Собака не кусает

Пирожным пришлось делиться. Альберт, конечно, не клянчил, но Кузя видел в красных глазах какой-то лихорадочный блеск и решил скормить этому чудовищу хотя бы половину синнабона, чтобы не нарваться на что-то более сокрушительное. По крайней мере, альбинос теперь был занят и молчал, что не могло не радовать. Ударная доза сахара наконец-то заставила Кузю чувствовать себя человеком, а не усталой тяговой лошадью, и он, поставив на стол блюдце, развалился в кресле, полностью собой довольный. На миг даже забылось, что ему, вообще-то, нужно стоять в подъезде, бдеть и нести стражу, не смыкая глаз. От горячего чая захотелось как-то полностью размазаться по мягкому креслу. Он медленно переводит взгляд на Альберта, облизывающего ложку, видит, что тот собирается что-то сказать, но его обрывает резкий, истеричный звук птичьей трели. Кузя моментально возвращается в реальность и чувствует, словно сердце провалилось куда-то в желудок и уже принялось перевариваться. Кто-то звонил в дверь. И мысль о том, что это кто-то из его коллег или, не дай боже, начальства, даже допускать не хотелось. Потянуло спрятаться и сделать вид, что его вообще в конвое нет. Что отошел куда-нибудь. За это выговор был бы не настолько жестоким, как за распивание чаёв в квартире у подозреваемого. Альберт встает со стула, но Кузя строит страшные глаза и взглядом умоляет его не открывать. Кажется, парень взгляд понял, остановился и обернулся на входную дверь. Звонок раздался еще раз. - Думаешь, это тебя проверять пришли? – тихо спрашивает Альберт, проявляя беспокойство. Ему совершенно не хотелось подставлять своего мента, потому что вместо него поставят кого-то другого. А это – ваще не прикольно. - Возможно, - отвечает Кузя, судорожно соображая, как можно отмазаться. Так подумать – у него нет никаких объективно резонных причин находиться здесь. Любое оправдание будет воспринято как ложь, а если сказать честно… Он даже сформулировать не может. Честно – он пришел урезонить подозреваемого в связи с жалобами соседей на громкую музыку. Урезонил. И уже почти час сидит тут в тишине и спокойствии, попивая чай с пьяным заключенным, закусывая дорогим пирожным. И вообще – он даже вопрос с музыкой не должен был решать сам. Обязан был вызвать наряд полиции, чтобы все как положено было. Идиот. Какой же он идиот! - Я проверю, - шепчет Альберт и крадется к двери. Он идет по коридору бесшумно, словно заражаясь от мента нервозностью. Ему-то ничего страшного не светит, но вот за мента как-то стало боязно. Он подходит к двери, как-то опасливо касаясь ее пальцами, приближается, чтобы посмотреть в глазок. И стоит ему только взглянуть на незваного гостя, как моментально накатывает волна облегчения. Он кратко смеется и быстро возвращается в кухню, к абсолютно ошалевшему менту. - Это мой друг! – восклицает Альберт, взмахивая руками. Кузя выдыхает, опускает голову и проводит рукой по волосам. Что ж, потребуется время, чтобы унять эту тревогу, но теперь хотя бы можно не выдумывать отмазки. В любом случае, это знак. Знак, что пора отсюда сваливать и больше так не рисковать. О чем он вообще думал? - Никаких друзей, - строго говорит Кузя, быстро вставая с кресла. Отточенным движением он возвращает фуражку на голову, поправляет ее, обводя кухню взглядом. Он не смотрит на Альберта, но чувствует, как у того сползает с лица улыбка и он начинает хмурить брови. Сейчас разразится нытьем или руганью, начнет конючить и упрашивать, нельзя вестись на это. Он и так позволил себе слишком много. Кузя идет к двери и резко распахивает ее, тут же впиваясь взглядом в парнишку, стоящего в подъезде. Тот воровато крутит головой, словно боится попасть в объектив камер наблюдения, натягивает на лицо объемный шарф. Он замирает, увидев в двери такого угрожающего представителя правопорядка, а когда он приглядывается и понимает, что это еще и тот самый мент, глаза его округляются и он делает шаг назад. Кузя его тоже сразу узнает, попробуй забудь эту копну блондинистых волос, собранных в огромный растрепанный хвост практически на затылке. Кажется, парень принимает решение сбежать, но останавливается, когда улавливает позади мента движение. Альберт неистово машет ему рукой из-за Кузиной спины. - Чего тебе здесь надо? – спрашивает Кузя, выходя в подъезд. Он намерен вернуться к своему назначению, черт возьми, встать в конвой, никого не пускать, не допускать общения с заключенным и вот это вот все. - Я… просто думал проведать, как тут че, - нерешительно отзывается Дениска, прекращая дергать шарф, - Мать пирогов напекла, сказала передать, вот. Не запрещено же? - Запрещено, - коротко отрезает Кузя, собираясь закрыть дверь. - Кузь, ну пироги, - начинает ныть Альберт, цепляясь длинными пальцами за дверь, - Если б ты знал, какие пироги печет его маман, ты бы пожалел о своих словах! - Альберт Давидович, прекращайте фамильярничать, - отвечает Кузя, стараясь не смотреть ни на Альберта, ни на его друга. Недопустимое поведение может его скомпрометировать, а Альберт, похоже, только понтануться перед другом, что так с ментом общается. - Ну пожалуйста, - вторит своему другу Дениска, протягивая вперед бумажный пакет, набитый, очевидно, пирожками, - Вот, сами передайте. Наверняка этот дурак ничего не жрет опять. Альберт бросает на Дениса быстрый красноречивый взгляд округлившихся глаз, и быстро поворачивается к Кузе, растягивая на морде улыбку. Кузя почему-то зацепился за эту фразу. Пусть Денис явно ляпнул не подумав, точнее, решил на жалость надавить или, может, не предусмотрел оказанный ею эффект, но Кузя запомнил это. На самом деле, это нередкий случай, когда заключенный отказывается есть. Или не может есть. Стресс, тревога и страх оказывают подобное действие на организм и психику. Но у Альберта, похоже, эта проблема всегда была. Странно. Он не похож на тощую анорексичку. Стоит отдать Дениске и его матери должное – похоже, пироги делают свое дело. - Ладно, - Кузя, не проявляя и толики эмоций, берет пакет и отдает его Альберту в руки. Тот уже собирается рассыпаться в благодарностях и каких-нибудь слащавых тирадах, но Кузя сразу же закрывает дверь, не давая тому даже слово сказать. - Иди домой, - кивает он Дениске, - Время позднее. На улицах опасно. - Ага, опасно, - скептично хмыкает Денис, придавая лицу серьезности, и мотает головой в сторону двери, придавая голосу целое ведро сарказма, - Самого опасного преступника в клетке держите, можно спать спокойно. - Никто не думает, что он виноват, - отвечает Кузя с усталым вздохом и скрещивает на груди руки, - Это просто мера предосторожности. Таков порядок, это ненадолго. - Ну да, а один знакомый мне сказал, что Альберта посадят, - Денис надувает губы и выглядит обиженным. Его слова звучат так наивно, словно ребенок жалуется на кого-то, кто его обманул, - Потому что нашли отпечатки на пакете с наркотиками. - Откуда у него такие сведения? – равнодушно спрашивает Кузя, хотя сам начинает нервничать. Такие слухи не появляются из ниоткуда, нет дыма без огня. - У него отец в ветеринарке государственной работает. Там недавно кинологи ваши приезжали с собаками, трепались про это дело. Суки… - Денис не удерживает ругательство, тут же уткнувшись взглядом в плитку на полу. Кузя судорожно соображает. На пакете с наркотой физически не могло оказаться отпечатков Альберта. Он к трупу не подходил, и тем более не лазил к нему в рюкзак. Наркоту в руках держал Алексей, но он был в перчатках. Ее должны были сдать в архив как вещественное доказательство, но, зная общую систему, Кузя не удивился бы, если бы пакет бесследно пропал. Такое часто случается. Не все менты чисты на руку, тем более начальство. Но тут ситуация иная. И более тревожная. Первая мысль – Алексей. Но Алексей говорил, что не поедет за собакой сам, времени-то нет, он же работает даже без собаки. Да и дело, к которому он приложил руку, висит пока что на нем. Значит, кто-то из тех, кто отвозил собак, располагает интересными сведениями. Или является частью тех, кто стремится сделать эти сведения правдой. - Ты можешь узнать у своего знакомого, кто конкретно приезжал с собаками на осмотр? – спрашивает Кузя. Дениска поднимает взгляд, удивленно пялясь на него голубыми глазищами. - Могу, наверно, - нерешительно отвечает он и достает из кармана телефон, - Только завтра. Или послезавтра. Не знаю, когда там у его бати смена. - Главное узнай, - Кузя тоже достает телефон и диктует Денису свой личный номер, чтобы тот отписался, когда появится информация. Дениска замечает, как хмурится мент, словно его что-то гложет, что-то неприятное заставляет кривиться от недовольства. Он злится, но совершенно очевидно, что не на Альберта или Дениса. Просто злится, без конкретной причины. Или… - А вы что, думаете, что Альберт не виноват? – уточняет Денис, пряча телефон в карман где-то в складках его объемной кофты. - Я уже говорил, что он невиновен. - Но похоже ваши коллеги думают по-другому, - осторожным голосом говорит Дениска, словно боится нарваться на выговор. Это ведь не его дело, и не стоит совать нос куда не следует, тем более задавая вопросы непосредственно полицейскому. Но Кузя, похоже, по этому поводу не испытывает никаких эмоций, его больше занимает информация, которую так неожиданно выдал Денис. - Они могут думать что угодно, правосудие прислушивается только к фактам, - абстрактно отвечает Кузя, - Давай-ка, дуй домой. Лучше на такси. - Ладно… - Дениска поеживается, поправляя шарф на шее, - Я напишу, когда… Ну… Вы поняли. - Да-да, иди, - отмахивается Кузя, прислоняясь спиной к двери. Альберт прилип к двери, слушая разговор. Он медленно жевал пирожок с рисом и яйцом, и понимал, что дело дрянь. Похоже, его решили засудить по-настоящему, и деньги бати не помогли. Хотя он даже не знает, как обстоят дела на самом деле, он не может связаться с отцом или матерью, чтобы спросить. Он просто надеется, что батя делает все, что в его силах, чтобы разрулить эту идиотскую муть. Но что-то подсказывало, что он оказался в самой мерзкой из возможных ситуаций – менты стрясут с отца бабла не за освобождение, а за возможность скостить срок. Им, похоже, кровь из носу надо закрыть это дело, и максимум, на что он может рассчитывать – это сокращение срока заключения или, возможно, какую-то внезапную амнистию лет так через пять. Но он не хочет терять пять лет. Даже три. Да даже год! Ему становится тоскливо и есть резко расхотелось. Кусок в горло не лезет. Он убирает недоеденный пирожок обратно в пакет. Казалось, что хуже некуда – а все же есть. Опьянение только обостряет эти эмоции, чувства скачут из крайности в крайность и ему становится настолько горько, что хочется плакать и истерить. В голову приходит мысль вернуться к бутылке бурбона и прослушиванию идиотской музыки. Желательно побыстрее. Он уже делает несколько шагов к кухне, как слышит поворот ключа в двери. Оборачивается, оказываясь в пятне яркого света из подъездной лампочки, замирает, грозясь разразиться рыданиями вот прям щас. У него, кажется, даже подрагивает губа, но он закусывает ее, стараясь держать лицо. - Успокойся, - говорит Кузя, тут же мысленно давая себе пинка за глупость. Говорить человеку успокоиться – сущая тупость, которая не помогает, а лишь провоцирует. Он видит, что Альберт держится из последних сил, и еще одно лишнее, настолько же глупое слово – и плотину прорвет. - Я все исправлю, - Кузя держит голос ровным и уверенным, хотя сам не особо уверен в своих словах. Конечно, он приложит все усилия, но он один против бредовой системы. Как бы то ни было, сейчас главное утихомирить бурю. - Как? – спрашивает Альберт. Ему, если честно, не интересно как. Но он почему-то все равно это спросил, это первое, что попалось на язык. По большому счету, ему без разницы, что скажет мент. На данный момент это ничего не изменит. - Тебе вряд ли будет это интересно, - отвечает Кузя, слегка кривя уголок губ. Он просто пытается выглядеть добродушно, противопоставляя себя тем абстрактным ментам, которые как злобные гоблины чахнут над закрытием этого дела, - Но я обещаю, я найду убийцу. - Я не… - Альберт обрывает фразу, не договорив. Сам не знает, что хотел сказать. Он пока держит себя в руках. Не хочется выглядеть совсем уж размазней, лучше бы мент свалил отсюда и торчал там за дверью. В его присутствии рыдать в подушку как-то не комильфо, и мысль об этом отступает. Обороты набирает злость и становится стремно, что он сейчас сорвется. И будет потом жалеть, конечно же. - Тебе нужно выспаться, - Кузя держит перед собой руки, словно укрощает дикое животное, - И просто ждать. Поверь мне. - Конечно. Да, конечно, - Альберт ведет рукой как-то неопределенно, неуверенный, впрочем, в своих собственных словах, он ответил словно на автомате. Он медленно идет вглубь квартиры, бросает пакет с пирожками на стол в кухне и так там и замирает. Будто потерял направление или забыл, что собирался сделать. На него навалилось ощущение, что все бесполезно и как-то даже бессмысленно. Спать? А какой в этом прок, если это только ускорит приближение следующего дня, такого же бессмысленного и тоскливого. Есть, чтобы продлевать срок службы этого организма, ради очередной порции незаслуженных обвинений? Он всегда был сильным человеком со вздорным характером, не признавал рамок и слепо верил, что все всегда заканчивается хорошо. Конечно, он разбалован до крайности. Вера в собственную неприкасаемость сыграла с ним злую шутку и теперь он не знал, как себя вести и что вообще чувствовать. Человек всегда должен понимать, что он не в полной безопасности. Что не все проблемы можно решить деньгами или разговорами. Но Альберт не понимал. Почему-то этот аспект воспитания он не впитал в детстве. Нормально ли испытывать стыд в такой ситуации? Что-то протестовало, уверяя, что нет. Ему не перед кем стыдиться. Даже перед родителями. Он же не виноват. Нормально ли бояться? Нормально ли бояться оставаться одному? Наверно, нет. От одиночества не исходит никакой угрозы. Угроза сейчас вообще нависает какой-то размытой тучей, Альберт даже толком не понимает, от кого она исходит. От властей? От системы? Никаких лиц, имен и фамилий, просто неопределенное что-то, что угрожает его спокойствию. Возможно, ему хотелось бы поговорить с отцом. Здравомыслие и уверенность этого человека всегда успокаивала, он умел рассудить все так, словно бы и нет никакой проблемы. Конечно, он всегда выводил мораль, чтобы ситуация осталась для Альберта уроком, чтобы он вынес что-то полезное и почувствовал, что действительно проштрафился. Но отец умел поддержать. А мать умела просто быть в этот момент рядом, сжимая наманикюренными пальцами плечо. Она всегда была немногословна. От нее было трудно дождаться теплых слов, она не сюсюкалась с сыном, когда он был мал, но он все равно чувствовал ее. Как птица, накрывала тенью от своих огромных крыльев, давая понять, что не даст в обиду. Сейчас ни вкрадчивого голоса отца, ни широких крыльев матери не было. И это, пожалуй, здорово прибивало к земле. Альберт уперся руками в стол и опустил голову. Он стоял, слегка покачиваясь, и думал. Насколько страшно ему показаться сейчас жалким? Чем это чревато, чем может грозить ему в будущем? Он умел просчитывать наперед, когда было нужно, но чужого человека просчитать невозможно. Из того, что он видел, удалось заметить, что этот мент – не такой, как другие. Он не бездумный инструмент, а сознательный, со своим мнением и убеждениями. Возможно, ему и впрямь удастся помочь. Если только он не навлечет на себя гнев вышестоящих, и тогда придется помогать уже ему. Но помогать будет некому. Нужно как-то связаться с отцом. Просто необходимо. - Кузь, - зовет Альберт, повернув голову к менту, - Мне очень нужна симка. - Не положено, - как-то заученно отвечает Кузя. Он все еще держится установленного порядка, хоть и понемногу перестает в него верить. - Блядь, ну пожалуйста! – Альберт взмахивает руками, цепляя блюдце. Оно падает на пол, разбиваясь на несколько осколков, и замолкает, на миг только разбавив звоном тишину. Парень даже не обращает внимания, Кузя же прилипает к разбитой посуде взглядом. - Мне нужно позвонить отцу, - договаривает Альберт более спокойным голосом, хоть и едва себя сдерживает. Ему нужно как-то пробить эту броню законопослушного полицейского пса, он видит, что она и так трещит по швам. - Я думаю, он разберется и без тебя, - говорит Кузя, сам, впрочем, обдумывая это. Вряд ли возможна прослушка телефона отца Альберта и этой линии в целом, это слишком серьезная мера предосторожности, на которую едва ли кто-то решил бы распаляться. - Он-то разберется, но кто будет разбираться, если загребут тебя?! – повышает голос Альберт, судорожно сжав кулаки и тут же расслабив руки. Он не хотел бы это все объяснять. Это… кажется ему более личным, чем сообщение «я тебя хочу», которое он имел наглость импульсивно (и совершенно, к слову, не подумав) вывалить на мента совсем недавно. Это касается чувств и опасений, и показывать, что он боится за кого-то кроме себя – проявление слабости. Но, похоже, иначе Кузю не убедить. Пусть думает, что хочет, пусть отмахивается, злится или разочаровывается, пусть принимает это за очередной подкат – да пофиг. Потом еще спасибо скажет. - Кто… За что меня кто загребет?! Ты в своем уме? – вспыхивает мент, делая в квартиру шаг. - Ты говоришь, что «поможешь»! Как? – Альберт кривит губы, задирает брови и строит издевательскую мину, - Как в кино? Пойдешь против начальства, громко хлопнешь дверью и займешься расследованием? Никто тебе не даст этим заниматься спокойно! Я боюсь представить, что с тобой могут сделать! - Да какая тебе разница?! Я знаю, что делаю! Я по-твоему совсем идиот, который всем расскажет, чем занимается? Только ты и знаешь, что я не верю в твою причастность к этому делу вообще! - Я боюсь! За тебя! – Альберт на эмоциях не сдерживается, голос звенит, глохнет в стенах квартиры. Он словно поставил точку, такую жирную, что мента прибило ее тяжестью. Кузя молчит, нахмурившись, смотрит как-то сочувственно. В тишине раздается методичный стук – кто-то из соседей выдал краткую трель по батарее, намекая, что разговор вышел слишком громким. Кузя закатывает глаза и усмехается, Альберт, поведя глазами к батарее, выдыхает и чуть успокаивается. - Не бойся, я взрослый мальчик, справлюсь, - смиренно отвечает Кузя и отходит к двери, - Принесу тебе симку. Только успокойся. Альберт не успевает ничего сказать, только удивленно вздернуть брови и набрать воздуха в легкие. Дверь захлопывается, оставляя его в звенящей тишине. Что подействовало на этого мента? Удалось его убедить или разжалобить? Или он решил просто не обострять конфликт и отделаться малой кровью, просто дать, что просят, лишь бы отъебаться? Все так делали. Сколько себя Альберт помнил, так делали все, когда он что-то просил. В каком-то смысле он сам виноват, но сейчас ведь он не изводил Кузю нытьем или просьбами, он просто не сдержался, выдав искреннюю причину. Оказала ли она какое-то действие? Если честно, ему хотелось верить, что да. Кузя тащился по пустой улице, пытаясь сообразить, а где сейчас, в такое время, взять новую сим-карту? Более того, симка нужна анонимная, регистрировать ее на Альберта, и тем более на себя, было нельзя. В голову приходили только сомнительного вида ребята в подземных переходах, которые днем приставали к людям с предложением купить симку по дешевке. Возможно, стоит их поискать, только при виде мента они дадут деру раньше, чем он успеет рот открыть. Он стоит у одного из входов в метро Китай-Город, переходов здесь много, настоящий лабиринт. Только шататься по переходу глупо, тем более пытаться ловить этих торгашей. Еще и бомжи переполошатся, метрошные менты подтянутся, сотрудницы на бомжей жаловаться начнут – нет времени на эту чехарду. И пока Кузя тут стоит, размышляя, ему приходит в голову идея. Шансов воплотить ее, конечно, маловато, но это лучше, чем шарахаться по переходам. Он ищет в списке контактов своего давнего товарища, когда-то они учились вместе, но тот решил, что полиция – не его призвание, и ушел работать в офис. Сперва обычным клерком трудился, а теперь дорос до начальника IT отдела. И был у него один грешок… - Кузьма, ты что ли? – тихий, размеренный голос, но неслабо удивленный. Впрочем, явно не заспанный, сидит работает, значит. - Я. Паш, тут дело такое… Помню я, было у тебя какое-то дело с палеными сим-картами, как сейчас обстоят дела? – спрашивает Кузя спокойным голосом, чтобы не напугать парня за зря. Это же дело вообще-то наказуемое, а он мент, так что старый знакомый может подумать, что его решили прошерстить. Парень на том конце замолкает на миг. Он отвлекается от работы, отталкивается ногами от пола и кресло плавно отъезжает от стола. Он ерошит рукой рыжие волосы, зажимает между зубов пирсинг в языке и раздумывает. Кузя был ему хорошим другом раньше, они и сейчас иногда перебрасывались парой фраз по праздникам и дням рождения. И все же Кузя – полицейский. Он вздыхает, глядя в окно, и решает, что не может ждать такой подставы от, пусть и бывшего, близкого друга. Ему, пожалуй, хочется верить в хорошее. - Ну… Скажу так – если симка нужна, я тебе ее дам. Но больше никакой информации… - Больше и не нужно, - Кузя улыбается, радуясь, что ставка сыграла, - Только симка, безымянная и не зарегистрированная. И очень срочно. - Ты где? У меня есть несколько точек, ночью тоже стоят. - Китай-город. И у меня нет возможности куда-то ехать, очень мало времени. - Есть на Китае, тебе повезло. Знаешь кабак «Китайский летчик»? Иди туда, там один мой сотрудник зависает, он тебе выдаст. Я наберу его. - Благодарен, Паш, - коротко отвечает Кузя, тут же разворачиваясь и шагая по направлению к бару. - Если не секрет, зачем тебе? От начальства скрываться? – Паша смеется, подтрунивая над другом. - Да нет. Но обстоятельства все-таки в секрете, все равно не поверишь, если расскажу. - Ааа, значит дело касается помощи. Каменное сердце наконец растаяло? – Паша смеется еще активнее, точно зная, что, если Кузя говорит «не поверишь» – то случай исключительный, граничащий с паранормальным. И точно связан с кем-то еще. А Кузя, кому-то помогающий вне работы – история фантастическая. - Ты больно умный, Паша, - усмехается Кузя, - Ладно, набирай своего коллегу, я скоро буду. В баре шумно, вживую играет какая-то группа. Народу довольно много, особенно молодежи. Это достаточно маленький бар, поделенный на две части, и люди в основном концентрируются в помещении со столами и баром. Время уже такое, что многие успели подпить и пытаются вести философские разговоры, напрягая голосовые связки, чтобы перекричать живую музыку. По долгу службы Кузе приходилось бывать в таких местах. Он и пьяных увозил в обезьянник, и драки разнимал, и искал мошенников. По ночам в Москве кипит жизнь, особенно в таких заведениях. Они словно крошечные города, каждый бар собирает свою публику, определенный контингент, и в каких-то из них чаще происходят какие-либо опасные заварушки. Этот бар держался в категории «приличных», хотя и в нем случался беспредел, хоть и редко. Присутствующие опасливо озираются на мента. К нему подходит девушка из сотрудников, пытаясь выяснить, чем их заведение обязано визиту полиции, но он объясняет, что приехал не делу. Просто ищет знакомого. Ее это успокаивает, и она возвращается к своим обязанностям. Кто-то дергает Кузю за куртку, он поворачивается и видит перед собой молодого парня, выглядящего здесь как-то неестественно. Он кивает ему и подходит ближе. - Пашка звонил, это вам, как я понимаю. Во всяком случае других ментов я тут не вижу, - усмехается парень и протягивает Кузе тоненькую картонную упаковку с сим-картой. Судя по голубому цвету, ему досталась Йота. - Спасибо, - быстро говорит Кузя и сразу идет к выходу. Ему ни к чему тут торчать, светиться, слишком уж он приметный элемент. Мало ли, может его коллеги в свой выходной тоже в барах зависают. Кузя спешит назад. Уже подходя к подъезду, он бросает взгляд на машину. Черт возьми, он мог бы и на машине доехать до бара, какого хрена он поперся пешком? Верная бмв казалась обиженной. Он прошел мимо нее, порывисто погладив по зеркалу, и направился к двери. По крайней мере, пешая прогулка слегка проветрила мозги, что тоже хорошо. Он успел обдумать то, что делает. И пришел к выводу, что поступает правильно. А еще понял, что не может отрицать, что не остался равнодушным. Он не любит вызывать в ком-то беспокойство, это, пожалуй, главный минус его работы – присутствие полицейского нынче больше беспокоит людей, чем вселяет в них веру в защищенность. Альберт беспокоился, как все, но не из-за него, а за него. Это сильно меняло дело. И, пожалуй, было приятно. Он упрямо верил, что ему не нужна помощь. Тем более помощь от людей, которые олицетворяли для него эталон похуизма. Он искренне презирал людей, решавших вопросы деньгами. Но… Ему было жаль Альберта. И мерзко от несправедливости, навалившейся со всех сторон. Неприязнь ушла на второй план, забылась. Возможно, ему даже придется пересмотреть свои взгляды, потому что зерно сомнения уже посеяно. Ничего ведь страшного нет в том, чтобы откупиться от мента за крошечный пакетик травы? Еще неделю назад он бы сам себя отхуесосил за подобные мысли, а сейчас они почему-то не встречали сопротивления. Кузя открывает дверь, в коридоре пусто и чисто, шмотки больше не валяются на полу. На кухне Альберта не видно, как и осколков недавно разбитого блюдца. Навел от безделья порядок и не дождался, ушел спать? Оглядевшись, Кузя решает оставить симку на столе и уйти. - Я здесь, - слышится голос из комнаты Альберта. Кузя чертыхается про себя, опять ловя себя на том, что его вынуждают провести в этой квартире гораздо больше времени, чем ему хотелось бы. - Твоя симка, - говорит он, зайдя в комнату. Найдя глазами Альберта, стоящего у окна, он бросает ему картонный конверт. Тот ловит, рассматривает его, тут же принимается открывать. - Я тут подумал, - нервно усмехается Альберт, - Надо было еще попросить тебя купить сигарет. - Лучше бросай это дело, - серьезно отвечает Кузя, ловя на себе скептичный взгляд, - Всё, я ушел. Никому кроме отца не звони и не пиши. - А тебе можно? - Мне – что? - Писать тебе. Можно? - Зачем? – не понимает Кузя, замерев в дверном проеме. Его немного обескуражил этот вопрос и он, с непривычки, не понимает смысла. - Просто так. Чтобы тебе не пришлось заходить в квартиру, я же вижу, что ты нервничаешь здесь. Что, так заметно? Кузя кривит губы, почесывая бровь. Ну, резон в словах Альберта, конечно, есть… - Можно, - со вздохом сдается Кузя и диктует свой личный номер. Такой же обезличенный и не зарегистрированный. Купленный когда-то давно в одном из подземных переходов. Наверно, он немного параноик. Но сейчас это как никогда кстати. Этот номер не знал никто, кроме его родителей, но их уже нет в живых. А теперь он стал достоянием двух дурацких молодых людей - Дениса и Альберта. Использовался этот номер редко, в исключительных случаях, и этот случай, похоже, тоже придется назвать исключительным.