Собака не кусает

Кузя паркуется, но не спешит выходить из машины. В затихшей машине тепло, он поворачивается в сторону, глядя на длинную узкую улицу. Солнце медленно поднимается, по улице стелется утренний туман, легкий, почти не заметный. Вдоль улицы – стройный ряд таунхаусов, отстроенных здесь уже очень давно, а потому выглядящий слегка потрепано временем. Частный дом в черте города – мечта многих, весьма трудноосуществимая и уж точно настолько затратная, что позволить подобное могут разве что какие-нибудь депутаты или звезды, типа Аллочки Пугачевой. Таунхаус, конечно, не в полной мере свой дом, но все же и не квартира. Здесь уютнее, проще и свободнее. Свой небольшой двор с обеих сторон дома, свобода в количестве этажей, а соседи только с одной стороны, потому что Кузин дом – крайний. Кусок свободного места сбоку дома тоже принадлежит ему, и сейчас там пристроен гараж. Дом остался ему от родителей. Честно говоря, он даже толком не знал, кем они были и чем занимались, чтобы позволить себе таунхаус в Москве, в пределах Третьего транспортного, еще и поблизости от метро. В нынешней ситуации, когда застраивается любой пустой пятачок земли очередной многоэтажкой, это казалось вообще невозможным. Отец как-то абстрактно говорил однажды, что занимается архитектурой, так что, в принципе, именитый архитектор мог сам сваять проект такого жилого комплекса и заиметь здесь дом, это выглядело логично. Впрочем, у Кузи не было никакого желания это выяснять, ему хватало и такого объяснения. Он перестал ладить с родными, стоило только в школу полиции пойти, не послушав никого. Уперся, как черт рогами, ну не лежала у него душа к архитектуре и всей этой чепухе, и уж тем более не хотелось связываться с чем-то, о чем он не имел понятия – здраво рассудив, он решил, что одной лишь архитектурой не реально заработать столько денег. Портить впечатление о родителях самому себе не хотелось тоже, так что он просто перестал со всеми общаться, когда они начали ставить ультиматумы. Уехал в другой конец Москвы учиться, работать и жить на съемной квартире. Благо в контингенте учащихся не встречалось ребят, особо сведущих в элите Москвы, но однажды все же Кузя попался на глаза одному из высокопоставленных чинов – какой-то капитан приходил провести лекцию. Фамилия Кузи ему показалась знакомой, но он поступил предусмотрительно, не стал задавать вопросов при всей аудитории. После лекции аккуратно спросил, а не сын ли он случайно того известного немецкого архитектора? Кузя, сморщившись от досады, подтвердил его догадки, но разговор об этом предпочел не вести. Ему хватало нападок в школе, от которых он, впрочем, успешно отбивался. Отец немец, а мать – смуглая, безумной красоты еврейка, живущие в России и назвавшие сына таким исконно русским именем. Для всего окружения это казалось абсурдом. Точеные черты лица, светлые глаза – это от бати досталось, а вот темная кожа, волосы и густые брови – от матери. Не стоит и говорить, сколько вопросов вызывало одно лишь упоминание таких родителей, сколько обидных слов и мерзких комментариев приходилось слышать. Но ему было совершенно все равно. Мать умерла несколько лет назад от болезни, слишком быстро прогрессировавшей. Сколько бы ни было денег – здоровье не купишь, и врачи не смогли помочь. Отец продержался не долго, всего полгода без нее – и зачах, как растение, которое забыли полить. Все это происходило без присутствия Кузи дома, он изредка лишь созванивался с отцом, и то не был инициатором их разговоров. Что-то в глубине души, конечно, жалобно поскуливало, но он уже так привык ни на что не реагировать, что даже смерть родителей не вызвала должной горечи. Он не почувствовал резко накатившего одиночества, он и так был один, даже пока они жили. Не почувствовал тоски или печали из-за утраченного. Да, их будет не хватать, возможно, они были хорошими людьми, хоть так и не приняли его выбор. В конце концов, они прожили долгую, счастливую жизнь и ушли друг за другом спокойно и без страданий, о чем здесь жалеть? Но вот то, что завещали они абсолютно все только лишь своему сыну, оказалось достаточно шокирующим фактом. Сыну, который с ними почти не общался. Смылся, как только школу закончил. Среди многочисленных родственников, конечно, началась истерика. Они обрывали Кузе телефон, кто угрожал, кто умолял, кто грозился уличить в мошенничестве, ведь какая-то там двоюродная материна сестра гораздо достойнее богатого завещания, чем сын-эгоист. Многие слились, стоило им узнать, что он полицейский, а некоторые только разгорячились, пытаясь его обвинить в злоупотреблении служебным положением, что он все подстроил, потому что знает юристов, нотариусов… Все это было, разумеется, полным бредом, и он просто перестал отвечать на звонки, перебанил все номера, а в конце концов сменил симку и номером своим ни с кем не делился. Может, стоило продать этот дом и взять что-то поскромнее и поближе к работе. Но Кузе стало банально лень этим заниматься. Он может купить себе квартиру и не продавая дом, завещанная сумма оказалась настолько огромной, что он сперва не поверил в такие цифры. Совершенно не понимая, куда их девать, он это все забросил на какой-то счет под проценты и забыл. Ну ладно, ремонт сделал и машину купил, которую добровольно переделал под полицейскую и эксплуатировал на работе, не смотря на едкие комментарии других сотрудников. Может, когда она, по его мнению, устареет, он купит другую, а эту отдаст своему отделению. Щедрый получится подарок. Последнее время, когда он возвращался домой из конвоя в такую рань, его пробивало на какие-то воспоминания, пока он в машине сидел. Хотелось спать, но созерцать встающее на горизонте солнце было все-таки приятно. Эта утренняя обстановка дарила невероятное умиротворение, особенно теперь, когда в голове роились какие-то мысли в перемешку с образом взбалмошного альбиноса. В поселке стояла тишина, никто из соседей еще не проснулся, солнце скользило лучами по закрытым окнам, отражалось, плыло, как расплавленное золото. Птицы распевались, тихонько переговариваясь друг с другом, и в такой момент казалось, что нет никакого Альберта, он словно какой-то глюк системы, настолько он не вписывался в эту спокойную атмосферу. Ночью Кузя попадал в какой-то другой мир, в котором было шумно, тяжело и горько, слишком много несовершенств, несправедливости и злобы. Сейчас он был в своем мире, мире тишины и покоя. Он выходит из машины, стараясь не хлопнуть дверью слишком громко. Пока открывает входную дверь ключами, на соседнем крыльце слышится шорох, на крыльцо выходит старушка, опирается сухонькими руками на перила и подставляет лицо солнцу. Она слышит, как звенят у Кузи в руках ключи, оборачивается и поправляет на лице крупные очки. - Золотце, ты что же, уже на работу? – мягко удивляется она. Кузя натянуто улыбается ей в ответ, не поднимая взгляда. Почему-то она относится к нему так тепло, словно он ее родной внук, хотя он с ней даже толком не знаком. - С работы, - говорит он, устало кивнув. Дверь, наконец, открывается. - Ох, тяжело вам, защитникам нашим, днем и ночью… - она как-то растерянно взмахивает рукой, снова улыбается и отворачивается, опять подставляясь под лучи утреннего солнца. Кузя знает, она встает так рано каждое утро, ждет, когда к ее крыльцу приедет молочник. Он привозит ей свежее молоко и творог с какой-то фермы в Подмосковье. У богатых бабулек заморочки те же, что и у обычных, только цена на молоко гораздо выше. Оказавшись в просторной прихожей, Кузя выдыхает, прислонившись к двери спиной. Его дом кажется ему все роднее и приятнее с каждым разом, потому что все познается в сравнении. Квартира Альберта такая безликая и тоскливая, что возвращаться домой ему стало внезапно очень приятно. Он смотрит перед собой и ждет. Через полминуты из-за угла выходит кот, медленно потягиваясь на ходу и зевая, очевидно, разбуженный приходом хозяина. Это черный пушистый мейнкун, своими размерами превосходящий мелких собачек. Он всегда выходит встречать, сколько бы на часах ни было времени, сдержанно мявкает и трется о ноги, предварительно обнюхав штанины брюк. Иногда он шипит и трется особенно яростно – это если унюхает запах служебной собаки. Кузя садится на корточки, размашисто гладит кота по теплой шерсти, приговаривает что-то, а кот ему отвечает, тихонько муркая. Приходится кота кормить. Стоя у кухонной стойки у Кузи срабатывает рефлекс сделать кофе, но он себя останавливает – кофе ему сейчас ни к чему, нужно лечь выспаться. Из-за ночных смен обидно спать днем, пропускать хорошую погоду, но что поделать. Кот принимается за еду, Кузя уходит с кухни, по дороге снимая форму и намереваясь добраться до душа. Стоит ему стянуть рубашку, как телефон, оставленный на тумбочке в коридоре, оживает, коротко звякнув. Кузя не сразу понимает, что это может быть. Он уже успел забыть, оказавшись здесь, в средоточии безмятежности. На экране телефона высвечиваются цифры, не внесенные в список контактов, и сообщение. «Спишь?» Кузя как-то болезненно морщится и не открывает сообщение, чтобы не спалиться, что прочитал. Это словно помеха на идеальной картинке, шумы, нарушающие порядок. Что-то противоестественное, лишнее. Он откладывает телефон и уходит в душ, не желая уделять сейчас этому время. Заходя в ванную, он слышит, что телефон снова жужжит. И снова. Не сейчас. -- Альберт глупо пялится в экран телефона. Ему хочется позвонить Дениске, проболтать с ним весь день просто ни о чем, как всегда, обсудить какую-то ерунду, нести ахинею и ржать, как кретин. Он бы хотел послушать, как Денис начнет хаять своего препода, унылого рыжего художника, который пытается привить студентам интерес к вечному искусству. На взгляд Дениски, делает он это сухо и скупо, и ваще не интересно, но почему-то каждый раз когда Денис рассыпается на монолог, наполненный к преподу ненавистью, все заканчивается какими-то пространными рассуждениями о том, как ему идет этот рыжий цвет волос и глаза у него «ну ты знаешь, Альб, такие глаза глубокие и умные, красивые короче. Но он все равно мудила!». Сейчас этого очень не хватало. Но наказ Кузи был ясен – не звонить никому, кроме отца. Альберт не знал, чем чревато непослушание, но решил все же прислушаться и не рисковать. Он дождался раннего утра, не уверенный, впрочем, что отец вообще в Москве сейчас, а не умотал опять куда-то за океан. Альберт терпеливо слушает гудки, вдруг подумав, что отец может и не ответить на звонок с незнакомого номера. Может, лучше сообщение написать? Но все же гудки прерываются и слышится родной голос, слегка будто севший и усталый. - Па, это я, - выпаливает Альберт, сразу начиная ходить по комнате туда-сюда. Отец молчит какое-то время, а потом шумно выдыхает, слышно, как он чешет макушку, шурша короткими волосами. - Откуда у тебя телефон? Тебе же нельзя. - Мне Кузя симку принес. Ну, мент мой. В конвое стоит который, короче, их там два, а вот один– - Так, уймись, - отец резко прерывает этот потом бессвязной ерунды, - Слушай внимательно. С меня нещадно трясут бабки, чтобы выбить тебе самый маленький срок из возможных. Речи об освобождении не идет вообще, и я уже заебался вести разговоры с этими скотами. Альберт замолкает, не смея слова вставить. Если отец начал материться – дело действительно дрянь. - Они уверяют, что ведут расследование, но информации никакой, думаю, они не шевелятся даже. Я ничего не могу сделать, тебе дадут пару лет. И будут продолжать тянуть деньги, чтобы типа тебя никто не трогал, чтобы дали камеру одиночную, чтобы еще там что-то… Альберт… Извини. Я даже не понимаю с кем имею дело. Почему-то указания отдает главная криминалистка, мне не удается связаться с начальством. - Па, ничего, - отвечает Альберт упавшим голосом, - Не переживай главное. И мать пусть не волнуется. Подумаешь, пару лет. Переживу. Он старается сохранять спокойствие, бодрится и улыбается, чтобы отец слышал его настрой. Но голос подводит, теряет твердость. Обидно не за себя, обидно за отца, который старается как может, но даже он не способен совладать с системой, которая в этот раз вознамерилась идти до конца. - Кузя мне поможет, - вдруг говорит Альберт, словно это должно как-то поднять отцу настроение, - Он говорит, что найдет настоящего убийцу! - Ты ж понимаешь, он просто мент, у него не так много полномочий, - вздыхает отец, - Я слежу за делом как могу. Если будут новости, я тебе позвоню. Ни с кем из ментов не разговаривай, кроме своего этого Кузи, ничего не подписывай. Понял меня? - Понял. Альберт быстро перебрасывается с отцом еще парой слов, интересуется, как там мать, как вообще дела. Обещает позвонить еще раз, обещает хорошо себя вести, хотя и поздно уже. От этого разговора ему становится немного легче, словно вся эта угроза отступила на миг в сторону, забылась, хоть никуда и не ушла. Солнце заглядывает в комнату сквозь шторы, он открывает окно. Стоит лету закончиться, солнце становится редким гостем, каждый день небо укрыто плотными тучами, серыми облаками, несущимися куда-то без цели. Но сейчас на небе ни облака, только ветер дует холодный. Альберт высовывается в окно по пояс, подставляет ветру лицо, быстро замерзает, но терпит. Солнце греет кожу, но уже не справляется с холодным воздухом. Город, ни затихающий даже ночью, просыпается, на крышах рядами сидят горланящие вороны, машин на дорогах становится больше. Ему никуда не нужно идти в такую рань – это приятно. Он никуда не может пойти – это огорчает. Он держит телефон в руке и, вдруг дернувшись, вспоминает, что может написать менту. Только что писать? Да и зачем? Он понимает, что ведет себя слишком навязчиво, что, возможно, раздражает и бесит, но ничего не может с собой поделать. В конце концов у него была какая-никакая чуйка, не первый день на свете живет – он был уверен, что Кузя не злится. Если б злился, давно б уже нахуй послал и тем более не дал бы свой номер. А значит есть шанс докопаться до этого каменного сердца. Ему самому не совсем было понятно, зачем он все это делает, как он вообще умудрился влюбиться в мента, нельзя сказать, что он такой влюбчивый. За всю жизнь ему нравилась всего пара человек, а влюблялся и того меньше, всего-то раз – в препода по географии в школе, но это вообще ни в счет. А тут такое. Может, это просто что-то стрессовое? Само пройдет? Не хотелось, чтоб проходило. Альберт пишет сообщение в мессенджер, быстро набирая буквы. Валится на кровать и ждет, солнце из окна заливает его светом, шторы шевелятся от ветра. Он не уверен, доехал ли Кузя уже до дома, ведь он не знает, где тот живет. Спит ли он уже. Будить не хотелось, но дурацкая страсть подгоняла, заставляя творить дичь. Он пишет еще сообщение, и еще, едва сумев остановиться после третьего. Ожидание убивало. -- Кузя стоит у стены, с волос капает вода, на плечах лежит большое махровое полотенце. По спине стружит сквозняк, заставляя кожу покрываться мурашками. Перед ним сидит на полу кот, сытый и довольный, но морда у него недоумевающая. Кот смотрит на хозяина, щуря глаза, наблюдает. Кузя же пялится в экран телефона, не зная, что делать. Оставлять Альберту свой номер было все же ошибкой, о чем он думал? Настолько замотался, что сдался просто без боя, а теперь расхлебывает. Не хотелось парня расстраивать, ему и так паршиво, но он же ему в няньки не нанимался, черт возьми? «Спишь?» Ну что за идиотское сообщение? Было бы логично его не открывать и не отвечать, что автоматически сошло бы за ответ «да». Но Кузя слышал, что телефон бряцал еще, и еще, и любопытство взяло верх. «Бате позвонил, говорит, мне дадут минимум два года». «Я ему сказал, что ты поможешь. Ты ж поможешь? Если тебя уволят, не парься, он тебе заплатит сколько скажешь. Кузь, че хочешь сделаю» «Я так заебался» От чего он заебался? Сидеть дома и действовать всем подряд на нервы? Кузя мотает головой, капли с волос разлетаются в стороны, попадая на кота. Тот сразу уходит, сорвавшись с места, всем своим видом показывая недовольство. Честно говоря, как-то не понятно, что на это все ответить. Нет никакого желания развязывать какой-то диалог, тем более что он вообще-то спать собирался. Он оттягивает момент как может, уходит в комнату, заваливается в кровать и укрывается одеялом. Кот не заставляет себя долго ждать, тут же прибегает и начинает шастать по одеялу с утробным мурчанием – у такого здоровенного кота и мурчало здоровенное, тарахтит он как трактор. Кузя отбивается от его усатой морды и с сомнением смотрит в экран телефона. Он вздыхает, замечая, что рядом с пустым аватаром и номером телефона появляется надпись «печатает…». «Ну Кузь» Кузя дергается, чуть не бьет себя рукой по лицу, настолько силен его порыв укорить себя самого за такое досадное упущение. Ну как же он нарвался! Кот от неожиданности вздрагивает, едва склубочившись под боком, и глядит с укоризной. Протягивает лапу, впиваясь когтями в одеяло. Кузя показывает ему экран телефона и чешет кошачью макушку между ушей. - Вот че мне прикажешь делать? – спрашивает он у кота. Ответа он, конечно, не ждет, но пожаловаться кому-нибудь очень хочется. Кот зевает и тыкается в экран мокрым носом. «Альберт, дай мне поспать и найди себе занятие» - набирает Кузя. Ему хочется этот диалог как-то отсрочить, желательно до того момента, когда он проснется с ясными мозгами. Отправив сообщение, он все же думает, не слишком резко ли получилось. В воображении рисуется обиженное бледное лицо, почему-то его совсем не трудно представить. Почти бесцветные брови изогнутся, Альберт наморщит нос и нахмурится, глядя исподлобья. Хоть это и не вызывает желания извиняться, что-то все равно в груди колит, словно зернышко вины. Кузя потягивается, снова побеспокоив кота, поднимает руки с телефоном над собой и наблюдает. Что-то не позволяет просто отключить его, отложить и спокойно уснуть. Что-то устаревшее и забытое. «Ладно. Принеси мне сегодня сигарет?» «Бросай курить, я уже говорил», - набирает Кузя, даже не задумавшись. «Козюля» Кузя долго смотрит на это слово. Такое нелепое, детское какое-то. Альберт не обзывается, он просто дразнится, кокетничает, как школьница. Это вызывает умиление, совершенно менту не свойственное. Чтобы не развивать это ощущение, он выключает телефон, бросая его куда-то в кресло, и отворачивается, плотнее заматываясь в одеяло. Кот, убеждаясь, что хозяин больше не будет вошкаться и крутиться, укладывается где хотел, и сворачивается клубком. -- Он проспал дольше, чем рассчитывал. Очевидно потому, что не поставил будильник и откинул телефон куда подальше, не слышал уведомлений. Кот его не будил тем более – животное готово спать хоть сутками, прерываясь только на пожрать. Кузя еле разлепил глаза, потянулся, и вперился в потолок взглядом. Сколько вообще времени? На улице как-то темно, но из-за плотных штор не понятно, это из-за погоды или уже действительно вечер. Ну не мог же он проспать насколько долго? Телефон лежит в кресле на ворохе одежды, мигает размеренно зеленым огоньком. Запоздало из памяти всплывает вчерашний короткий разговор, и не остается сомнений, от кого-то там сообщения. Снова. И все же Кузя встает, прихватывая телефон с собой, и тащится на кухню. Котище поднимается следом, потягивается со всех своих кошачьих сил и спрыгивает с кровати. Кузя видит два сообщения, от уже знакомого номера, и еще одно – с какого-то безымянного. Он быстро догадывается – наверняка это Дениска. Сообщение от него он открывает в первую очередь. «Это Денис, вы просили написать. Короче, дядька сказал, приезжал Алексей Кирсанов с сослуживцами, он свою только собаку забрал, остальных забрала девушка какая-то из кинологов. Это он говорил про Альберта. Надеюсь, это поможет» Кузя неверяще уставился в буквы. Ну не может же быть еще одного Алексея с такой же фамилией? Не может быть такого совпадения? Но зачем? Зачем он говорил что-то подобное, зачем обсуждал это с сослуживцами, почему он был так уверен – вопросы всплывали один за одним, и все выглядели по-идиотски. Их нельзя задавать вслух, но они сбивали с толку. Причем здесь вообще Алексей? Если он забрал свою псину, его должны были перевести, никакого отношения к этому делу он больше иметь не может. Зависит от того, какое отношение он к нему имел изначально… Слишком трудно поверить, что Леха способен на подобное. Он презирал коррупцию, презирал наркоманов и преступность, он настолько же честный мент. По крайней мере, казался таким. Неужели так ловко прикидывался яростным борцом за справедливость? В это все еще с трудом верится. Подобному должно быть логичное объяснение, только вот где его взять. Кузя упирается в кухонную стойку руками, опускает голову и думает. Думается тяжело, так что он включает кофемашину и, пока она жужжит, размышляет. Ему нужно как-то разобраться в этом, не задавая никому вопросов, ни Алексею, ни, тем более, его дружку Илье. Что есть из улик? Следы берцев, изъятая наркота, обломок значка на месте преступления. Показания Альберта, которые, впрочем, не вносят ясности, но все же. Даже если предположить, что Алексей в команде тех, кто хочет свалить все на Альберта, ему-то какой от этого прок? Срубить денег с Альбертового папаши? А где же борьба за справедливость? Нет, тут что-то другое, не сходится. Совершенно непонятно, с какого места начать, что искать и где. Кузя решает первым делом разобраться со значком. Что-то ему подсказывало, что он не просто так там оказался, что это не мелочь, от которой нужно отмахнуться. Нужно поехать к криминалистам, сегодня, кажется, у их начальницы выходной. Заехать в отделение, пообщаться с Ильей, постараться узнать что-нибудь максимально ненавязчиво. Может, доехать до участка, где Алексей сидит. Рискованно, но попробовать все-таки стоит. Он краем глаза смотрит на часы на микроволновке – уже почти пять вечера. Маловато остается времени, нужно быстрее выдвигаться к криминалистам. Наливая кофе, он открывает второй диалог с новым сообщением. Ну, конечно, это Альберт. «Я сейчас видел, как две соседки во дворе срались. Из-за парковочного места, представляешь? А знаешь, что самое охуенное? Это место занял я! :D» Кузя не удерживает какой-то тупой смешок, резко выдохнув прямо в кружку кофе, повезло, что не расплескал напиток по округе. Это так глупо – но действительно смешно. В голову пришла мысль, что он, однако, не может это визуализировать, ведь ни разу не видел, как Альберт смеется по-настоящему. Наверняка у него щеки розовеют. «Они не придут к тебе жаловаться?» - спрашивает Кузя, не выдавая своей реакции. «Даже если придут, я ведь не узнаю. Только ты со мной общаешься, другой конвоир на меня даже не реагирует» Собираться приходится быстро, Кузя кое-как собирает волосы в пучок, прячет под фуражкой, натягивает куртку и вываливается на улицу. Он решает сразу надеть форму, вряд ли у него будет время заехать домой перед своей ночной сменой в конвое. Пробок на дорогах, как ни странно, почти нет, удается быстро долететь до отдела криминалистики. Пока он едет, телефон периодически пиликает – похоже, Альберт решил ему докладывать обо всем, что сделал или видел, совсем ему, бедолаге, нечем заняться. Но Кузя не притрагивается к аппарату, потом прочтет. Сейчас не до него. Начальницы на месте действительно не оказывается, это на руку. В кабинете за столом сидит лаборант, явно не ожидавший каких-то посетителей сегодня. Зато это тот самый лаборант, который снимал у Альберта пальцы. Повезло. Кузя здоровается и сразу переходит к сути: достает из кармана значок, протягивает его парню, не касаясь плоских частей. Тот кладет его на ладонь в перчатке, рассматривает любопытным взглядом, и кивает. - Я попробую проверить, есть ли следы. Вы же не трогали его сами? - Нет, за острые края только держал, - отвечает Кузя, - Вы не знаете, что это вообще за значок? Сверху герб, и будто щит какой-то, но он такой стертый… - Это значок на 110 лет кинологической службе. Они только у кинологов бывают, наверно, - неловко усмехается лаборант, намекая, что Кузя явно не кинолог. Черт подери, опять кинологи. Может, это значок Алексея? Обронил, пока с трупом ковырялся в подворотне, например… Версия натянутая, но другую рассматривать не хотелось. Пока что. - Отпечатков нет, к сожалению, - говорит лаборант, отстраняясь от своей замысловатой аппаратуры, - Но значок старый и, похоже, бракованный, скол выглядит ровным, значит, треснул по шву. Брак на производстве. - Что ж, спасибо, - Кузя забирает значок и бросает его в нагрудный карман. Прощается с сотрудником и спешит уйти, еще нужно в отделение заехать. Пока что его совсем не устраивает то, в какую картину складывается эта неразбериха. Слишком много сводится к кинологам, хотя они, по идее, никакого отношения к этому всему не имеют, кроме одного – Алексея. Не хочется верить, что он как-то замешан, но Кузя все же мыслит трезво и непредвзято, насколько это вообще возможно. Он пока ничего толком не знает, одни догадки, рано делать выводы. Пока Кузя едет в отделение, он набирает врача, ответственного за труп мальчишки-наркомана. Но и здесь тупик – личность установить не удалось. Прошерстили списки пропавших, проверили ДНК, отпечатки, но в базе совпадений не нашлось. Не было причин не верить конкретно этому врачу, но сейчас Кузя уже ни в чем не был уверен. Его паранойя обострялась, казалось, с каждой минутой все сильнее – все вокруг могут врать, каждый что-то скрывает или недоговаривает. С какой стороны ждать подставы? В какую сторону искать? На его взгляд – так никто трупом и не занимался, скинули в морг и забыли. Даже если док не сам это сделал, он мог получить распоряжение. Но частичка надежды теплилась – он бы сказал, он честный мужик. Хочется верить… В отделении тихо и спокойно несмотря на то, что в изоляторе сидели пара каких-то мужиков. За что их загребли и когда – Кузю не волновало совершенно, он прямиком направился к диспетчеру Илье. Его собственный кабинет пустовал, пока его назначили в конвой, так что Илья облюбовал диван, последнее время в минуты спокойствия валялся там и читал книги. Кузя залетает в кабинет и резко останавливается на пороге. Илья сидит на диване с очередной книгой, а за столом восседает Алексей, по-хозяйски развалившись в кресле и закинув на стол ноги. Стоит ему заметить в дверях Кузю, он опускает ноги и строит невинное выражение лица, улыбаясь. - Какие люди! Пардон, я тут че-то это… - Алексей принимается поправлять стопки бумаг на столе, создавая видимость наведения порядка, - Ты чего пришел-то? Да еще и по форме. Кузя переводит взгляд с него на Илью, который как-то скромно взмахивает рукой и словно возвращается к чтению. - Я… - слова подбираются очень уж заторможенно, Кузя не рассчитывал найти тут Алексея, и приходится срочно придумать повод для своего приезда. И повод не придумывается. Кузя вздыхает и достает из кармана значок, - Подумал, это твое. Вроде, кинологический значок? Алексей щурит глаза, сдвигает к переносице брови и подается вперед. Он не сводит острого взгляда со значка, протягивает руку, забирая его у Кузи и долго осматривает, склонив голову. Кузя замечает, что Алексей как-то не спешит с ответом, рассматривает значок слишком долго, так придирчиво, будто у него в руке не обломок какой-то безделушки, а ценный бриллиант. Кузя оборачивается на Илью, тот выглядит так же сосредоточенно, но, почувствовав на себе взгляд, расслабляет лицо и пожимает плечами. - Слушай, это ж мой, - вдруг говорит Алексей, поднимая голову, - Сломался и отвалился, во дела. А я не заметил даже. - От чего ж он сломался, - задумчиво говорит Кузя, но одергивает себя, понимая, что звучит слишком подозрительно, - Бракованный наверно. - Точно, - кивает Леха, - Делают через жопу, все ломается. Алексей с Ильей перебрасываются короткими взглядами, усмехаются, вроде как соглашаясь, что времена нынче не те и вообще все китайцы делают, потому и разруха такая. Они выглядят так, будто часто это обсуждают и это им знакомо, такие свойские знаете ли разговорчики. Кузя улыбается уголком губ, соглашаясь с ними, и намеревается сваливать. Ловить тут сейчас нечего. Он выходит из кабинета, краем глаза замечает открытую дверь подсобки, там его коллеги частенько хранят зимнюю форму летом, чтобы дома место не занимала. Он видит на вешалке куртку, пару бомберов оперативников или кого-то из ОМОНа, ряд берцев, зимние фуражки и шапки. - Ты не забрал что ль еще форму свою? – спрашивает Кузя у Алексея, вернувшись к двери кабинета и кивая на подсобку. - Неа, пусть висит. Зимой и заберу, че мне, сейчас не надо, - расслабленно отвечает Алексей. Кузя кивает ему, ненавязчивым движением подталкивает дверь, а сам шагает в подсобку. Эта мысль молнией вспыхивает, не давая времени даже ее обдумать, он просто действует. Светит себе фонариком на телефоне, а сам проверяет, каких размеров стоят берцы. Они все примерно одного размера, ношенные, какие-то потрепаны сильнее остальных. Он поднимает стоящий в углу ботинок, переворачивает подошвой вверх, чтобы посмотреть размер, и замирает. На черной поверхности резиновой подошвы отчетливо блестит потемневшая кровь. Она отпечаталась на выпуклых частях подошвы, уже успела высохнуть, покрыть резину корочкой и отлететь кое-где, но сомнений нет – это точно кровь, она сохранила бордовый цвет. Кузя оборачивается через плечо, но никто не выходит из кабинета, все спокойно. До него доносятся приглушенные голоса, Алексей с Ильей разговаривают о чем-то, но слов не разобрать. Кузя собирает себя в руки, по спине уже поднималось волнение, словно холодными пальцами обнимая за шею. Как выяснить, чьи это берцы? На них нет бирки с инициалами. На остальных, впрочем, бирок тоже нет. Возможно, это запасные пары, ничейные. И все же… внимательный взгляд цепляется за краешек белой этикетки, торчащий на том месте, где обычно располагается бирка. Она оторвана, значит, берцы все-таки именные и были кому-то выданы. Кузя рассматривает левый ботинок со всех сторон, но он такой же безликий, как все остальные. Он берется за правый – на нем тоже кровь на подошве – и осматривает его сверху до низу, светя фонариком вплотную. На правом берце, рядом с самым верхним отверстием для шнурка виднеется дырка, явно проделанная шилом, ну или чем-то достаточно острым, чтобы проткнуть толстый материал. Зачем она здесь? Осмотрев ботинки еще раз, Кузя ставит их на место. Он делает пару фотографий подошвы и думает, что неплохо бы и кровь соскрести для анализа, но у него нет с собой ничего, куда ее положить. В кармане она вся раскрошится и сольется с пылью. Значит, нужно прийти сюда еще раз и надеяться, что ботинки никуда не денутся. Он выходит из подсобки, шагая тихо вдоль стены, чтобы никто не заметил, что он все еще здесь. Мужики в изоляторе замолкают и смотрят на него во все глаза, пока он крадется до выхода из отделения. Он не обращает на них внимания и, оказавшись вне зоны чьей-либо видимости, быстро идет в двери. Дверь открывается бесшумно и ему удается свалить, не спалившись. Хочется подумать, но сейчас не самый удобный момент – он заводит машину и сразу уезжает, не зная, куда. Просто едет вперед, куда ведет дорога, сворачивает на поворотах, не вдаваясь в подробности куда ведет этот поворот, просто следует за другими машинами. Все это время в его голове яростно спорят друг с другом мысли, одна громче другой, но это все какофония, неразборчивая и навязчивая. Он не знает, что и думать. Совпадений слишком много. Вдруг его осеняет, он поворачивает руль и останавливается на обочине, включит мигалку на крыше машины, чтоб никто не прикопался. Кузя достает телефон и, не обращая внимание на кучу непрочитанных сообщений, открывает одну из социальных сетей и ищет профиль Алексея. Тот любит свою работу, любит свою служебную собаку, и любит об этом всем рассказывать, так что фоток на его странице предостаточно. Кузя листает их, одну за одной, и вдруг останавливается – на фотографии крупным планом верный пёс Меха, крупная немецкая овчарка. Рядом с ней на корточках сидит Алексей, треплет, видимо, рукой по загривку. На снимке отчетливо видно его правую ногу позади пса, а на форменном берце, у самого верхнего отверстия для шнурка, значок кинологической службы. Кузя долго смотрит на эту фотографию. В голове не складывается паззл, хоть и кажется, что все очевидно. Он не видит мотива, не видит смысла, не понимает – зачем это все? Чего ради? И что теперь делать? Он не может прийти с этой информацией к руководству. Он уверен – приказ закрыть дело, обвинив единственного подозреваемого, отдало именно оно. Но к чему эта спешка, к чему пренебрежение уликами и абсолютный, полный похуизм? За окном машины мелькают фары проезжающих мимо автомобилей, асфальт подсвечивается синим и красным от мигалки. Вокруг словно яркая карусель, крутится без цели и смысла. Кузя упирается лбом в руль и не знает, как организовать информацию, чтобы перестать отрицать очевидное. Хотя, может это очевидно ему одному? Может, он предвзят и видит то, что хочет? Он не выдерживает и достает из бардачка пачку сигарет. Только закурив, сразу закашливается, привкус мерзкий, но чертов никотин успокаивает. Он пытается найти сперва собственный мотив, прежде чем пускаться в крайности. Зачем он вообще роет носом землю, как ищейка? Из-за Альберта? Неверно осужденного, несправедливо обвиненного человека, которого никто не хочет слушать? Если задуматься, таких осужденных сотни, дай бог чтобы не тысячи, закрытых в тюрьмах, а на деле невиновных. Упираться за каждого, копаться в закрытых делах – глупое, бесполезное занятие, так почему ради этого надо так стараться? Альберт, может, наивный, типичный сын богатеньких родителей – разбалованный и бессовестный. Но разве за это сажают в тюрьму? Он просто тот тип людей, с которыми легко общаться, которые становится друзьями так быстро, что не успеваешь заметить. Кузя затягивается сигаретой, выдыхает носом, душит в себе кашель. Альберт точно запал ему в душу, потому что он видел его слабости, тот сам ему их показал – насколько он слаб перед своей же страстью и одержимостью, слаб перед одиночеством и скукой, что он боится за себя, свою свободу и за своего мента. Эта мысль вызывает желание отмахнуться от нее, как от назойливой мухи, надо же, так себя назвать у себя же в голове. Он ничей мент черт возьми! Он слуга народа, а не кого-то конкретного. И все же, Кузя чувствовал себя ответственным. Ему практически открыли душу, считая единственным другом в этой ситуации, и теперь это его ответственность. И он сам пообещал помочь, пообещал не бросать и довести дело до конца. Возможно, Альберт нашел в этом больше смысла, чем вкладывал туда он сам. Возможно, не стоит к этому относиться слишком критически… Сейчас подходящий момент, чтобы отвлечься, чтобы мысли улеглись сами собой. Он наконец открывает приложение, сразу натыкаясь на целый экран новых сообщений, присланных с разным временным промежутком. Он читает их, даже не замечая, что сигарета, зажатая в пальцах, уже совсем истлела сама собой. «Отец кстати сказал, что ему не дают общаться с руководством» «Говорит, криминалистка ему информацию выдает. Это та тетка, которая там была пока у меня отпечатки брали, да?» «Дома холодно пиздец, совсем недавно же жара была» «Я одеяло заказал, и плед, можешь привезти, плз? Там по дороге как раз, возле дома» «Ты смотрел Сумерки? Такая ебанина» «Кузь, с тобой все в порядке?» Нет, абсолютно не в порядке. И этот вопрос – как стрела в самое сердце попал, он задан так своевременно, так чутко, хотя Альберт не может знать, что происходит. Может, Кузя уже сам себя начал накручивать, нервничать сверх меры, что такой простой, стандартный вопрос вдруг вызвал в нем целую бурю эмоций. Захотелось проораться, рассказать кому-то все, что он знает и спросить совета. И сейчас он почему-то уверен, как никогда, единственный, с кем он может говорить честно – Альберт. Вряд ли он поможет, он сам ничего не понимает, но он хотя бы может слушать, может взглянуть со стороны и привести в чувство, если надо. Внести хоть немного стороннего мнения. Ему это нужно, как можно скорее. Он смотрит на часы – почти восемь вечера. До конвоя еще целых четыре часа, можно, пожалуй, съездить за одеялом, или че там Альберт просил. Да можно купить ему еще что-нибудь, что угодно, желательно на другом конце Москвы, чтобы убить время. Это очень импульсивное действие, но Кузя уже с трудом держит себя в руках. «Привезу одеяло, давай адрес» «Может тебе еще что-то нужно?» «Пицца, новый телевизор, пони, набор полотенец, попугай?» Альберт сообщения читает моментально и сразу же принимается набирать ответ. Кузя смотрит на то, что напечатал, и думает, что дал маху. Переборщил, надо было все-таки выдохнуть и как-то аккуратнее написать, а то выглядит истерично и словно сарказм, сейчас Альберт примет это за отказ везти чертово одеяло и обидится еще. Печатает. Долго как-то. Набирает и стирает. И набирает снова. Кузя вспоминает о затухшей уже сигарете, выбрасывает ее в окно и продолжает ждать ответа. Он правда надеется, что Альберт не обратит внимания на эту странность и просто выкатит список своих хотелок. Это будет замечательным времяпровождением – промотаться по магазинам, накупить всякой ерунды, и голову продует, и мысли устаканятся. Ну и время заодно пройдет быстрее. Приезжать в конвой раньше положенного все-таки не стоит, это может вызвать ненужные подозрения. Телефон коротко вибрирует, оповещая, что Альберт, наконец, справился со своим сообщением. «Ты не в себе? Кузь, че с тобой?» Боже, он минуту это печатал? Кузя вздыхает слегка раздраженно, и набирает ответ. «У меня 4 лишних часа, так что я могу съездить куда-нибудь и что-нибудь тебе привезти, если надо. Если не надо – так и скажи» Удивительно, что слова сами находятся. Кузя даже сам себе поражается, он совсем перестал на Альберта злиться. Скорее даже наоборот, проникся к нему сочувствием, какой-то теплотой. Это все, вероятно, от того, что Альберт – единственное честное существо в его окружении на данный момент. Ну, не считая его кота. «Ок, воспользуюсь случаем, пока ты ебанулся» «Хочу римскую пиццу с лососем и мороженое из Баскинробинс малиновое с кокосом. Хочу чашку из икеи серую, я свою разбил сегодня. А еще блюдце. И ковер какой-нибудь. Любой, какой тебе понравится» «<3» Икея. Отлично. До нее ехать долго, и ходить в ней тоже долго, и на кассе стоять – идеальное место, чтобы спустить в никуда кучу времени. Кузя с готовностью снимает машину с ручника и газует, даже не успев еще путь в навигаторе проложить. Плевать, развернется если надо, он же на полицейской машине. Настроившись, навигатор выдает сорок минут до ближайшей Икеи. Прекрасно, то, что надо. Альберт замолкает, больше не сыпет сообщениями. Наверно, он там не особо понимает, что происходит, но не хочет испортить момент. Кузя даже благодарен ему за это отчасти, он сейчас сам с собой наедине, со своей паранойей и нереальностью происходящего. Мысли действительно успокоились, но они все еще казались бардаком, в котором только предстоит навести порядок. Впрочем, слова Альберта о том, что его отцу не дают общаться с начальством, сильно насторожили. Может, руководство вовсе и не при делах, как казалось изначально? А причем здесь тогда главная криминалистка? Какой ее интерес в этом деле, она же даже не отвечает за раскрываемость, у нее нет такой статистики. В данный момент вырисовывались две ключевые фигуры – Леха и криминалистка, Майя Третьякова. Лютая женщина, если так подумать, сколько дел было раскрыто благодаря ее дотошности и внимательности. Ей бы прокурором быть, или на допросах работать, из любого вытянет признание своими когтистыми лапами. Но все же Кузя не общался с ней толком, так, пару раз перебрасывался словечком. А вот Алексей, кажется, неплохо ее знает. Черт, опять сходится само собой, находится связь, лишенная всякого смысла. Кузя отдает сам себе приказ перестать об этом думать. Хотя бы сегодня. Он старается забить голову чем-то отвлеченным, чтобы работе не нашлось места. И как ему уже удалось выяснить, работу с определенным успехом вытесняет Альберт. Не трудно представить, как он удивится, когда Кузя действительно притащит ему все, что тот заказал. Обрадуется, будет подкалывать и задавать вопросы. Он так жаден до любого общения, потому что, сидя в одиночестве в своей берлоге, наверняка загибается от тоски. И почему осознание этого приходит только сейчас. Стоило относиться к нему с большим сочувствием и раньше. За это даже становится немного стыдно, Кузя снова чувствует вину и ответственность, с которыми должен приходить к Альберту. Стоит быть помягче. В конце концов, он для Альберта сейчас тоже единственный друг. Кузя все больше чувствовал, что начинал к нему привыкать. Он толком ни с кем не общался, кроме коллег на работе, а сейчас и с ними давно не виделся, так что Альберт, постоянно мелькавший на подсознании, а теперь и в телефоне, стал словно ближе. Своей ненормальностью он сбивал с толку, был слишком наивен и до боли откровенен, но казался простым, без хитростей и наебалова. Пусть говорит, что хочет, пусть относится к своему менту так, как ему хочется, это пройдет, когда вся эта кутерьма закончится. Но если ему так легче – Кузя не будет ему мешать, так он решил. Путь до Икеи Кузя преодолел на удивление с полным отсутствием мыслей. Он только прокручивал в голове список заказанного. До него только сейчас дошла необходимость подбирать самостоятельно ковер. Нет, это не сложно, конечно, у себя дома он сам делал ремонт и менял интерьер после кончины родителей, но все же. Выбрать ковер чужому человеку задача не самая простая. Чего бы хотел Альберт? Что подойдет ему? Насколько у них вообще сходятся вкусы? Вообще, стоит признать, то красное кресло было очень даже ничего. Кузя как-то не подумал, что будет странно смотреться в полной людей Икее в форме. Он расслабленно прохаживался вдоль полок, пытаясь найти серые кружки и блюдца. Сотрудники оборачивались на него, пытаясь вспомнить, вызывал ли кто-то в магазин полицию. Он же, впрочем, не обращал на них внимания, найдя, наконец, чашку и блюдце, он направился к коврам. Ковры… Десятки разных видов, расцветок и материалов. Пожалуй, нужно что-то круглое. Взгляд падает на идеально круглый черный ковер. Ворс не очень длинный, но мягкий, а при детальном рассмотрении оказалось, что тут и там встречаются ворсинки красного цвета, дарящие ненавязчивый и интересный красный оттенок. Кузе этот ковер показался идеальным, и он даже не стал рассматривать другие. Время на часах приближалось к одиннадцати вечера, когда он выбрался из людского торгового ада. На улице так свежо по сравнению с икеевским залом, но все еще шумно – тут и там галдят приезжие, предлагая свои услуги такси, доставки или помощи с погрузкой. Разогнать бы их всех… Но на это нет времени. Кузя закидывает ковер на заднее сиденье, коробку с кружкой и блюдцем аккуратно ставит там же, и спешит дальше. Ему нужна пиццерия с римскими пиццами, да еще и чтоб с лососем. А еще мороженое надо где-то взять. И все же он успешно справляется и с первым, и со вторым – пиццерия обнаруживается по дороге, а мороженое в ближайшей Азбуке вкуса. Магазин домашней хероты оказывается действительно недалеко, и ему, как ни странно, соглашаются выдать заказ в такое позднее время. Крайне довольный собой, он едет к дому Альберта. У него почему-то настолько хорошее настроение, что он напрочь забывает обо всем, что его сегодня так терзало. Краткая передышка, пустота в голове и спокойствие – все, что ему было нужно. Конвоир кивает ему, снимает фуражку и спешит покинуть свой пост. Он, уходя, окидывает взглядом все, что громоздится у Кузи в руках, но не комментирует. Кузя замирает у двери – ему нужно достать из кармана ключ, но все руки заняты большим рулоном ковра, огромными пакетами с одеялом, пледом и мороженым, и коробкой с пиццей. Приходится отставить ковер к стене, чтобы залезть за ключами. Он звенит ими, открывает замок и уже слышит за дверью топот – точно Альберт несется в коридор, сгорая от нетерпения. - Ты че, реально… - Альберт осекается, бросаясь вперед и помогая затащить все в квартиру. Пакеты с одеялами он бросает у стены, уносит на кухню коробку с пиццей, открывает крышку и втягивает аромат, довольно залыбившись. Кузя подает ему, все еще удивленному, коробку с посудой, а последним протягивает рулон. Альберт смотрит на него, не понимая, неужели мент и правда отнесся к его просьбе с такой серьезностью. Он отрывает скотч и разматывает ковер, бросая его на пол. Идеальный черный круг как влитой ложится рядом с красным креслом, создавая на полу подобие черной дыры. Или слепого зрачка, пялящегося в потолок. Столько ассоциаций, столько эмоций он вызывает, что Альберт даже не знает, что сказать – он просто делает вдох и замирает, хлопая белыми ресницами. - Сойдет? – спрашивает Кузя, подходя ближе. Ему, если честно, правда интересно, понравилось ли. Не то, чтобы он старался угодить… - Ты угараешь? – резко повернувшись к нему, восклицает Альберт, - Охуенный ковер! Он дергается так быстро, одним движением оказываясь совсем близко, обхватывает Кузе лицо ладонями и едва уловимо мажет губами по скуле. Тут же отстранившись, убегает к столу, распаковывать кружку с блюдцем. Едва ли он понял сам, что сделал, такой порыв сложно уловить и проанализировать, тем более ему. Он останавливается лишь вытащив кружку из картонной коробки, замирает, округляет глаза и поворачивается к менту, так и застывшему к нему спиной. - Бля, извини, это я не подумав сделал, - он ставит кружку на стол и подбегает назад, вставая перед Кузей и нервно посмеиваясь, - Ты только не психуй, лады? Не обращай внимания, я не в себе. Кузя, шумно выдохнув, склоняет голову на бок и саркастично тянет губы. Он сам не особо-то понял, что произошло, настолько это было молниеносно. Его сбило с толку словно порывом ветра. Теплого, южного ветра. - Сделай чаю, - говорит он, вынимая из карманов куртки руки, и уходит в прихожую, чтобы оставить куртку на вешалке и разуться, - Будем много говорить. В основном говорить буду я, а ты слушать. - Че-то случилось? – тут же серьезнеет Альберт, следя за ментом взглядом. - Что-то определенно случилось, - устало говорит Кузя и идет к полюбившемуся ему красному креслу, - Попробуем разобраться, что именно.