обратиться к Богу. «Чем не название? - хмыкнул Азирафаэль. - Похоже, я действительно полюбил того, кто ближе к Сатане». Священнику вдруг стало до чёртиков смешно от этой иронии жизни. И одновременно невыносимо больно. - Господи, если это мои испытания, почему они так мучительны?.. - устало прошептал Азирафаэль. Его словно пытали в одном из котлов Ада. Если любовь чувствуется так, почему она ещё не умерла в этом мире?