Собака не кусает

Кузя идет по темному коридору от гостиной до комнаты Альберта. До него доносится не то шорох, не то шепот, он не может разобрать, хотя никогда не жаловался на слух. Он потирает рукой шею, заходит в комнату, сожранную полумраком и приглушенным светом фонарей. Может, Альберт уже уснул? Может, говорит во сне? Почему-то становится тревожно, словно тело само по себе улавливает опасность, как наэлектризованная кошачья шерсть. Хочется выставить вперед руки, но Кузя только оглядывается, не замечая ничьего присутствия. Он пожимает плечами и собирается развернуться, но получает ощутимый толчок в спину, и здесь, наверно, все-таки помогли бы вперед выставленные руки. От удара он шагает вперед слишком широко, ударяется ногой о кровать и падает на нее, тут же поморщившись от шершавой простыни. Список слов, которые он сейчас бы высказал, уже готов, и едва он раскрывает рот, как чувствует, что руки туго стянули за спиной и то ли холод металла, то ли боль от острых жгутов обожгла запястья. - Какого… - он выдыхает резко, воздух вылетает из легких сам, выбитый очередным сильным ударом между лопаток. Такой удар не делает слишком больно, он просто лишает возможности говорить какое-то время, перебивая дыхание. Его тянут за руки назад, заставляя подняться, но тут же бросают назад. Мент жмурится на всякий случай, но, оказавшись лежащим на спине, все-таки открывает глаза. Белый потолок, по которому бегают пятнышки света от фар проезжающих автомобилей, тени от штор паутиной тянутся до стены. Все как обычно вроде. В поле зрения появляется Альберт – он стоит на кровати прямо над Кузей, расставив ноги, слегка наклоняется, будто заглядывая в глаза. Его выражение лица слишком странное, чтобы получилось считать эмоции – брови нахмурены, глаза серьезны, а улыбка ненормально задорная. Лицо скорее похоже на маску, слепленную из двух неподходящих друг другу частей. Кузя смотрит на него задрав брови, одними губами пытается задать вопрос, но Альберт качает головой. - Лучше не спрашивай, - говорит он абсолютно бесцветным голосом, упавшим, как если бы он вдруг забыл, что такое эмоции вообще. Что-то блестит в его руке, что-то маленькое, зажатое в пальцах. Кузя фиксирует на этом взгляд, пытается разглядеть, прищурившись. - А, знакомая штука, да? – Альберт замечает его интерес и нагибается еще, чтобы вытянуть вперед руку и показать кусочек кинологического значка. Вторая половинка, которой не хватало на найденном Кузей значке. - Откуда? – спрашивает Кузя хрипло, не разобравшись, какое у него выражение лица. Он не контролирует его, да и не знает, что должен сейчас чувствовать. - Да какая уж разница, - отмахнувшись, Альберт снова выпрямляется и бросает кусочек значка прямо в окно. Он замирает, ждет – едва слышный звон раздается на улице, когда значок достигает асфальта. Кузя пытается встать. Альберт, замечая его возню, подходит ближе и затягивает его на кровать сильнее, потянув за погоны полицейской куртки. Не выдержав такого насилия, один из погон рвется, пуговица отлетает куда-то, судя по звуку, покатившись по полу. - Ой, сорри, - усмехнувшись, говорит Альберт, и продолжает тянуть. Не касаясь ногами пола, встать тяжелее. Руки стянуты за спиной слишком туго и лежать на них больно, кажется, одно из запястий начинает неметь. Кузя откидывает голову на кровать, закрывая глаза. Что вообще происходит? Он угодил в какую-то идиотскую ловушку? Глупо корить себя за это, он не ждал, не мог ждать подобной подставы. Он не мог даже предположить, что что-то подобное… Дыхание снова сбивается, не давая даже додумать мысль. - Открой глаза! – кричит Альберт, подкрепляя свои слова весьма ощутимой пощечиной. Кожу на щеке даже обжигает, Кузя открывает глаза в полном недоумении, взгляд блуждает по стене, словно потерянный. Ему требуется какое-то время, чтобы понять, что произошло, и он поворачивается к сидящему на нем Альберту. Тот уселся менту на живот и уперся в грудь руками, вполне не иллюзорно давя ладонями на ребра. - Да какого хера ты делаешь! – не выдерживает наконец Кузя, он выплевывает слова, как яд, подаваясь вверх. Волосы, спутавшись, лежат на лице, он чувствует их ресницами, когда моргает. Альберт не реагирует на его крик, только склоняет на бок голову и убирает ему волосы с лица. Кажется, теперь на этом бледном лице можно разобрать что-то вроде сожаления, или жалости, но это скорее гримаса, чем реальное чувство. Отклонившись назад, Альберт тянется рукой куда-то за спину. Он так безмятежен, спокоен, что у Кузи начинает кружиться голова от нереальности происходящего. В бледных пальцах появляется канцелярский нож, с тихим щелканьем выдвигается составное лезвие. Во второй руке – черная балаклава, которую он тут же натягивает на голову, скрывая лицо. Видно только красные глаза, бесчувственные и холодные, и бледные губы, скривившиеся от брезгливости. - Дурак ты, мент, - говорит Альберт, вытягивая руку с ножом вперед. - Твою мать! – орет Кузя, резко поднимаясь из всех сил, которые у него еще остались. Он словно моргает в этот момент, или просто закрывает глаза. Все темнеет, и эта темнота чересчур глубокая, гораздо глубже и холоднее, чем под закрытыми веками. Воздух вокруг будто меняется и появляются запахи – свежий и терпкий, словно смешались кондиционер для стирки и мужской одеколон. Кузя открывает глаза, обнаруживая себя на той же кровати, только руки у него не связаны, куртка лежит на кресле, а Альберт – рядом, выныривает из-под одеяла, потирая глаза. Проснулся от чужого громкого крика. - Ты чего? – спрашивает он заспанным хриплым голосом и, убрав от лица руки, смотрит недоуменно и загнанно, будто чувствует, что опять в чем-то виноват. Кузя оглядывает себя – он просто прилег на кровати поверх одеяла, похоже, задремал, хотя не собирался спать. Он поднимает перед собой руки, свободные, без стяжек или наручников, сжимает и разжимает пальцы. Это кошмар? Обычный страшный сон, казавшийся настолько реальным? Ощущения и чувства будто перенеслись в реальность вслед за ним самим, они все еще здесь – это страх в груди, холод и полнейшая безнадега. Кузя чувствовал себя обманутым, там, во сне, ему от этого становилось больно, гораздо больнее, чем от связанных рук. Вряд ли он чувствовал когда-нибудь что-то настолько сильное. Горло сжимало, он потер лицо ладонями, пытаясь согнать морок, убедиться, что это всего лишь сон, ложь, неправда. Он поднялся слегка, прислоняясь спиной к изголовью и повернулся к Альберту, все еще смотрящему на него как-то испуганно и сонно. Попытка улыбнуться успехом не увенчалась – мышцы лица, словно одеревеневшие, отказывались выдавать что-то кроме едва заметной гримасы боли. По телу прокатывалась волна тревоги, напрягающая и сокращающая мышцы, стоило лишь вспомнить бледное лицо, исполненное жалости и ледяной злости. - Извини, - говорит Кузя, едва ворочая пересохшим языком. - Ты че трясешься-то, – Альберт замечает, что у мента подрагивают пальцы и плечи. Он пододвигается к нему поближе, накидывает свое одеяло Кузе на ноги и кладет голову ему на бедро, - Мерзнешь что ль? Кузе становится как-то досадно. Он видит, что Альберт все понимает, но делает вид, что не замечает. Кошмары снятся всем, кому-то чаще, кому-то реже, но Альберт похож на того, к кому они приходят через ночь. И он знает это выражение лица, знает, почему люди подрываются с кровати среди ночи и смотрят неверяще на собственные руки. Просто еще он знает, что люди не любят об этом говорить. Становится тихо. Почему-то у Кузи даже не возникло мысли встать и уйти, его даже не интересовало, сколько сейчас времени. Но он мог судить по полнейшей тишине на улице, наглухо темному небу – предполагал, что сейчас часов около трех ночи. Лучше было бы все-таки встать, ведь спать он больше не собирался уж точно, но работал рефлекс – Альберт устроился рядом, как кот, а прогонять спящего кота с колен запрещено котовладельческим кодексом. Альберт, конечно, не кот, но ощущения вызывал похожие. Кузя решил, что он уже уснул, и протянул руку, слегка касаясь белых волос на макушке, торчащих из-под одеяла. - Ты слишком много думаешь, - приглушенно говорит Альберт. Кузя тут же отдергивает руку. - Ну, кто-то же должен, - отвечает он, скрещивая руки на груди и глубоко вздыхает. - Ты пытаешься разобраться, все по полочкам разложить. Постоянно себя одергиваешь, будто за тобой наблюдают, - голос Альберта становится напряженным, он поднимается на локтях и поворачивается к менту лицом, - А я вот не думаю. Я делаю так, как чувствую. Ты же тоже чувствуешь? На автомате слова складываются в какую-то очередную безэмоциональную фразу, но Кузя сжимает губы, решая ее не говорить. Он уверен, Альберт заебался слушать подобные отмазки так же сильно, как Кузя заебался их выдумывать. Становится действительно стыдно – он как заезженная пластинка повторяет одно и то же, коротко объясняет, что у него «на все есть причины», хотя причина одна. Он просто не хочет признавать, что где-то глубоко, за маской, за полицейской формой, за шрамами у него есть сердце. Ему последнее время мало внимания уделялось, наверно, оно уже забыло каково это, когда его слушают. Все, что приходило в голову, казалось нерешительным и невесомым, мысли шатались, как пьяные, не способные облечься в слова. Может, хватит? - Чувствую, - говорит мент наконец, просто поддаваясь порыву и морщится, словно от досады. Да, наверно, хватит. Не можешь сказать сам – дай сказать другому, и возможно ваши мысли сойдутся вместе, не споря и не отрицая. Может, они вообще одни на двоих. Кузя решает прекращать эти бесконечные раздумья. Как бы он не думал, он все равно сейчас здесь, как бы ни отрицал и отмахивался – он все равно здесь, так какой смысл? Спорить с самим собой – глупая идея. - Но не скажешь, - усмехается Альберт и садится, накидывая одеяло на плечи и закутываясь в него, - Я уже понял, тебе просто трудно такое говорить. Видел бы ты сейчас свое лицо! Кузя поднимает брови и скептично склоняет голову на бок, Альберт только улыбается сильнее, словно находя подтверждение своим словам. Он ежится, плотнее заматываясь в одеяло, бросает взгляд на открытое окно. Подползает поближе, дотрагивается коленями чужого бедра и наклоняется немного вперед. - Можешь не говорить. Можешь хоть сутками молчать, - его лицо серьезнеет, он тянется к менту, - Просто целуй меня почаще. - Проще некуда, - смиренно хмыкает Кузя и подается вперед, касаясь губами бледной щеки. Он протягивает руку, пальцами проводит по линии челюсти, целует скулу, заставляя Альберта закрыть глаза. Целует уголок губы, отклоняется, кладет ладонь на чужую шею, чувствуя пальцами позвонки, целует в висок, прижимаясь губами, и замирает. Что ж, действительно просто. Проще, чем что-то говорить. -- Кузя так и не уснул. Это даже не так уж тяжело ему далось, после дурацкого кошмара сон не шел. Зато времени, чтобы последний раз обдумать все и расставить по местам было достаточно. В конце концов он счел себя на своем месте. Он там, где должен быть, и, оказывается, он совершенно не против. Можно же попробовать, в любом случае, трудности предстоят абсолютно обыденные и не имеет значения, какого пола человек будет рядом. Альберт, конечно, своеобразный, и Кузя уже сейчас ясно представляет, как и почему он может его бесить, о чем они будут спорить и к чему это будет приводить. Просто он уже не может представить, что в мыслях перестанет мелькать эта красноглазая мышь. Говорят, привычка вырабатывается за двадцать восемь дней. А сколько прошло? Можно посмотреть календарь в телефоне, но остался в куртке на кресле. Кузя попытался представить, посчитать дни, но не смог. Ну и ладно. Он потратил весь остаток ночи на то, чтобы признать – это не привычка. И никто его не заставлял. Это потребовало смелости, признать и убедить, в первую очередь, себя самого, что привязался. Каждый раз морщась от собственных мыслей, он повторял это, пока не смог воспринять это без досады. Кузя опускает усталый взгляд – Альберт так и уснул, свернувшись рядом в комок из одеяла. И зачем он оставляет открытым окно, если так мерзнет? В тишине слышится жужжание телефона, похоже, будильник сработал, значит, все-таки пора вставать. Он кладет руку на неопределенное место этого одеяльного комка и пытается разбудить Альберта. Под рукой чувствуется возня, Альберт выныривает из-под вороха белой ткани, точнее, едва показывает нос. - А вот это неплохо, - хрипло говорит он и довольно улыбается, не открывая глаз. - Что конкретно? – уточняет Кузя, озадаченно глядя на критически довольную морду. - Твоя рука сама тянется к моей заднице, вот что, - Альберт шевелит тем местом, куда Кузя положил руку и, судя общему движению тела, он прав. Кузя цыкает языком и поднимает руку только чтобы размахнуться и как следует приложиться ладонью к тому же месту. - Эй, полегче! – Альберт деланно возмущается, кривя брови, но смеется, пока переползает в сторону и утаскивает одеяло за собой, - Иди. Я дальше спать. Тело знатно застоялось из-за лежания в такой позе пол ночи. Кузя слезает с кровати, встает, вытягивая руки вверх, пытается размять затекшие ноги. В комнате по-утреннему свежо, за окном уже почти совсем светло. Он достает из кармана куртки телефон, отключает будильник и читает единственное сообщение, ждавшее его со вчера. Что ж, он оказался прав, Илья, наконец, вышел на связь. «Сегодня в 22 у отдела криминалистики, там недалеко есть макдак. Возьми перчатки и что-нибудь на лицо. Форму не надевай» Кузя быстро набирает в ответ «До встречи», и накидывает куртку на плечи. Нужно заехать домой, выспаться и подготовиться. Кто знает, возможно все закончится именно сегодня. Возможно, все, что они найдут, только повесит ему на плечи дополнительный груз, с которым непонятно что надо будет делать. Все может запутаться только сильнее, но иного выхода все равно нет. Как ни странно, мента переполняла какая-то даже слегка безумная решимость. Он был готов сделать что угодно, лишь бы эта надоевшая история закончилась и, желательно, чтобы без последствий. В конце концов, он правда хотел, чтобы Альберта наконец отпустили. Хоть и до открытия Колеса обозрения еще долго… Уходя из квартиры, Кузя чуть не забывает фуражку на вешалке. Это почему-то веселит его, а не раздражает. В машине он включает радио, настраиваясь на какой-то треп радиоведущих, но он все равно не обращает внимания на их слова. Быстро доехав по свободным дорогам, он успевает проскочить домой не попав в поле зрения сердобольной старушки соседки. В прихожую сразу же выходит кот, требовательно мяукнув, Кузя приседает рядом с ним и принимается наглаживать теплую мохнатую спину. Он проваливается в сон моментально, стоит лишь лечь. В родной обстановке, с мурчащим котом под боком, кошмары его не донимают, сны вообще не приходят, позволяя мозгу отдохнуть как следует. Проснувшись, Кузя не чувствует усталости, он, на удивление, бодр и весьма продуктивно настроен. Вспоминая наказ Ильи, он копается в шкафах, в поисках чего-то черного. Обычные спортивные штаны, кроссовки для бега, черная широкая кофта. Черная куртка тоже находится, правда она вся какая-то замызганная, но это, наверно, еще со времен ремонта в отделении – побелкой тогда он знатно изгваздался. Тем лучше. Балаклава у него тоже есть, стандартная, омоновская, полностью скрывающая лицо. Не хотелось, конечно, выглядеть как типичный бандит, но что поделать. До Макдональдса Кузя поехал своим ходом, ни к чему светить свою машину, тем более что она такая приметная. К тому же, в ней установлено спутниковое слежение, так что тут не отвертишься, если что. У него выходной, и машина весь день простоит у дома – все логично. Зайдя в Мак, он оглядывается. В углу у окна он замечает человека в черном, с собранными в длинный хвост черными волосами. Мда, выглядят они в компании друг друга сомнительно в таком виде, хотя нынче уже никого не удивишь странным гардеробом. - Добрый вечер, - говорит Кузя, усаживаясь за стол рядом. Илья поднимает голову от экрана мобильника, лежащего на столе, и сдержанно улыбается. - Привет, - кивает он, - В общем расклад такой. Завтра у Майи выходной, потому что сегодня у них в отделе какой-то корпоратив. Но завтра рабочий день у всех остальных. Так что фактически, этот корпоратив - единственный шанс, потому что за почти две недели наблюдения я так и не нашел варианта лучше. Она постоянно торчит на работе, как приклеенная, а когда уходит – уносит ноутбук с собой. Зато я заметил, что у нее есть еще внешний жесткий диск, мне кажется, он тоже важен. - Так, - Кузя складывает руки в замок на столе, - Корпоратив? То есть в отделе будет куча народу? Не слишком ли… - Слишком, - Илья вздыхает, но хмурит брови и не отводит взгляд, - Но выбора нет. Уверен, они будут торчать в одном из больших кабинетов, наверно, в лекционном зале или в комнате совещаний. Проберемся через черный вход в здание, я вырублю свет в коридорах. Ты доберешься до кабинета, стащишь ноут, диск и сваливаем. - Звучит складно. - Надеюсь, и получится так же. Илья замолкает, глядя перед собой в окно. Хоть его голос и тверд, Кузя чувствует, что он весь на нервах. Внешне и не поймешь – Илья тягуче расслаблен, его движения неспешные, но его волнение можно просто почувствовать, сидя рядом. Его не за что упрекать, Кузя и сам здорово переживает. С другой стороны – все ведь могло быть и хуже? Этот корпоратив – удачный шанс, можно сказать, им повезло. - Тогда выпьем кофе? – спрашивает Кузя, вставая со стула, - Когда выдвигаемся? - Через полчаса, - Илья кивает на предложение, - Пусть напьются. За громкой музыкой нас не будет слышно. Пока Кузя стоит у экрана, тыкая пальцем в стакан латте, его нервы почему-то успокаиваются. Может, он наконец добрался до какого-то душевного равновесия, может, просто хорошо выспался, он и сам не знает. Представляет, как с Альберта снимут обвинения и больше не будет нужды тащиться к нему в квартиру каждый раз. Точно. Он лучше позовет Альберта к себе, чем еще хоть раз ступит в подъезд его дома. Может даже удастся привить этому недоразумению хороший вкус, научить чему-то полезному и поработать над его поведением. Конечно, поздно уже его переучивать и пытаться воспитывать, но все-таки что-то может из этого выйти. По крайней мере, никакой больше травы и прочей наркоты, и этих саморазрушительных тусовок посреди ночи. От этих раздумий становится как-то даже теплее. Или может просто стакан кофе согревает ладони. Нервные полчаса они проводят молча. Каждый в своих мыслях и опасениях. Уже выходя из Макдональдса, Кузя вдруг думает, как это все получилось. Почему он объединился с человеком, которого толком не знает. Почему они оба хотят одного и того же, но их причины совсем разные. Или не совсем? Кузя все же был наблюдательным. И единственное, что приходило ему в голову – это Алексей. Возможно ли… - Слушай, - говорит Кузя, нагоняя Илью на тихой улице, - А все-таки, почему ты это делаешь? - Я же уже говорил, - как-то растерянно отвечает Илья, поворачиваясь, - Это бардак, несправедливость и меня это– - Но не только же из-за этого? - Ты на что-то намекаешь? – Илья не удерживает усталую улыбку, глядя под ноги. - Если Леху подставят… Ты же из-за него все это делаешь? - Ты очень внимателен, - Илья склоняет на бок голову и потирает задумчиво подбородок, - Или ты просто видишь в этом что-то знакомое? Не потому ли, что Альберта уже подставили? - Может и так, - как-то слишком легко соглашается Кузя, - Просто хотел знать, что у тебя есть конкретная причина. - И она даже не кажется тебе глупой? Верно говорят, единственное, что заставляет умного человека отупеть это… Непроизнесенное слово виснет в воздухе, но они оба сказали его мысленно, только лишь вздохнув. Они стояли на одной стороне улицы, скрытые в тени густого дерева, а на другой – скучное, серое здание отдела криминалистики. На втором этаже в окнах мелькал свет от разноцветных светодиодов, похоже, корпоратив в самом разгаре. На служебной парковке всего две машины, одна из них – дежурная запасная, значит, на этом празднике только один непьющий, приехавший на своем автомобиле, и это точно не Майя. Переглянувшись с Ильей, Кузя натягивает на голову балаклаву, Илья же надевает шапку и повязывает на лицо черный шарф. Они выглядят совершенно неприметно, и в то же время до ужаса подозрительно. Но на улице ни души, а фонари светят через одного. Выдержав какую-то немую, но мысленно согласованную паузу, они шагают вперед, не выходя из-под теней аллеи.