II. Воспоминания, изменник и Палач
5 апреля 2022 г., 17:30
Наблюдая за уходящим в сторону крепости командиром, я слез с лошади и принялся разминать свои немного затëкшие за время поездки конечности. Остальные солдаты, чувствуя некоторое облегчение от того, что мы добрались до места назначения без происшествий, переговаривались друг с другом. Я слышал обрывки разговоров о подлых йегеристах, надвигающейся войне с Марли и остальным миром, планах на выходные и вкусном (по мнению его пробовавших) красном марлийском вине, которое досталось нам от пленённых вражеских солдат с военных кораблей, отправленных к Парадизу в целях проведения разведывательной миссии. Так как красное вино не в моём вкусе, я его не пил, довольствуясь либо чёрным чаем, либо (если был весомый повод) бутылочкой дорогого белого полусухого, которое я купил в столице — Митре — на собственные накопленные деньги.
Осмотревшись, я пришёл к выводу, что место, куда мы прибыли, мне очень нравится. Оно было как будто перенесено с холста некого известного художника, который вложил в свою работу весь свой талант, все силы, любовь и желание.
Склад находился на небольшом холме, покрытом сочной зелёной травой и душистым красным клевером. Наши лошади буквально тонули в наслаждении, щипая мягкими розовыми губами такое лакомство. Справа от крепости протекала река с кристально чистой, свежей и прохладной водой. За рекой шумел небольшой сосново-еловый лес, от которого вкусно пахло хвоей и шишками. Внезапно что-то ярко блеснуло в тени между деревьями. Я пригляделся, но ничего не смог увидеть. Показалось.
— Хорошее здесь место… Тихое, — пробормотал я и потянулся.
Солнце приятно грело спину, небольшой ветерок нёс благоухание полевых цветов, речной воды и леса. И это всё оказывало на меня расслабляющий эффект. Я опёрся на одиноко стоявшую берёзу, сложил руки на груди, закрыл глаза. Размеренное дыхание и шум ветра в ушах погрузили меня в воспоминания…
***
Родился я второго августа восемьсот тридцать второго года в городе Эрмих (Стена Сина) в семье врача-дерматолога Илария и школьной учительницы начальных классов Офелии Шаниных. Детство моё было безмятежным и весёлым, у меня было много приятелей, с которыми мы целыми днями пропадали в городе и его окрестностях, забавляясь как только можно и практически всегда находя приключения на свои мягкие места. Жила моя семья не богато, но дружно. На еду, одежду, обувь и другие бытовые нужды хватало, на обычные развлечения по типу книг или похода в цирк тоже. А большего нам и не надо было. Ни я, ни мой младший брат Емил, ни моя маленькая сестрёнка Адела не ощущали каких-либо неудобств, не чувствовали себя ненужными, обделёнными или брошенными. Родители нас очень сильно любили, заботились и помогали, мы отвечали тем же. В общем, моя семья была счастливой, и меня в ней устраивало абсолютно всё. Пожалуй, стоит упомянуть, что в шестилетнем возрасте после похода к окулисту внезапно обнаружилось, что зрение у меня отнюдь не орлиное, и на мой нос и уши сели круглые тонкие очки в металлической оправе, которые и по сей день являются моим постоянным атрибутом. Поначалу это вызывало некоторые неудобства — мальчишки во дворе постоянно дразнили «очкариком» и «кротом», из-за чего даже пришлось пару раз сцепиться с самым обнаглевшим из них, а после того, как я пошëл в школу, девчонки глумливо смеялись над моим видом, тыкая пальцем. Но со временем все насмешки и тычки сошли на нет, главным образом потому, что, благодаря отцу, который по выходным учил меня бороться, я мог худо-бедно постоять за себя. Да и окружающие как-то привыкли к двум круглым стекляшкам у меня на глазах, через которые я смотрел на мир своими зелëными глазами. Что ещё помню… В детстве я восхищался Стенами. Долгое время даже бегал к ним, чтобы просто задрать голову с открытым от изумления ртом и смотреть на эти огромные строения. Было в этих структурах что-то величественное, необычное, загадочное, манящее. Но что конкретно — никогда не мог нормально объяснить. Маленькому мне всегда казалось, что Стены — это добрые могучие серые великаны, которые внезапно выросли из-под земли и отгородили людей от кровожадных титанов. Повлияли ли на такое представление гигантские размеры структур или же слова взрослых о том, что только благодаря этим Стенам мы живы — не знаю. Вполне возможно. В общем, всё своё детство я был твёрдо уверен в том, что Стены и по виду, и по сущности своей вечны, величественны, прекрасны. Их просто необходимо защищать, как и народ, живущий за ними. Однако, вопреки расхожему мнению, ни я, ни кто-либо ещё из моей семьи не был последователем Культа Стен, никто не боготворил и не поклонялся этим строениям. Исповедовали мы другую религию, о которой в Королевстве трёх Стен знали очень немногие — гекторианство. Позже, когда я узнал о том, что Стены образованы путём окаменения Колоссальных титанов, я удивился своей детской прозорливости. Никогда не забуду я и очень хорошего друга нашей семьи — солдата Гарнизона Рене Бариля, который служил в Эрмихе. Впервые я встретил его, когда мне было восемь лет, во время своего очередного восторженного созерцания Стен, когда он вместе со своими ребятами лихо пронёсся мимо на УПМ. Всего на мгновение он попал в поле моего зрения, но я всё же смог частично запомнить его внешность. Мужчина был довольно крепкого телосложения, с редкими короткими прямыми волосами тёмно-русого цвета, спадающими ему на лоб. Тогда я даже не догадывался, что этот человек станет для меня практически родным. Спустя четыре дня я, возвращаясь из школы домой, увидел, что возле крыльца нашего дома стоят мой отец, тот самый солдат из Гарнизона и о чём-то мило беседуют, то и дело смеясь. Не дойдя до калитки, я остановился и стал внимательно наблюдать за их разговором. Отец заметил меня и, махнув рукой, приглашая войти, сказал: — Мир, ты чего там стоишь, заходи давай. Познакомься с гостем. Мужчина повернулся ко мне и озарил приветливой улыбкой. Большие глаза с любопытством глядели на меня с широкого овального лица, которое украшали маленький нос и такие же аккуратные губы, будто искусно выточенные мастером из какого-то редкого дорогого камня. Я немного засмущался, но все-таки первый протянул руку. — Мирил. Мирил Шанин, — быстро сказал я. Солдат пожал мою руку. Приятная на ощупь широкая ладонь бойца была твёрдой и шершавой. — Приятно познакомиться, Мирил. Я Рене. Рене Бариль. Я поднял глаза. Бариль всё так же доброжелательно улыбался и всем своим видом вселял уверенность в том, что человек он хороший. Бариль не пытался изобразить радость через силу кислой физиономией, как это обычно делали практически всё взрослые, нет. Рене был полностью искренен. Вот так я познакомился человеком, который, на самом деле, сыграл довольно важную роль в моём выборе дальнейшего пути. Как оказалось, отец давно был знаком с Рене. Пару лет назад папу пригласили на медосмотр солдат местного Гарнизона, и там он разговорился о медицине с добродушным капралом, кем и оказался Рене Бариль. С того момента они стали хорошими знакомыми, которые время от времени встречались за кружечкой пива или другого алкогольного напитка и разговаривали о медицине, политике, армии — темах, которые их тесно связывали. В моей семье любили этого бравого солдата Гарнизона, который всегда соблюдал порядок несения службы. Не пьянствовал, не дебоширил, ответственно подходил к своим обязанностям, чем сильно выделялся на фоне своих сослуживцев, которые в большинстве своём вели себя прямо противоположно. Для меня и брата он был примером хорошего солдата, на которого стоило равняться. Когда он изредка захаживал к нам в гости, мать непременно сажала его за стол и угощала разными вкусностями. Рене в свою очередь всегда приходил с гостинцами для меня и моего младшего брата Емила (Адела к тому времени ещё не родилась). В общем, хороший мужик был капрал Гарнизона Рене Бариль. О своей семье Рене никогда ничего не рассказывал, да и спрашивать у него об этом было не очень удобно. Поэтому ни я, ни кто-либо из родственников ничего не знал о корнях Бариля. Однажды он, с разрешения моих отца и матери, взял меня на Стену. Я был очень рад, так как давно хотел узнать, как выглядит наш город и территория за ним сверху. Максимально аккуратно, чтобы никто не заметил, он доставил меня на самую вершину Стены Сина. Посмотрев вниз, я увидел Эрмих. Многочисленные переплетённые канальцы улиц, квадратные коробочки домов, величественные белокаменные здания городской администрации и штаба Военпола, маленькие движущиеся фигурки людей и лошадей, спичечные коробки повозок. Рене тронул меня за плечо. Я повернулся и замер в восхищении. Мне открылся великолепный вид территории за стеной. На зелёную равнину, далёкий тёмный лес и реку, пронизывающей голубой нитью изумрудные поля с белыми и фиолетовыми пятнами ромашек и клевера до самого горизонта. — Нравится, Мир? — поинтересовался Рене, вставая рядом со мной и тоже вглядываясь вдаль. — Не то слово, — восторженно выдохнул я, наслаждаясь открывшимся моим зелёным глазам в очках видом. — Согласен, — ответил Бариль и вдохнул в себя пряный аромат душицы, зверобоя и клевера. — Я люблю во время дежурств вот так стоять и наблюдать за этой красотой… Мы немного постояли, помолчали. Потом Рене сказал: — Наверное, ради этого стоит отбить внешние земли у титанов. Стоя здесь, на вершине Стены, чётко осознаёшь, что даже в наше тяжёлое время есть место для прекрасного, того, что затрагивает душу. И никакие людоеды не могут отобрать у нас природную, истинную красоту. Я покосился на солдата. Он не отрывал взгляд от горизонта и был совершенно серьёзен. Сунув руку во внутренний карман форменной куртки, он достал маленькую записную книжку и открыл её. Незаметно заглянув в неё, я увидел наброски пейзажа. Но не того, что мы наблюдали сейчас. В графитовых штрихах я угадывал очертания холмов, далёких гор, соснового леса, и… Моря? — Когда-нибудь я увижу этот красочный мир за Стенами. И зарисую его, — тихо, почти неслышно, проговорил Бариль. Так мы постояли ещё пару минут, обдуваемые ветром и освещаемые закатным солнцем. — Ладно, Мир, — улыбнулся Рене. — Пора домой, а то папа с мамой потеряют. Я кивнул, и боец без происшествий вернул меня обратно. Теперь у меня не выходил из головы тот набросок из записной книжки Рене, и я всю ночь не мог заснуть, думая о нём. Он чем-то заинтересовал меня, было в нём что-то цепляющее… И я тщетно пытался понять, что именно. Лишь под утро в моём уставшем от бессонницы и бесконечных размышлений мозгу промелькнуло: бесконечная надежда на лучшее и святая, непоколебимая вера в победу… Однажды вечером отец пришёл с работы домой подавленный и хмурый. — Рене застрелили, — вздохнул он после того, как выпил мамину успокаивающую настойку. — Заступился за девушку, к которой пьяный полицейский приставал, тот ему пулю в лоб из пистолета всадил, урод. Я, мывший в это время посуду, замер. Мать с братом всхлипнули. Кружка выпала у меня из рук и громко зазвенела, стукнувшись о дно жестяной мойки. Но никто не обратил на это внимание. Рене не успел осуществить свою мечту… С того дня одиннадцатилетний я начал меняться. Переменилось отношение к этому свету и людям. Даже планы изменились. Я внезапно осознал, что мир не ограничивается Стенами, что он продолжается за ними. Конечно, пока люди не настолько сильны, чтобы перебить всех титанов и исследовать внешние земли, но рано или поздно это произойдёт, и Стены станут достопримечательностью. Огромной, величественной, легендарной достопримечательностью. Поэтому за них не нужно цепляться и доверять им свою жизнь. Нужно положиться на солдат, которые рискуют своими жизнями ради нас. Принятие того факта, что не все люди в мире такие же добрые и отзывчивые, как Рене, помогло мне более трезво оценивать людей, окружающих меня, благодаря чему отсеялись те, с кем у меня очень сильно разнились мнения по поводу того или иного вопроса, те, которые так или иначе могли причинить боль и вред мне или моим близким… Прямо как тот полицейский, убивший Рене. И, размышляя над всем этим, я пришёл к выводу, который изменил всю мою дальнейшую жизнь. Так как я хорошо учился, мне пророчили работу государственного служащего где-то в тёплой канцелярии столицы страны Митры, высокий доход и в связи с этим уверенность в своём будущем. Я и сам поначалу загорелся этой идеей, но теперь… Теперь мне абсолютно не хотелось всю жизнь отсиживаться за этими Стенами, трясясь от страха от каждого упоминания кого-либо о титанах. Глядя на то, как даже здесь, далеко от Марии, люди подвержены опасности, исходящей от других людей, будь то бандиты, пьяницы или те же толстые, как бочка, чиновники-взяточники, я принял одно из самых судьбоносных решений в моей жизни. В один из весенних дней восемьсот сорок четвёртого года, спустя почти полгода после гибели Рене, наша семья спокойно ужинала после очередного трудного рабочего дня. Никто ни с кем не разговаривал, и кухня была наполнена звуками постукивания деревянных ложек о такие же миски. От волнения, которое я испытывал, я съел свою порцию картофельного пюре с мясными тефтелями раньше остальных и теперь сидел в ожидании того момента, когда трапезу закончат другие члены семьи. — Спасибо, Офелия, — сказал отец матери, кладя ложку рядом с миской и вставая из-за стола. Поправив свой клетчатый жилет, он добавил. — Всё было очень вкусно. — Рада стараться, — улыбнулась мама. Стоит заметить, что моя мать была очень красивой женщиной. Она обладала средним ростом, довольно стройной фигурой. Густые короткие прямые волосы светло-русого цвета были подстрижены под короткое каре. Большие зелёные, как у меня, глаза смотрели на всё очень внимательным взглядом. На узком круглом лице выделялись маленький нос и большие губы. А ещё что немаловажно — наша семья этой осенью ждала пополнение, поэтому мамин немного округлившийся живот тоже был заметен. — Мам, пап, — обратился я к родителям чуть дрожащим голосом. Те повернулись ко мне. — Да, сын? — заинтересованно сказал отец, взглянув на меня пытливым взглядом поверх своих серых очков и почесав при этом свою чёрную ухоженную бороду. — Я должен сообщить вам кое-что важное. То, что изменит мою жизнь раз и навсегда. Бесповоротно. — Не может быть… — радостно ахнула мать. — Неужели у нашего Рюшки появилась невеста… Радость-то какая! — Да нет, нет, вовсе нет, мам! — воскликнул я и чуть покраснел. — Пока нет. — Тогда о чём ты хочешь нам рассказать? Не томи, говори толком, — твёрдо сказал отец, взглянув мне в глаза. Его взгляд всегда был пронзительным, и казалось, будто он видит меня насквозь. — В общем… Мам, пап… Емил, — я повернулся к брату, который с интересом наблюдал за происходящим. — Этим летом я поступаю в Кадетский корпус. Миска выпала у матери из рук, сама она в ужасе закрыла рот руками и с тяжёлым вздохом осела на стул. Отец же не шевельнулся. Он продолжал смотреть мне прямо в глаза, и ни один мускул не дрогнул на его уставшем желтоватом лице…***
Из воспоминаний меня выдернули возня и громкий крик. Я даже чуть вздрогнул от неожиданности. Быстро поправив немного сползшие на нос очки и резким движением скинув с плеча винтовку, я с удивлением обернулся на голоса. То, что я увидел, меня просто поразило. В нескольких метрах от меня сцепились в жестокой схватке и катались по земле два молодых солдата: Расмус Квист и Лукас Ленартс. — А ну-ка прекратить! … — рявкнул я и кинулся разнимать дерущихся. — Тварь! Да как ты только посмел!.. — вопил Ленартс, мутузя огромными кулаками вяло защищающегося Квиста по чему попало. — Вашу мать, вы чего тут устроили?! — прокричал я и, схватив Лукаса за плечи, начал оттаскивать его от уже хлюпающего носом Квиста. Рядовой начал упираться, и мне пришлось отвесить ему хороший подзатыльник, чтоб он перестал. На звуки к нам подбежали другие солдаты. — Что здесь такое? Кто кричал? — грозно спросил высокий Кевин Энвелл, нависнув над драчунами, словно титан. Он медленно переводил раздражённый взгляд с прекратившего вырываться угрюмого Ленартса на помятого Расмуса, которому помогли подняться, и обратно. — Да так… — отозвался Лукас спустя секунду молчания и, дёрнув головой, откинул назад свои длинные угольного цвета волосы. — Повздорили с Расмусом немножко. Не думает он, что говорит, — тут он зло посмотрел на рядового, а тот ответил взглядом полным бешенства и гнева. — Квист? — Кевин удивлённо посмотрел на Расмуса, потом перевëл взгляд на меня, всё ещё державшего Лукаса, после посмотрел на самого Ленартса. — Серьёзно?.. Удивителен был и тот факт, что Квист ни с того ни с сего влез в драку с известным ещё в Кадетском корпусе своим крутым и задиристым нравом Ленартсом, и тот, что Расмус заговорил с кем-то первым. За те несколько месяцев с того момента, как он присоединился к нашему взводу, пополнив одно из отделений, Квист приобрёл репутацию тихони. Парень ни с кем особо не общался, а если это и случалось, то только по чьей-нибудь инициативе, сам он, как я уже упомянул, разговор не начинал. Каштанововолосая красавица Эмили О’Куинн помогла Расмусу отряхнуться, одарив Ленартса холодным и осуждающим взглядом серых глаз. Тот лишь хмыкнул. Расмус продолжал разъярëнно смотреть на Лукаса, пытаясь подавить позывы кашля. — Так… — Кевин посмотрел в сторону склада. — С этими остолопами разберёмся позже. Капитан Унгуряну всë уладил, подаёт нам знак. Согласен, капрал Шанин? — Так точно, лейтенант Энвелл, — ответил я и отпустил Ленартса. — Дерьмо в конюшнях разгрести они всегда успеют. — Въезжаем! — скомандовал Кевин и вскочил на лошадь. Я ещё раз взглянул на рядовых. Те, смотря себе под ноги, медленно шли к своим скакунам, а Квист при этом что-то яростно бормотал, сжимая и разжимая кулаки. Фыркнув, я взобрался на свою лошадь и поворотил её по направлению к воротам склада. Полицейские уже расчистили дорогу к ним от телег и других укреплений, и теперь нам ничего не мешало занять территорию за массивной дубовой оградой для подготовки и осуществления обороны. С грохотом закрылись за нами тяжёлые железные ворота. Пути назад не было и быть не могло. Однако встретили нас максимально неприветливо. Человек семь полицейских остановили и окружили Ленартса и Квиста. Двое крепких, здоровенных и похожих друг на друга парней направили стволы своих винтовок на ошарашенных таким приёмом рядовых. Я почувствовал себя очень неуютно, и это ещё мягко сказано, но виду старался не подавать. — Эм… А что происходит-то… — недоумённо спросил я у подошедшего офицера Военпола, опасливо косясь на винтовочные стволы. С лошади я так и не слез. Тот ничего не ответил. Вместо этого он сам задал вопрос, причём таким вкрадчивым и угрожающим тоном, от которого моë беспокойство только усилилось. — Ну-ка, ребята, разъясните, из-за чего между вами произошла стычка? — я сразу же вспомнил о драке Ленартса с Квистом. Неужели этот парень всё видел? Черноволосый полицейский не дал ответить ни нервно улыбающемуся Лукасу, сжимавшему и разжимавшему поводья, ни трясущемуся от страха Квисту, у которого на лбу уже выступила испарина, медленно проговорив: — Хотя я, кажется, знаю причину. Догадаться об этом не так уж и сложно. Внезапно рука офицера клешнёй вцепилась в плечо Квиста, да так, что оно даже хрустнуло. Расмус сдавленно пискнул. — Случаем, не из-за того, что тебе, малец, — продолжал офицер, всё сильнее сжимая плечо парня, — не терпится сдаться йегеристам, да и нас за собой на дно утянуть? Подумай хорошенько над ответом, врать мне очень плохая идея. Я прослужил в столичной полиции слишком долго, и врунов ой как не люблю. Расмус чуть не плакал. Он часто дышал, тихо мычал, закусив губу зубами. Лицо его со стремительной скоростью бледнело, превращаясь в подобие полотна. Рука мужчины, казалось, ещë мгновение и раздробит плечо щуплого рядового. А черноволосый продолжал, но теперь он обратился к Ленартсу, который с неподдельным ужасом наблюдал за происходящим. Офицер понял, что от находящегося на грани срыва Квиста внятного ответа услышать не получится: — Может, ты, рядовой, расскажешь, что же такого сказал тебе этот парень, что тебе пришлось ему так сильно врезать? Лукас поглядел исподлобья на полицейского, на кряхтящего и скулящего Расмуса, на меня. Я кивнул, мол, говори, не бойся. И куда только делась вся удаль этого бесстрашного молодца? — Сэр… — тихо начал Лукас. — Громче! — повысил голос полицейский. — Сэр, рядовой Расмус Квист изъявил желание перейти на сторону йегеристов и предать нас, я решил выбить из него такие мысли! — выпалил Ленартс и опустил голову. Настало непродолжительное молчание, нарушаемое только стонами Квиста. Все, в том числе и я, презрительно обратили к нему свои взгляды, буквально испепеляя парня. Я мельком оглядел территорию склада. Двое полицейских, направившие оружие на рядовых, держали пальцы на курках, готовые к исполнению известного приказа. Остальные тоже были начеку. Кто-то из бойцов Гарнизона внимательно смотрел на Квиста и Ленартса, перешëптываясь и кивая головами в сторону черноволосого офицера. Кто-то испуганно глядел на разворачивающиеся перед ним события, а кто-то с большим и нескрываемым интересом наблюдал за ними. Командир Унгуряну с лицом, полным холодной ярости, смотрел, не отрываясь и не мигая, на маленького и жалкого Расмуса. Я даже на секунду посочувствовал пареньку, но лишь на секунду. — Вот, значит, как… — ухмыляясь, протянул офицер Военной полиции. — Ни секунды не сомневался в своей правоте. Мужчина глянул в лицо Квиста, и очень неприятная улыбка заиграла на его губах. — Заявляю во всеуслышание, — тут Расмус не выдержал и взвыл от боли. — При мне подобного дерьма не будет. И поэтому ситуацию мы разрешим сейчас. Я вынесу этому пареньку мозги, чтобы все вокруг поняли, что бывает с теми, кто хочет встать на сторону предателей… Предатели… У меня перед глазами всплыли лица Райнера Брауна и Бертольда Гувера — двух изменников, которые и были Бронированным и Колоссальным титанами соответственно. Я ненавидел их всем сердцем. Именно они разрушили ворота Шиганшины, пустив титанов внутрь и тем самым став виновными в гибели тысяч людей, именно они напали на Трост, вновь по локоть окунув свои руки в кровь. До поры до времени им удавалось скрываться, но после их разоблачения они сбежали. Надеюсь, навсегда. И вот теперь опять предательство. Вовремя раскрытое, и всё же предательство. И от кого? От шестнадцатилетнего новичка из Кадетского корпуса! Это больно резануло по сердцу. Я тяжело вздохнул. Пусть Квист мне не нравился от слова совсем, я не мог допустить расправы над этим юнцом со светлыми вьющимися волосами и густыми бровями. Хотя такой конец для него был справедлив. И всë же… — Обождите, капитан, — сказал я, стараясь удерживать голос как можно более твëрдым. — Йегеристов мы ненавидим, это да. Они все паршивые крысы, которые в такой важный для государства момент решили идти своим, отдельным от правительственного, более жестоким и противоречащим всем законам гуманности и нравственности путëм, тем самым создав угрозу гражданской войны в стране во время другой войны, с марлийцами. Но вы посмотрите на этого юношу. Вы действительно думаете, что он может нам навредить? Осмелюсь заметить, даже девяностолетний дед с клюкой наперевес и то опаснее, чем рядовой Расмус Квист. Я считаю, сейчас совсем не время и не место для смертной казни. Гораздо лучше будет его связать и бросить вон в то здание, чтобы он хорошенько обдумал своë поведение и принял другое, более правильное решение, — голосом я выделил слово «правильное». Закончив свою речь, я выдохнул и посмотрел на полицейского. Капитан Военной полиции, об имени которого я пока не имел ни малейшего понятия, повернул голову в мою сторону, как только я окончил свой монолог. Теперь я мог как следует его рассмотреть. Это был довольно высокий парень примерно моего возраста, может, чуть старше. Бледное лицо его имело вытянутую форму, подбородок был острым, чуть прищуренные глаза, что интересно, имели два разных цвета — правый был красным, левый — голубым. Чёрные, как смоль, волосы были коротко пострижены и загнуты кончиками вверх по обеим сторонам его головы. Сам офицер был сух, жилист, мускулист и всем своим видом вселял чувство опасности. При этом в его разноцветных глазах было абсолютное спокойствие, что только больше нервировало. Но я старался сохранять невозмутимость, ведь в таких ситуациях и перед такими людьми чертовски важно не дрогнуть, не показать слабость. Волнение моë достигло предела. Я ждал ответа, не сводя глаз с полицейского. Было ощущение, что я его уже где-то видел… — Понимаете, капрал, — довольно вежливо начал офицер, смотря мне прямо в глаза, — в сложившейся ситуации нет других вариантов, кроме казни. Я не могу просто отпустить и тем самым оставить труса в рядах защитников склада. Возможно, этот поганец пока и не представляет опасности, но поверьте, я видел, на что способны трусы. Думаю, что будет, мягко говоря, не очень хорошо, если этот парень встанет и начнет стрелять по моим или вашим людям. Тут капитан сделал паузу, глянул на корчащегося от боли Квиста, о чём-то подумал и, криво усмехнувшись, продолжил: — Тем не менее, я не совсем чудовище. Думаю, убивать это тело я не буду, хоть и очень хочется, на самом деле… Однако я могу поступить по-другому. Тут полицейский снова перевëл взгляд на Расмуса и ухмыльнулся, да так, что даже мне стало не по себе, не говоря уже о Квисте. Мужчина сделал взмах рукой, и откуда-то сбоку, будто из воздуха, вынырнул блондин с серой сумкой, на которой красной нитью с двух сторон был вышит красный крест. Щëлкнул заряжаемый пистолет. Не успел я и глазом моргнуть, как раздался выстрел, и рядовой Расмус Квист, завизжав, как свинья на скотобойне, свалился с лошади прямиком на пыльную жухлую траву, держась за ногу. У меня внутри что-то ëкнуло, пока я глядел на то, как парнишка катается по земле, плачет и держится за простреленную ногу, из голени которой ручьями лилась кровь. Светловолосый медик даже ухом не повëл. Он неспеша присел возле вопящего Квиста и, достав из своей сумки жгут, крепко-крепко перетянул мальчишке ногу чуть выше раны. Делал он это настолько спокойно и буднично, что в мою голову закралась мысль, что здешний капитан Военпола частенько простреливает конечности каким-нибудь неосторожным солдатам, решившим, что они умнее всех. А может, и не только солдатам… Закончив с перевязкой, медик кивнул. Пара рослых темноволосых полицейских-близнецов, что наставили винтовки на Лукаса и Расмуса, закинули оружие за плечо и, грубо схватив, по всей видимости, потерявшего сознание от болевого шока пацана за подмышки, унесли его в стоявшее поблизости небольшое здание. Я медленно перевëл взгляд на полицейского. «Твою мать, сама невозмутимость…» — нервно подумал я, наблюдая за тем, как офицер нехотя, с сожалением убирает пистолет обратно в кобуру. — Господа, — торжественно обратился к нам капитан Военпола, — многие из вас могут считать этот поступок жестоким, но я терпеть не могу трусливых крыс. Я сразу же хочу их придушить, причëм медленно, чтобы они мучились, плевались кровью, захлëбывались в своих же слюнях и соплях… Или же просто с радостью расплескать их мозги по земле, — тут полицейский звонко рассмеялся, от чего у меня заложило уши. — Понятное дело, у вас есть все на то основания считать меня бесчеловечным ублюдком. Удивитесь, но так оно, собственно, и есть. Предупреждаю, если кто-то ещё заикнëтся о том, что хочет перейти на сторону йегеристов или сдаться им, что, в принципе, равносильно, а я или мои солдаты узнают об этом, я лично вынесу этому человеку мозги. Без жалости, суда и следствия. В независимости от звания и возраста. Также проясним такой момент… — черноволосый изменил тон голоса. Теперь в нëм слышались нотки бешенства, в глазах зажглись безумные огоньки, а на лице появился оттенок жесточайшей агрессии. — Я нихера не патриот, мне и моим людям платят большие бабки за то чтобы мы удержали этот объект. И я для этого сделаю всё, что можно. И даже то, что нельзя. Если не удастся, я к чёрту взорву этот грëбаный склад. В независимости от того, сколько солдат будет внутри и чьи это будут люди. Ваш командир и вы вольны делать с этой информацией что угодно. Своë слово я уже сказал и, как по мне, всë предельно ясно. — Офицер сделал небольшую паузу, почесав подбородок, и завершил речь довольно добрым голосом. — Командир Унгуряну расставит вас в соответсвии с планом склада. Вот он. Полицейский подошёл к капитану Унгуряну и с наигранной любезностью вручил ему большой лист бумаги. Командир нашего взвода, смерив своего товарища по званию ледяным взглядом, забрал план из его рук. Махнув рукой напоследок, сумасшедший офицер Военной полиции пошëл, очевидно, к своей позиции. Проходя мимо меня, всë ещë находящегося в лëгком оцепенении от произошедшей ситуации, он, по-доброму улыбнувшись, подмигнул и сказал: — Я был бы не против с тобой поболтать, капрал. Надеюсь, твой капитан поставит тебя ко мне на позицию. — А… Ага… — пробормотал я, глядя в спину уходящему полицейскому. Честно говоря, мне не очень-то хотелось находиться бок о бок с военным, у которого поехала крыша. Но в то же время, несмотря на весь его угрожающий образ, было в этом человеке то, что меня привлекало, вызывало интерес. «Ай, будь что будет…» — махнул я рукой и, привязав свою мышастую лошадь к жерди в стойле, я направился к командиру Унгуряну, который уже распределял солдат по позициям. — Чëрт, Мир, мне этот отбитый вообще не нравится, — обратился ко мне рыжий Альберт Кранц, ещë один мой очень хороший друг, с которым мы прошли не только все три года обучения в Кадетском корпусе, но и семь лет службы в одном взводе в Гарнизоне. Я тяжело вздохнул. — Что поделать, такие люди встречаются. И нам нужно постараться их понять, ибо кто знает, что такого случилось в их жизни, что они стали такими, — ответил я, поправляя винтовку на плече. — Да что тут понимать, — Альберт хмыкнул и пнул мелкий камешек. Тот отлетел далеко в сторону. — Мир, он хотел малому голову прострелить. Шестнадцатилетнему мальцу, прошу заметить. Да, предателю, но всё же. И если бы не ты, то он бы не от боли корчился, а червей бы собой кормил. Подул ветерок. Он приятно обдувал разгорячëнное лицо и тело, придавая сил. Я с наслаждением вдохнул в себя воздух, осматривая внутреннее пространство склада. Главное здание, где, очевидно, и будет располагаться наш импровизированный штаб, было обшарпанным, с грязноватыми разводами на покрытых известью стенах, а маленькие окна настолько заросли какой-то непонятной серой субстанцией, что это было заметно издалека. Наверняка плесень. Вокруг дома на разном расстоянии друг от друга стояли маленькие строения из тëмного дуба. В них, скорее всего, и хранилось всë оружие, что нам предстояло охранять. Также здесь под навесами лежали сложенные в штабеля ящики, ряд мешков, видимо, с порохом. Неподалёку стояли конюшня и домик медика. — Так, значит, — задумчиво проговорил капитан Унгуряну, рассматривая план склада. — Распределяемся по отделениям. О’Куинн, Митрова, Тебар, Оливьери и Ленартс будут на западном рубеже обороны. Пти, Энвелл, Дучич и Паульсен, без Квиста — на восточном… Он объяснял, показывал, давал указания. Можно было подумать, что наш капитан взволнован. Возможно, так оно и было, но внешне Унгуряну был хладнокровен. Сколько его знаю, он всегда был таким. Если он и проявлял какие-то эмоции, то максимально сдержанно. Невозмутимое мужественное лицо, ястребиный нос, холодные синие глаза, твёрдый хриплый голос — всё это отличительные черты одного из лучших офицеров Гарнизона, которого мы безмерно уважали. Его приказы в точности исполнялись, решения, которые он принимал, всегда были взвешены и правильны. К тому же он служил уже двадцать один год, обладал хорошей репутацией и большим опытом. — …и Кранц, Шанин, Ботелья, Шустер и Греффе идут в компанию к капитану Военной полиции Трою Лендли на севере. Шустер и Греффе — ответственные за сегодняшний ужин, уже можете приступать, — закончил распределение капитан Унгуряну и оглядел вверенный ему взвод. И тут меня как молнией ударило. Трой Лендли! Неужели это тот самый столичный офицер Военной полиции по прозвищу Палач, статьи о котором я часто видел в газетах на протяжении нескольких лет? Вот так попали… — Какие-нибудь вопросы? Пожелания? Может, угрозы? — тут Драгош усмехнулся, поправляя короткие тёмно-каштановые волосы. — Нет? Тогда разойтись по позициям. Группы бойцов направились по местам. — Твою мать, я так и знал, — с досадой в голосе сказал Альберт и хрустнул суставами пальцев. — Да ладно тебе, друг, может, всë нормально будет… — неуверенно сказал я, всë ещë ошарашенный тем фактом, что мне придëтся воевать против йегеристов бок о бок с тем, кто изувечил и убил несколько десятков человек. Кранц вновь хмыкнул и махнул рукой. — Ага, — с сарказмом ответил он. — Надейся, Мир, надейся. Надежда же умирает последней. — Ребят, а что за человек этот Трой Лендли? Что вы прям так разволновались? — поинтересовался у нас совсем ещё юный, необтёсанный службой новичок из Кадетского корпуса, черноволосый Давид Миранда Ботелья, переводя взгляд своих умных карих глаз с меня на Альберт и обратно. Мой рыжеволосый друг фыркнул и ответил: — Ты, Дэв, либо не знаешь, что такое газета, либо не умеешь читать… — Ботелья нахмурился. — Или сидел последние несколько лет в подвале. В любом случае, сейчас ты всë поймëшь. Мы медленно подходили к нашей позиции, а нас там с широкой улыбкой уже ждал сам Трой «Палач» Лендли.
