Собака не кусает

Перед тем, как занять свой пост, Кузя решает зайти в отделение, занести найденный значок, внести его в реестр как улику. В идеале – снять бы с него отпечатки, но он был уверен – спокойно это сделать ему не дадут. Потому что – а зачем? Подозреваемый есть, а за неимением других и вовсе можно не напрягаться. И все же, стоило попытаться. Тот молодой лаборант из криминалистов, который брал пальцы у Альберта, казался адекватным и звание его достаточно низко, чтобы не сметь ослушаться старшего лейтенанта. Только делать это нужно тогда, когда руководительницы на месте не будет, а это уже сложнее. Абсолютная трудоголичка – она всегда на работе, бдительным ястребиным оком следит за подчиненными и теми, кто приходит с уликами. Поэтому, помимо внесения новой улики в реестр, Кузя решает ознакомиться с ее расписанием. Должен же быть день, когда она не работает? Только зайдя в отделение, Кузя замирает, не понимая, куда попал. Просторный холл участка заполнен людьми, не просто людьми – мужиками из Росгвардии. Их тут целая толпа, они сидят на лавках, стоят у стен, и все «при параде» - в полном обмундировании, разве что без шлемов. Толпа безлика, почти все в черных балаклавах, и даже если бы здесь было знакомое лицо, Кузя бы его не различил. Было шумновато – парни общались друг с другом, травили истории и смеялись, кто-то хмуро уткнулся в экран телефона, кто-то выглядел взволнованно. Кузя даже растерялся, забыв, что собирался делать. Его, видимо, кто-то забыл предупредить об этой стихийной сходке расгвардейцев. Он собирается уже сделать шаг, пробраться через это черное море, но кто-то окликает его, и тяжелая рука опускается на плечо, заставляя покачнуться. - Здарова! – сиплый, шелестящий голос зовет его сбоку, говорящий пытается заглушить гомон, стоящий в холле. Кузя оборачивается, видит перед собой гвардейца, но он без балаклавы и это как раз то единственное знакомое лицо, которое можно было здесь найти. Старый сослуживец, коллега и товарищ – Сергей Забзоев, крепкий мужик слегка восточной наружности, они неплохо ладили в целом. Но пути разошлись, они выбрали разные направления своей работы. - Серега! – восклицает Кузя, протягивая руку, - Вы че тут устроили за сходняк? Он вглядывается в лицо старого знакомого – тот совсем заматерел, хоть и раньше выглядел довольно устрашающе. Темноволосый, вечно какой-то смурной, а взгляд его никогда не предвещал ничего хорошего. Боевой мужик, его темперамент не позволял ему работать обычным ментом, всегда хотелось чего-то посерьезнее. Его темные брови сошлись у переносицы, он оглядел взглядом присутствующих парней. - Да вот, мои ребятишки, - не без гордости заявляет он, - Представляешь? Командую! - Ого, карьерный рост, - хмыкает Кузя, впрочем, не разделяя восторга. Росгвардия казалась ему просто бездумной боевой единицей, мозгов не надо, главное – сила. - Ну, - кивает Сергей, - А как Леха? Ах да, с Алексеем они были особо близкими друзьями. Они дружили даже до поступления в МВД, со школы наводили шороху на районе. На самом деле, они были такими эталонными хулиганами – поджигали помойки, третировали ботанов, бегали за девчонками, били бутылки и играли в футбол на пустыре. Возможно, они докатились бы до столь же стандартного взросления – кражи, разбои, пьянство, но отец Алексея затолкал того в МВД. Серега, не будь дурак, последовал за другом. Во всяком случае, это пошло им на пользу – оба стали отличными полицейскими, которые не терпят несправедливости и преступности, со стремлением очистить улицы родного города от всякой швали. - Леха наверно уже обратно в свой собачий отдел уехал, - говорит Кузя, пытаясь припомнить, вернули ли уже Алексею его собаку, - Он же кинолог. В наркоте работает. - От епт, всегда он любил этих блоховозов, - со смехом выдает Сергей, хлопая Кузю по плечу, - Я вот больше кошаков люблю. Кузя кивает, улыбаясь, и соглашается. Оглядевшись, снова вспоминает, что так и не понял, к чему это сборище здесь. - Так а чего вы тут? Разве не должны кататься на своих автозаках по городу? - Собрали нас… Вроде как митинг скоро какой-то. Опять, - голос Сереги становится тише, он смурнеет, - Разгонять, говорят. Я те вот че скажу – не по душе мне это, людей-то пиздить. Мои ребята вон никогда руки не поднимали, а у других пиздец творился, видел я. Позор какой-то. В целом, и здесь Кузя с ним согласен. Но разводить такие разговоры все-таки чревато людям их профессии. Сомневаться в приказах вышестоящих – слишком опасно. Кузя вдруг вспоминает про следы у места преступления. Он опускает взгляд и видит десятки одинаковых ботинок на ногах росгвардейцев – сплошь берцы, именно такие, какие он приметил в следах. Но теперь он лишь утверждается в мысли, что таких берцев – пруд пруди, и бесполезно искать их обладателя, тем более что он уже наверняка отмыл подошву от крови. Но если задуматься – один из этих парней идеально подошел бы под описание сбежавшего убийцы – балаклава, черная одежда, бомбер, внушительная физическая форма и вздорный нрав. Любой мог бы подойти. Но каков мотив? - Все мозги напрягаешь, - усмехается Сергей, похлопывая Кузю по предплечью. Действительно, он, похоже, задумался и замолчал, прищурив глаза. - Работа такая, - отвечает Кузя, просветлев лицом и сбрасывая этот налет задумчивости, - Пойду я. Мне в конвой идти скоро. - Тебе? – Сергей, видимо, здорово удивлен, - В конвое гвардейцы обычно стоят, почему мне даже запроса не прислали? Почему тебя назначили? - Хороший вопрос, - Кузя красноречиво поднимает брови, - Похоже, я тут не на хорошем счету. - Ты как всегда, умудряешься заработать дурную славу идеальным поведением, - Сергей смеется, и смотрит на часы, - Ну, давай. Илюху пни там, чтобы быстрее нам документы выдал, да поедем мы. Всю ночь готовиться будем, заграждения ставить… Кузя кивает и пробирается к своему кабинету, обходя широкоплечих мужчин. Присутствие росгвардейцев его всегда напрягало – казалось, там работают в основном отбитые парни, которые не смогли найти достойное применение своим мозгам. Конечно, у некоторых из них кроме таланта к избиению больше ничего и не было, но многие просто даже не пытались на кого-то выучиться, хотя могли бы. В общем, они напоминали ВДВшников, которые на свой праздник в фонтанах купались. Сплошное, короче, бескультурье. В своем кабинете Кузя находит Илью, в спешке пишущего что-то на одной из бумаг. Он выглядел усталым, не выспавшимся и в целом каким-то нервным. Под глазами залегли синяки, он вздергивал бровь каждый раз, когда брал новый лист. Заметив присутствие кого-то еще, он поднимает взгляд и едва заметно улыбается. - Я что, блин, секретарь? – сходу выдает он свое возмущение, - Ты должен был выписывать эти сраные приказы. Каждому из той толпы по бумажке, представляешь? Алексей свалил, бросил тут на меня это все, и был таков. Ну вот как после этого с ним… Он осекается, словно в порыве своего недовольства высказал больше, чем хотел. Неловко дернув уголком губы, он разводит руками и принимается за бумаги. Кузя, оглядев масштаб писанины, только сочувственно хмыкает. - Может, я и должен, но я в конвое. И это тоже довольно странный выбор, как думаешь? - Да уж. У начальства нашего что-то с головой не так, это точно, - Илья постукивает ручкой по виску и поднимает брови, - Ты чего пришел-то? Кузя почему-то решает не говорить про значок. Интуиция, или что там в таких случаях срабатывает, кто знает, но он как-то порывисто проводит рукой по карману и осматривает кабинет, пытаясь найти что-то, за что можно зацепиться. В шкафу он видит книгу, которую забыл здесь когда-то. Подходит. - Да вот книгу хотел взять. Почитать, пока на посту торчу, - ненавязчиво отвечает он, тут же забирая книгу с полки. Илья следит за ним цепким взглядом, хоть его лицо и выражает полную незаинтересованность. Он тут же отводит взгляд, стоит Кузе спрятать книгу во внутреннем кармане форменной куртки. Вздохнув трагично, он возвращается к своей внезапно навалившейся на него работе. В присутствии Ильи даже думать становится как-то неуютно. Кажется, будто он читает чужие мысли, анализирует каждое слово и выплевывает какой-то одному ему понятный вывод. Молодой парень, и Кузя готов был поклясться, что он дослужится до главного следователя – пытливый ум и вечно внимательный взгляд в такой работе не помешает. Может, Кузя даже мог бы написать ему рекомендацию, чтобы помочь подняться быстрее. Только вот что у этого парня в голове – не разберешь, он слишком скрытный. Похоже, он достаточно близко общается с Алексеем, возможно, они даже вне работы поддерживают общение, но Кузя совершенно не вдавался в такие подробности. В конце концов, это не его дело. Но он сам ему не доверял. На свой пост он снова опаздывает. Уже половина первого ночи, но он все же заезжает в кофейню, чтобы взять себе небольшую коробку с крайне сытным пирожным и стакан кофе. Девушка за стойкой спрашивает его имя, чтобы написать на стакане, но он смеряет ее суровым взглядом. Она, смутившись, извиняется, вспомнив, что вряд ли она может спрашивать имя полицейского без должной на то причины. В такие моменты он чувствует себя уважаемым кусочком системы, от которого обычные люди испытывают благоговейный трепет, но это на деле всего лишь страх. Люди боятся его, боятся сделать что-то не так в его присутствии и ляпнуть что-то компрометирующее. Такие уж сейчас времена. Поднявшись на нужный этаж, он выходит из лифта и тут же погружается в атмосферу какого-то идиотизма. Это богатый дом в центре Москвы, и люди тут живут соответствующие, однако им не чуждо ничто человеческое – сейчас многие жители собрались на этаже, их лица искажены от возмущения, и они наперебой ругаются на мента, стоящего у двери. Тот смотрит строго перед собой, упрямо игнорируя все возмущения, но, услышав звук открывшегося лифта, его глаза умоляюще цепляются за Кузю. - Что тут творится? – громко вопрошает Кузя, обведя взглядом присутствующих. Он выглядит внушительно, высокий, широкими плечами загородивший свет от лампочки над лифтом. Люди замолкают, переведя свои злобные взгляды на него, и только теперь он слышит музыку. Очень громкую музыку, отдающуюся глубокими басами по стенам. Ему сразу становится понятна причина этого стихийного восстания. - Время видели?! – высокая, стройная женщина подает голос первой, ее визгливый голос отбивается эхом от чистых стен подъезда, - Вы полиция или кто? Это, вообще-то, нарушение порядка, тишины! Оштрафуйте его или что там вам положено делать! Она тыкает наманикюренным пальцем в дверь Альберта. Кузя переводит взгляд с ее лица на другие, ему хочется улыбнуться, но он сдерживается. Потрясающий контраст, лишь доказывающий, что разница социальных слоев населения – видимость. Эти люди, имеющие на своих счетах шестизначные, а то и семизначные цифры, собрались здесь, как толпа склочных старух. У одного из мужчин на руке дорогущие часы, женщины обколоты ботоксом, а у старушки, которой ботокс уже не помогает, на пальцах кольца из розового золота. Даже на ссору с соседом они все явились как на бал. Идиотизм. - Сейчас разберемся, пожалуйста, не переживайте, - Кузя старается говорить как можно убедительнее, сохраняя при этом холодное спокойствие. Он подходит к менту, кивает ему и продолжает: - Можешь идти, я разберусь. Тот быстро прикладывает к виску руку, отдавая честь, и спешит к лифту. Кузя не уверен, послышалось ли ему, но мент, кажется, одними лишь губами прошептал «слава, блядь, богу». Не удается сдержать краткий смешок. Кузя, еще раз обведя взглядом взбунтовавшихся соседей, поднимает руку. - Пожалуйста, расходитесь. Мы примем необходимые меры. Его театральная сдержанность срабатывает. Соседи, видимо, уверены, что такой внушительно выглядящий полицейский сможет решить проблему. Он кажется им достаточно жестким и серьезным, по сравнению с предыдущим пареньком, который даже разговаривать с ними не хотел. Даже коробка мятного цвета с завитушками не дает сомневаться в суровости этого мента, так что соседи, покивав и перебросившись между собой фразочками типа «совсем охренели со своей музыкой» и «а где охрана, элитный ведь дом!», расходятся. Наступает тишина. Ну как тишина, тишина, разрываемая на части громкой музыкой и ухающими басами. Кузя звонит в звонок и стучит по двери кулаком. Он делает это просто для порядка, ну и слегка надеется, что Альберт торчит под дверью и наблюдает. Но, похоже, парень действительно решил оторваться от души, и не слышит ни звонка, ни стука. Кузя лезет в карман за ключом, и его слух начинает улавливать музыку, разбирать и понимать слова. Ну, разумеется. Эту песню он знает, она успела доебать его до ручки, пока он работал в звании младшего лейтенанта. Каждый считал своим долгом его подъебать, пропев пару строчек, это, почему-то, казалось им донельзя оригинальным. Мерзкий голос Аллегровой раздается на весь подъезд, как паршивый аудиомусор, Кузя знает эту проклятую песню наизусть.

Младший лейтенант, мальчик молодой Все хотят потанцевать с тобой

Ключ без промедлений вставляется в замок, Кузя не желает тянуть ни секунды. Он должен прекратить эту попсовую вакханалию сейчас же, не ради соседей, а ради себя самого. Еще минута этой паршивой песни – и он не выдержит, сорвется, и просто вынесет гребанную железную дверь с петель. Кузя рывком открывает дверь, наблюдая всю ту же просторную, светлую прихожую. Сейчас она завалена шмотками – тут и там на полу валяются несколько джинс, пара-тройка кофт разных цветов, разбросана обувь. Кузя ставит на тумбочку коробку с пирожным и стакан кофе. Он закрывает за собой дверь и замирает. Кроме громкой музыки сперва ничего не слышно, но чуть постояв, он улавливает звонкий звук стеклянного стакана, или бутылки, поставленной на стол. Альберт явно на кухне, подпевает песне, его голос тоже получается разобрать. Кузя прислоняется к двери спиной и набирается терпения. Он правда ненавидит эту песню, но, как бы ни сильна была злость, терпит, стараясь абстрагироваться. Он ждет, когда Альберт появится в поле зрения. В общий фон музыки врывается резкий звук – разлетается на осколки стеклянный стакан. Из-за угла показывается Альберт, он бежит из кухни куда-то, возможно, за новым стаканом, или за веником (ну конечно, веник, ага), или просто так, носится, как полоумная кошка. Краем глаза он замечает в прихожей темный силуэт и резко тормозит, хотя скользкий пол не дает ему этого сделать. Он проезжается на ногах еще полметра, и вписывается плечом в стену прихожей. Кузя может даже не спрашивать, он невооруженным взглядом видит, что парень пьян. - Старший лейтенант! – восклицает Альберт на мотив играющей песни, и идет в прихожую, едва не спотыкаясь о валяющиеся на полу одежки. - Что ты тут устроил? Выключи музыку, шуметь после десяти вечера запрещено, - строго говорит Кузя, придавая своему взгляду убедительности. Он держит маску суровости, хмурит брови и скрещивает руки на груди. - Да пошли они все нахуй! – кричит Альберт, еще сильнее повышая голос на последнем слове, будто надеясь, что соседи его услышат. Он подходит к Кузе почти вплотную и словно вдруг теряет мысль. Он хотел что-то сделать, а теперь будто забыл, или растерял всю решимость. Его взгляд падает на коробку с пирожным, глаза округляются. - О, это мне? Как мило, - говорит он, хватая коробочку с тумбочки. Он улыбается приторно, под стать этому пирожному, и убегает назад, на кухню. Похоже, самостоятельно музыку выключать он не собирается. Кузя, не ожидая такой наглости, даже не успел среагировать. Черт возьми, у него были вполне определенные планы на это пирожное. Он решает ответить на это единственно верным жестом – широкими шагами он идет на звуки музыки, в конце коридоре виднеется свет в одной из комнат, и, похоже, именно она является эпицентром этой дискотеки. В комнате обнаруживается большой стол с ноутбуком, под столом стоят две крупные колонки с внушительным сабвуфером. Басы от них чувствуются здесь особенно сильно, нетрудно представить, как сильно они бьют по мозгам соседям, живущим снизу и сбоку. На экране ноутбука Кузя видит открытое приложение спотифай, именно из него транслируется миру эта гребанная песня, изводившая множество младших лейтенантов по всей стране. Кузя решительно жмет на паузу и закрывает окно приложения. Тишина. Блаженная тишина, разбавляемая лишь звоном маленьких льдинок в стеклянном стакане, с которым Альберт шел по коридору. - Верни! Не имеешь права! – тут же сердится Альберт, пытаясь принять недовольное выражение лица, но мышцы его не слушаются. Он слишком пьян, чтобы притворяться, сейчас его лицо – как открытая книга, выражающая все, что сокрыто внутри. В глазах плещется плохо скрываемое обожание, когда он смотрит на Кузю, но вряд ли он отдает себе в этом отчет. - Прекрати, ты усугубляешь свое положение, - Кузя осторожно делает шаг назад, в любой момент, впрочем, готовый оказать сопротивление. Или провести задержание. В общем, действовать в соответствии с любыми обстоятельствами. - Мое положение и так абсолютно хуевое, - отвечает Альберт и смачно отпивает из стакана. Вместе с напитком затекает и кусочек льда, который он ловит языком. Лед холодит небо, притупляя ощущения и горечь от бурбона, Альберт сжимает его зубами. Кубик льда трескается, рассыпаясь на мелкие осколки и тает на языке. - Я пытаюсь разобраться в твоем деле и найти настоящего убийцу. А вот ты делаешь только хуже, - с укором замечает Кузя, оторвав взгляд он кусочка льда, исчезнувшего, наконец, за бледными губами. - Да плевать мне. Менты хотят бабла – менты получат бабло. Отец даст ровно столько, сколько нужно, чтобы от меня отъебались, - покачнувшись, Альберт ставит на стол пустой стакан и проходит мимо, направляясь к окну. От него тащит тяжелым ароматом дорогого алкоголя и чем-то едва уловимым, вроде ненавязчивого, столь же дорогого, одеколона. Сейчас Кузя понимает, что этот запах был с Альбертом всегда. Тонкий, изящный аромат чего-то легкого, вроде хвои. Это даже не похоже на мужской аромат, скорее, что-то универсальное. Кузя глядит ему в спину, улавливая какое-то гипнотическое марево. Альберт кажется приведением – его бледная кожа почти сливается с белой просторной майкой и такими же белыми домашними штанами из какого-то тонкого материала. Брючины широкие и свободные, они развеваются от потоков воздуха, как тюль. Все это лишь добавляет воздушности и какой-то нереальности его образу. Альберт поднимает руку, чтобы задернуть плотную гардину на окно, это медленное и плавное движение, напоминающее танец балерины. Просто он пьян – и двигаться приходится медленно, чтобы не потерять равновесие. Кузя снимает фуражку, проводит по волосам рукой. Пучок здорово спутался, под фуражкой он постоянно путается. Его работа здесь, в целом, закончена – музыка не играет, соседи должны быть спокойны. Однако, он не может гарантировать, что как только он закроет дверь с той стороны, Альберт не включит ее снова. Он явно в каком-то сомнительном настроении, и слушаться приказов явно не в его стиле. Пожалуй, стоит провести беседу с нарушителем порядка. - Альберт, - зовет Кузя решительным голосом, - Ты понимаешь, что нельзя включать музыку так громко в такое время? - Понимаю, - отвечает Альберт, заставляя мента слегка удивиться, он-то ожидал споров и глупого упрямства. - Ты не будешь больше ее включать, когда я уйду? - Не буду. - Не подводи меня, - добродушно говорит Кузя, но быстро меняет свой тон на более деловой, - Я не хочу выслушивать претензии от твоих соседей. - Хорошо, - Альберт поворачивается, все так же стоя у окна, - Выпей со мной чаю? Ну или кофе. Ты же хочешь кофе, я видел, ты со стаканом пришел. Кузя не понимает, к чему такая убедительность в чужих словах. Словно это должно его обязать пить кофе, словно тот стакан на что-то влияет. Альберт убирает руки в карманы свободных штанов, пытается выглядеть устойчиво и твердо, придавая своим словам вес. Но Кузя видит, насколько образ Альберта сейчас слаб – словно облако, которое вот-вот растает без следа. Он бледный и безликий, опустошенный – верное слово, Кузя кивает сам себе. Это уже похоже на просьбу о помощи. Только чем тут поможешь? - Тебе правда хочется пить чай в таком состоянии? – спрашивает Кузя, пытаясь оттянуть время для ответа. Он еще не решил, хочет ли быть здесь сейчас и хочет ли задерживаться. Очевидно, ему не стоит этого делать. В его положении, похоже, не стоит рисковать и нарываться на начальство, это может дать им повод и вовсе отстранить его от этого дела. Но какова вероятность, что руководство заявится сюда именно сегодня? Им наверняка даже дела нет ни до Альберта, ни до мента в конвое. Они уверены, что он все равно ничего не сможет сделать, не видят угрозы. Что ж, это только на руку. - Не совсем, но это самое безобидное из того, что мне хочется в таком состоянии, и что я могу тебе предложить, - отвечает Альберт со слабой улыбкой. Он опускает голову, смотрит на свои крашеные ногти на босых ногах и изредка поднимает взгляд, посматривая на мента исподлобья. В прошлый раз он обещал на мента не бросаться, нужно же держать лицо. Кузя закатывает глаза, проводит по лицу ладонью. Он знает, что кроется за этими словами и его слегка раздражает, что глупое помешательства не ушло из этой светлой головы. Из-за этого по телу разливается неловкость, черт возьми, он чувствует себя экспонатом на аукционе, за который назначена неизмеримо высокая цена. Словно редкой породы собака. Выставочная, холеная, вычесанная до идеальной гладкости шкуры. Его просто хотят – как что-то, что можно получить, если просить неприлично долго и брать измором. Ему точно не нравится такой подход. Бессмысленное, безэмоциональное времяпровождение, которое не добавит ему ни капли самолюбия. Всего лишь чей-то каприз. - Чай. Черный, - коротко говорит он, все же соглашаясь. Он уверен, что, если бы отказался – Альберт бы снова принялся творить хуйню и выводить его из себя, а до кучи и своих соседей. Кончилось бы все приездом наряда полиции, задержанием в обезьянник и охренительным выговором ему самому. Глаза Альберта на миг светлеют, он выпрямляется и, кивнув, устремляется на кухню. Кузя идет следом не спеша, оглядывается вокруг. В одной из открытых дверей виднеется что-то вроде гардероба, там шмотки тоже свалены как бог на душу положит. В квартире в целом царит бардак, похоже, Альберт тут навел шороху. Но этот бардак хотя бы придает жилищу какой-то жизни, словно глоток свежего воздуха. Стены квартиры однотонные и голые, ни картин, ни фотографий. Даже в комнате с компьютером ничего, характеризующего жильца, нет. Ни оригинальных элементов интерьера, ни предметов, вызывающих у хозяина чувство уюта и теплоты, ничего, что делало бы дом – домом. Кузя думал, что у него самого достаточно безликое жилище, но теперь понял, что это далеко не так. У него была пара картин, которые навевали ему определенное настроение, был странный цветок, напоминающий какую-то лавкрафтовскую хтонь, и он тоже что-то для него значил – купил он его как раз из любви к книгам Лавкрафта. Теплый вязаный плед когда-то подарила ему мать, на рабочем столе стояла несколько фигурок – ерунда, но они были довольно красивыми и забавными – четверо мультяшных мишек, раскрашенных красками, один под зомби, второй под какого-то кровожадного обдолбыша, третий - яркий и кислотный, напоминающий конфеты, а четвертый наглухо черный, раскрашенный под скелет. Он импульсивно купил их всех на какой-то выставке, просто показалось, что они будут здорово смотреться на столе в полном составе. И в конце концов, у него был кот. Кот добавлял жизни и уюта дому гораздо мощнее, чем любые предметы и украшения. Зная, что у Альберта денег куры не клюют, Кузе было удивительно, что тот не завел себе какую-нибудь модную дорогущую собаку. Молодые люди типа него очень любят питбулей, например, или стаффордов. Такая псина ему бы пошла. - Почему не заведешь собаку? – тут же озвучивает свою мысль Кузя, останавливаясь у кухонного стола. Альберт, заливая чай кипятком в кружках, оборачивается через плечо. - У меня аллергия на собак, - коротко отвечает он без тени сомнения. Что ж, видимо это правда. - А на кошек? – зачем-то уточняет Кузя. - А на кошек – нет. - Тогда почему не заведешь кота? - Меня почти не бывает дома. Думаю, коту было бы грустно. - Резонно, - соглашается Кузя, кивнув. Альберт ставит перед ним кружку чая на стол, а сам отходит назад, к кухонной тумбе. Кузя оглядывает кухню и гостиную, совмещенные вместе, как студия. В безмолвном, пастельном интерьере не за что зацепиться, но одно яркое пятно все же выбивается – новое, ядерно-красное, почти кровавое, кресло стоит у стола. Видимо, Альберт заказал его днем, желая разбавить эту скучную срань хоть каким-то элементом бунтарства. Кузя выбирает это кресло инстинктивно. Он берет чашку и садится, закидывая ногу на ногу. Альберт выглядит так, будто знал, что так и будет. Этого и ждал. Его глаза фокусируются, он замирает, борется с желанием снова сложить пальцы рамкой. Кадр перед ним достоин экранов, получилось бы красиво – снятая на широкоформатную камеру, эта обстановка заиграла бы по-новому. Яркое пятно в углу экрана, человек, похожий на черную тень – выкрутить контраст, чтобы стал еще темнее, лишь силуэт – идеальное золотое сечение. Альберту хотелось бы, чтобы так было всегда, не только сейчас. Это недостающий кусочек паззла на картинке этой комнаты. - Одиноко, - вдруг говорит он, не удержав слова, слишком задумался о красоте кадра. Его голос словно закадровый голос рассказчика. Озвучивает мысли персонажа за кадром, чьими глазами зритель следит за ситуацией. Он моргает, опомнившись, отпивает чаю. Чай горячий, согревает горло, смывая привкус бурбона. От внезапного откровения ему становится неловко, он вообще-то не собирался говорить об этом. По крайней мере сейчас. - Ну, неудивительно, - Кузя обводит взглядом помещение и поднимает брови, делая из чашки глоток. Его совершенно не удивляет, что в этой квартире кто-то чувствует себя одиноко. Он бы и сам так себя здесь чувствовал. - Мм… да… - неопределенно соглашается Альберт. - Почему ты ничего не сделаешь здесь, чтобы стало… - Кузя сводит брови, пытаясь подобрать слово, - …уютнее? - Зачем? – устало отзывается Альберт, переводя взгляд на голую стену, - Я здесь только сплю. Какая разница, в какой обстановке спать. - Да уж, ты и не предполагал, что придется торчать здесь целыми днями, да? Ну, это идет тебе на пользу, похоже, кресло положило начало проявлениям твоей индивидуальности здесь, а? – Кузя усмехается и медленно проводит ладонью по подлокотнику кресла. Ткань жесткая и шершавая, но приятная наощупь. Альберт ловит это движение, моментально выворачивая наизнанку все свои мысли. Длинные смуглые пальцы, испрещенные тут и там мелкими, едва заметными шрамиками, скорее всего, от битого стекла. Он хотел бы, чтобы эта рука провела так же, именно так же, по его руке. Или плечу. Или внутренней стороне бедра… Он быстро прячет взгляд, следя за крохотной чаинкой на поверхности чая. Вырвалась из ситечка, похоже. Он нервно глотает чай, который словно не лезет в глотку. Может, стоит забить хуй на этот чай, и вернуться к бурбону? Эта мысль кажется ему самой яркой сейчас, он отставляет кружку на тумбу и достает из шкафа новый чистый стакан. Тянется рукой к открытой бутылке бурбона, но строгий голос заставляет замереть. - Хватит, - говорит Кузя, повышая голос и хмурясь, на его носу образуется морщинка, - Пей свой чай. Это убедительно. До боли убедительно и, трудно признавать, но эти слова правда вынуждают подчиниться. Или не слова, а голос? Или и не голос вовсе, а его обладатель. В любом случае, Альберту это даже доставляет какое-то скрытое удовольствие, он отходит от бутылки и возвращается к чашке чая. Поворачивается к менту и салютует ему чашкой, улыбаясь. Он бы не удивился, если бы мент сказал «хороший мальчик». Возникает мысль, что он бы совсем не отказался это услышать. Кузя наблюдает за этой шквальной натурой, не упуская ни одной детали. От его взгляда не ускользает этот азарт, мерцающий в красных глазах, когда Альберту приходится последовать приказу. Это тоже кажется ненормальным, но он перестал этому удивляться. Каждый человек имеет право на неприкосновенность собственных извращений, если не выходят за рамки разумного, конечно. Но в извращениях, которые Кузя уже успел идентифицировать у Альберта, он пока не видел ничего противозаконного. У кого-то они вызывали злость и неприязнь, но его самого это не трогало ни коим образом. Он был достаточно терпим ко всему, что его не касалось. Хотя сейчас ведь это все касалось его достаточно конкретно. Он – причина, ну или как минимум объект, которому уделено повышенное внимание. И своим присутствием здесь он Альберту совершенно не помогает, лишь усугубляет и обостряет ситуацию. Возникает мысль срочно уйти. Вот прям сейчас же. Чтобы не раскачивать лодку. Альберт замечает эти сомнения в чужом образе, видит, что мент распрямил ноги, готовясь встать с кресла. Нужно что-то делать. Срочно. - Пирожное? – спрашивает он, не успевая толком сформулировать вопрос. Мент замирает, упершись рукой в подлокотник, - Ты принес пирожное, будешь? Действительно, пирожное. Чертов критически сладкий Синнабон. Гребанная наркота, доверху набитая сахаром и корицей, но такая неудержимо вкусная. Пожалуй, съесть его здесь, где есть хотя бы ложка, было бы удобнее, чем пытаться сделать это, держа его руками на весу. Он кивает, откидываясь обратно на спинку кресла. Он понимает, что был остановлен на полпути, но к чему это осуждать – ведь он позволил себя остановить.