Собака не кусает

Москва золотится осенью, по утрам светит солнце, не сдается, пытается согреть остывающую землю. Погода прекрасная – Альберт каждое утро тоскливо вздыхает, чувствуя запах жухлых листьев и свежего ветра, едва согретого остатками солнца. Идеальная погода чтобы посидеть в парке, интеллигентно выпить пару бутылочек пивка, попинать ногами кучи сухих листьев. Странно, что у него в голове рисовался именно такой досуг, учитывая, что раньше ему в целом было плевать на время года, он из машины не вылезал и по улицам не шатался. Не говоря уже о посиделках на лавочках. Осень пришла так быстро, что, как всегда, момент пожелтения деревьев ускользнул от его взгляда. Альберт не следил за временем, даже не обращал внимания, какое на календаре число и день недели. Он маялся, с трудом находя себе занятие, и даже – прости, господи – добрался до книг. Откуда у него в квартире книги в целом, он и сам не знал, но подозревал, что это отец постарался. Забил книжные полки первой попавшейся литературой, так что коллекция спорная получилась: энциклопедии, что-то из художественного, какие-то детективы, несколько книг про дизайн и архитектуру… В общем, для Альберта конкретно – нихрена интересного, но заняться-то все равно нечем. Честно говоря, он был разочарован. После того момента, той ночи, когда приходил Илья, не произошло больше ничего. Ему казалось, что вот сейчас, еще денек – и Кузя притащится радостный, объявит, что обвинение снято, что они «все сделали» и теперь все снова хорошо. Но нет. Мент приходил в конвой и молчал, выглядел отстраненно и задумчиво, на Альберта практически не обращал внимания и уж тем более не заходил в квартиру. Сперва показалось, что он боится чего-то, но оказалось, что он был в каком-то напряге, постоянных размышлениях и спорах с самим собой. Он просто приходил и оставался за дверью, а когда Альберт просил ее открыть, открывал молча. Альберт принял это на свой счет. С его стороны, конечно, наивно было ожидать, что Кузя будет каждый раз приходить к нему, торчать тут всю ночь, вести беседы и пускать на коленках посидеть. Но так хотелось… Глядя на календарь очередным утром, Альберт даже прищурился от напряжения – пытался понять, какое сегодня число. Он считал, сколько раз в конвое был его мент, но путался в днях. Немудрено, когда каждый день похож на прошлый. Зато он спал гораздо лучше, точнее, он хотя бы спал, пусть и не так хорошо, как когда Кузя благородно соизволил посидеть рядом. Спалось долго, но напряженно. С какими-то нервными снами или вовсе без них, словно Альберт просто проваливался в какую-то глубокую глухую тьму, а потом очухивался утром уставший и нихрена не понимающий. В конце концов он решил, что прошла пара недель. Может больше, может меньше – какая разница в общем-то. А еще он решил, что мент на него обиделся, или, может, не хочет обострять ситуацию. Похоже, в тот раз он просто сдался, Альберт его доконал и не оставил путей для отступления, а теперь он сторонится, чтобы не попасться в подобную ловушку еще раз. Это, конечно, досадно. За это время, проведенное в одиночестве и тоске, Альберт и сам начинал проникаться обидой. Кузя его кинул тут одного, ни на чай не зайдет, ни слова лишнего не скажет. То ли от досады, то ли от безделья, Альберт принялся снова бесить мента дурацкими заказами. Он действовал интуитивно, особо не разбираясь, но за это время он умудрился обставить квартиру всякой декоративной ерундой весьма неплохо. Может он тянул те драгоценные минуты, но каждый раз, когда Кузя открывал дверь, чтобы дать Альберту планшет с сайтом Икеи, он непозволительно долго выбирал всякую херню. Какие-то вазы, коврики, полотенца, даже шторы. Сменил скучные резные стулья на минималистичные красные, набрал новой посуды разных цветов. В этом процессе Кузя упрямо не участвовал. Альберт то и дело отрывал взгляд от экрана планшета, чтобы взглянуть на мента, но тот пялился куда-то в стену или на кнопку лифта, совершенно не проявляя интереса. Ни едкого комментария, ни замечания, что он слишком долго возится… ничего. Становилось обидно до боли, но Альберт прикусывал губу или высовывал от напряжения язык и, нахмурившись, продолжал мотать список товаров, тыкая на все, что хоть немного понравилось. На самом деле Кузя в такие моменты закипал. У него было странное ощущение, что он держит в руках что-то очень дорогое, что-то, что свалилось ему в руки само, и он теперь не знает, что с этим делать. Оно обжигает руки, согревает и становится жарко. Той ночью он рассказал Альберту слишком много, и слишком много услышал в ответ. Он даже не ожидал, что Альберту тоже найдется, что рассказать - он делился страхами, жаловался на одиночество и скуку, и, хоть это и казалось банальным, но Кузя уловил в чужих словах ледяную, цепкую тоску. У Альберта было все, чего он желал, но именно из-за этого он и оказался несчастным. Ему не хватало родителей, которые чересчур рано позволили ему быть самостоятельным, не хватало друзей, настоящих, а не тупых тусовщиков на одну ночь. Он вспоминал Дениску, скучал по нему, вспоминая его как единственного друга. Говорил, что не любил никогда, со смехом упомянув про учителя географии. Хотел тут же сказать что-то еще, но осекся и замолчал, удобно устроившись у Кузи на коленях. Этот разговор напоминал пьяные посиделки на кухне под утро. Но последнее время Кузе было тяжело думать о чем-то, кроме дела. Он ждал, когда Илья позвонит или напишет, боялся, что это случится сегодня или завтра. Или послезавтра. Если подумать, бояться было нечего, но его просто инстинктивно трясло, наверно, рефлексы. И из-за этой нервотрепки у него не хватало сил отдать Альберту хоть немного своего внимания. Он видел этот взгляд, слышал обиженный тон, понимал, зачем эти стулья, одеяла и полотенца, но ничего не мог с собой поделать. Снова ночь, похожая на многие, снова Альберт стучит в дверь. Кузя потирает устало глаза, неслышно чертыхаясь. Каждый раз, когда он открывает дверь и дает Альберту планшет, он чувствует себя бездушной скотиной, которая проходит мимо брошенного котенка. Да, он оставляет ему еды или миску молока, но на этом все. На автомате он достает из внутреннего кармана планшет, открывает чехол, включает экран. Протягивая его Альберту, чувствует к своей руке прикосновение, приходится все же поднять вопросительный взгляд. - Поговори со мной, - голос Альберта твердый и обиженный, он сводит к переносице брови и дуется. - Не хочу, - коротко отвечает Кузя, но звучит как-то устало. Категоричный тон не получился. - Врешь, - все так же строго говорит Альберт. - Слушай, мне не до этого… - А до чего? – Альберт повышает голос, слова эхом отскакивают от голых подъездных стен и разбегаются по этажам, - Ты будто казни ждешь. - Может и жду. - Это так весело? Веселее, чем говорить со мной? Ты же нервничаешь, я вижу. - Конечно, нервничаю, - Кузя резко поворачивается к Альберту всем телом, снимает фуражку и чешет затылок, - То, что мы с Ильей затеяли – опасно, я вообще не представляю, чем это все обернется. - Ну так я же могу помочь! Зачем трястись здесь одному, если ты можешь… посидеть со мной. Тебе станет легче. - Мне от тебя нихрена не легче, - вздыхает Кузя и опирается спиной на стену у двери. - Боишься меня? – Альберт щурит глаза и едва заметно ухмыляется. Он прижимает планшет к груди, явно собираясь сосредоточиться на разговоре. Тем более, что у него уже не осталось идей, что можно заказать. Разве что еды. - Ты… Я просто не знаю, - Кузя качает головой и как-то нелепо взмахивает руками, будто не может подобрать слов. Так и есть – он вообще не понимает, что хочет сказать. Раньше это казалось предельно ясным, он не хочет и не может иметь никаких дел с этим пацаном, ему не интересны отношения, тем более такие, ему с самим собой хорошо. Он не страдал от недостатка общения, не искал кого-то, и никто его не искал. И это же просто – сказать, что ему не интересно. Альберт взрослый мальчик, должен понять. А в итоге, ни черта не просто, потому что брехня. Вспоминались слова отца, строгого сурового дядьки с маленькими очками на носу. Он сидел за огромным планшетом, на котором чертил планы, мог сидеть часами, прерываясь только чтобы глотнуть горячего чая. Чай приносила мама, никогда не отвлекала лишним словом, могла только взъерошить короткие волосы и улыбнуться на краткий взгляд. Кузя наблюдал за ними незаметно, ему казалось это идиллией, тишина и понимание без слов. А отец однажды спьяну выдал, расчувствовавшись на каком-то семейном празднике: «Это и есть любовь. Сначала думаешь – прицепилась какая-то, ну дура ваще, а потом вдруг понимаешь, что без этой дуры жить не можешь». Все тогда округлили глаза и вежливо посмеялись, но им-то откуда знать, как оно было, как они познакомились. Кузя вот тоже не знал, думал, это так всегда было – тишина, разговоры без слов и понимание с одного взгляда. Он спросил об этом у матери и она, слегка покраснев, рассказала, что познакомились они с отцом в институте, он был ботаном, а она – взбалмошной девкой из самой шумной компании. Противоположные полюса тянулись друг к другу, кажется глупостью, а ведь практически физика. Последнее время Кузя часто об этом вспоминал. Все сходилось так идеально, вот она – дура, стоит перед ним, скорчив такую недовольную мину, что поставь рядом стакан молока – скиснет разом. Даже тот факт, что это скорее дурак, чем дура, как-то плавно отходил на задний план, потому что как не бейся, как ни злись, сердце разум не слушает. Оно просто быстрее бьется. - Не можешь придумать отмазу – признай, что нечего сказать, - тон Альберта скатывается в какой-то блядский, он улыбается и вздергивает бровь. Кузя даже боится на него смотреть, от одного его голоса по затылку будто пробегает сквозняк. Он упрямо смотрит на лестницу, но чувствует, что нарывается. Пусть и несознательно, но он Альберта провоцирует, знает же, тот не терпит, когда его игнорят, рано или поздно сорвется. Только теперь Кузя хотя бы не спорит с самим собой – он признал, что ждет этого момента. - Ничего не хочу, - вдруг говорит расслабленно Альберт, протягивая Кузе планшет. Кузя забирает технику молча, закрывает чехол и убирает. Он смотрит на Альберта искоса, чуть недоверчиво и боязливо. Инстинкты подсказывают ему не терять бдительности – едва ли Альберт так просто сдастся. А в то же время, не хочется в это верить, но Кузя замирает и ждет. И, может, даже немножко надеется. Это выливается в какой-то бессловесный поединок – Альберт как кот, который гипнотизирует хозяина, смотрит на мента пронзительным взглядом. От его глаз становится как-то неуютно, но Кузя терпеливо держится, отвернувшись. Он даже пытается подумать о чем-нибудь, возобновить свои бесконечные размышления, вспоминает, что от них вообще-то становится тревожно и замечает, что сейчас от тревоги и следа нет. Эта глупая перебранка отвлекла его, успокоила и сменила курс, мысли перестали кишеть, как муравьи, наступил штиль, а если точнее – пустота, тупая и спокойная. - Хочу на колесо обозрения, - тихо говорит Альберт мечтательным голосом. Кузя поворачивается к нему, недоумевая. Как работает эта голова? Как в эту голову приходят мысли, которые он тут же озвучивает, даже не задумавшись? Только что он дулся и строил из себя обиженного, а теперь абстрактно заявляет что-то подобное, глядя в подъездное окно. - Его еще не достроили, - отвечает Кузя, вспомнив, что только вчера был на ВДНХ и видел, что от колеса там пока всего треть. - Ага… - Альберт вздыхает, - Пойдешь со мной, когда достроят? Я боюсь высоты. - Ты серьезно? - А че такого? Высоты многие боятся. - Его достроят еще очень нескоро, вряд ли через столько времени… - Кузя затихает нерешительно, словно не хочет договаривать фразу. Да и чего ее договаривать, тут и так все ясно, можно догадаться и без слов. - Ну? Продолжай, - с нажимом говорит Альберт. Мент поворачивается к нему и красноречиво кривит губы, вроде как «сам знаешь». Он замечает, как на бледном лице расцветает возмущение, глаза округляются и Альберт словно снегирь краснеет, надувает щеки и закипает. - То есть тебе настолько до пизды? Я и так не намекаю, я чуть ли не в лоб тебе говорю, тупой ты мент, нравишься ты мне, останься со мной! – Альберт делает к Кузе шаг, выпрямляет спину и гордо вздергивает подбородок, - Хочешь, чтобы я тебя умолял? - Да прекрати, - Кузя хочет, чтобы его тон звучал строго, но это оказывается сложной задачей, связки предательски подрагивают, - Я не знаю, что завтра-то будет. Ты просишь слишком много. - Много?! – слишком громко, но Альберт и не собирается понижать голос, - Хватит морочить мне голову! Если тебе– Он не успевает договорить, Кузя, забеспокоившись, что Альберт своими воплями привлечет внимание соседей, хватает его в охапку и утаскивает в квартиру, захлопнув за ними дверь. Он ставит Альберта перед собой, а сам откидывается спиной на дверь, устало выдохнув. Передышки ему все же не видать - Альберт тут же шагает к нему, прижимаясь вплотную, кладет холодные ладони на разгоряченную шею и смотрит прямо в глаза. Взгляд испытующий и жестокий, слишком непривычный, но наводит только на одну мысль – Альберт действительно разозлился. - Если тебе что-то не нравится, ты можешь прямо об этом сказать, - злобно шипит он, - Или ты не можешь решиться? Почему ты здесь до сих пор? Ты слушаешь меня, слушаешь… И нихрена не говоришь. - Ты меня торопишь, - пытается отбрехаться мент, хотя сам знает, что это жалкая попытка. - Да что ты? Я зову тебя на колесо обозрения, которое построят, ебать, через год, а то и два! Ты издеваешься надо мной? - Блядь, Альберт, я не знаю! – Кузя не удерживает возмущение, откидывает назад голову, упираясь в дверь затылком. Он никогда не чувствовал себя настолько запутавшимся. Никогда еще не было так трудно подобрать слова, наверно, потому что это все чужеродные слова, которые он едва ли когда-то говорил. Это казалось ему нелепицей и больше всего на свете он сейчас хотел бы, чтобы Альберт просто умел читать мысли и ему не пришлось бы ничего говорить. Еще и гордость не давала рта открыть. - Тогда уходи! – чуть не взвизгивает Альберт. Он убирает с чужой шеи руки, скрещивает их на груди и выжидающе смотрит, но в голосе сквозит тоска, - Уходи, если тебя все это так бесит, я тебя не держу. Я хотя бы пойму, что тебе поебать на меня и отстану. Если не можешь сказать, сделай! Едва он успевает договорить, как всё вылетает из головы, все слова, весь мир кренится куда-то, дух захватывает так, словно его толкнули с края скалы. Это слишком неожиданно, это слишком… ярко и непредсказуемо, чувствовать на своих губах чужие. Кузя не может найти слов, но в этот раз решил послушаться единственного дельного совета. Он притянул Альберта к себе за плечи, не сдвинувшись с места, и просто решил целовать, пока сам не убедится, что делает все правильно, что это не вызывает внутренних споров и возмущений совести. Если бы хоть кто-то слышал, как бьется у него сердце, ему бы тут же вызвали скорую, потому что такой пульс может вызвать опасения, но это уже похоже на помешательство. Кузя сам себя не слышит, он вообще ничего не слышит, только чувствует, какие у Альберта холодные губы. У него где-то в глубине груди просыпается нелепое чувство – ему становится Альберта жаль, так жаль, что он обнимает его и сжимает крепко, словно пытаясь согреть. Его прорывает, но он молчит. Отстранившись, он опускает голову, утыкаясь лицом Альберту между плечом и шеей, вдыхает терпкий запах черного перца и нероли, закрывает глаза, крепко зажмуриваясь, словно от боли. Ему стыдно, боязно и тоскливо. Приходит в голову мысль, что Альберт чувствует себя так постоянно, и от нее хочется сжать его в руках еще сильнее, чтобы он перестал бояться. Почему что-то подобное происходит всегда так быстро, истерично, будто упавший со стола стакан, разбившийся вдребезги. Кузе сводит горло, кажется, словно его что-то душит, и он понимает, что душит сам себя. Душит гордостью и нерешительностью, пренебрежением и равнодушием, отказываясь от того, что идет само к нему в руки. Он чувствует себя как в бреду, в температурной лихорадке, от которой пробивает дрожью. Чувствует, что вот-вот начнет трястись, но вдруг что-то вытягивает его из этого водоворота, аромат нероли возвращается. Альберт гладит его по волосам, что-то приговаривая, но так тихо, что не расслышать. Он сам словно помешался, Кузя ощущает его дыхание на своей шее. Теплое. Хоть что-то у этого придурка теплое. - Чего ты там бубнишь? – спрашивает Кузя, замечая, что касается губами тонкой кожи на шее, когда говорит. Он ловит себя на мысли, что ему нравится это ощущение. - Молюсь, чтобы это не оказалось очередным дурацким сном, - отвечает Альберт, в его голосе нет и тени насмешки, похоже, он действительно серьезно. - Дурак. - Из нас двоих дурак только ты, - Альберт выпрямляется, заставляя и Кузю распрямиться, смотрит в глаза, словно способен увидеть через них все, о чем мент думает, - И как тебе? Не стыдно, что с парнем целовался? - Бля вот умеешь ты… - Кузя хмурится, расцепляя руки и снова припадает спиной к двери, - Я только перестал об этом думать. Альберт усмехается, кренится, чуть не падая на мента, упирается ему в грудь одной рукой, а вторую опускает ниже, цепляясь пальцами за пряжку ремня. - Мда, страшно представить, что с тобой будет, когда я– - Перестань! – перебивает его Кузя и, такая глупость, но аж рефлекторно закрывает ладонями лицо, жмурится, трет пальцами лоб словно от безысходности. Его глаза округляются, стоит ему понять, что Альберт едва не расстегнул ему ремень. Резким движением он перехватывает загребущую руку и поднимает ее вверх. Альберт смеется, заливается от своей безнаказанности, довольный, что заставляет сурового мента нервничать из-за такой ерунды. - Ладно, ладно, молчу, - Альберт хихикает и потягивается, - Что ж, это было непросто. Но я рад, что ты не ушел. - Надеюсь, я не пожалею об этом. - Обижаешь. Осталось дождаться, когда я смогу выйти отсюда, - ненавязчиво отвечает Альберт, закидывая руки Кузе на плечи, но вдруг переходит на заговорщицкий шепот, - Хотя все самое интересное можно делать и дома… - Тебе так не терпится остаться без жопы? - Оооо, - восторженно тянет Альберт, распахивая глаза, - А ты шаришь, я смотрю! - Да че тут шарить, с тобой и так все ясно, - Кузя наконец позволяет себе слегка усмехнуться, он чувствует, что ему действительно стало легче, словно сбросил с плеч тяжелый груз, - Тебе ничего не светит, пока не построят колесо обозрения. - Чего?! – от возмущения Альберт даже толкает Кузю в грудь руками, отшатываясь сам, - Это шутка? - Шутки кончились, - коварно отвечает мент, растягивая губы в улыбке и тянется вперед, чтобы затянуть опешившего Альберта в поцелуй, лишая возможности возмущаться. Он чувствует, что в кармане вибрирует на беззвучном телефон, извещая о входящем сообщении. Почему-то он уверен, что это именно то, чего он ждет и боится. Сердце, едва успокоившееся, тут же заходится снова, брови кривятся болезненно и руки притягивают Альберта к себе ближе, будто это поможет спастись от реальности. Кузя очень старается не думать об этом. Сейчас он хочет остаться здесь, в равновесии и спокойствии, но процесс уже запущен, все мысли, как гончие псы, устремились вперед, пытаясь нарисовать в воображении то, что его ждет. Жизнь обожает сбрасывать все важные события в кучу, сперва осчастливив, а потом мокнув с головой в дерьмо, чтобы напомнить, кто здесь хозяин. Дом словно дышит, в тишине слышно – он вздыхает детским плачем и звоном тарелок на чьей-то кухне. На ветру колышатся занавески, шуршат сухие листья на ветках и, кажется, начинается дождь. Кузя решает Альберту ни о чем не говорить и не читать сообщение до утра. Он хочет просто остаться здесь, пытаясь не тонуть в собственных переживаниях, отвлечься и попрощаться завтра, чтобы уйти в холодное, промозглое утро и воплотить нечто очень опасное, идиотское, но, без сомнений, необходимое.