Любимый пес

      Баки выходит на берег с висящим на плече Эдом. Пэтти, папина дочка, едет верхом у Стива на шее, подгоняя, чтобы не отставал от брата и дяди Бака. Баки, надо сказать, проще: Эду всего четыре и весит он явно меньше семилетней Пэтти, но все равно в соревновании «кто быстрее добежит от моря до дома» в итоге побеждает команда Стива.       Вчетвером они вваливаются в прихожую оруще-хохочущей толпой, оставляя на полу влажные следы прилипшего к ногам песка. Пегги выходит из кухни, взирая на все это с осуждением, хмурится в сторону Баки и Стива, ворчит, что те хуже детей, затем дает нагоняя мелким, чтобы успокоились, и команду всем: приводить себя в порядок и спускаться к столу.       Баки быстро принимает душ и уступает хозяйскую ванную Стиву с Эдом, потому что Пэтти прочно оккупировала гостевую. Брок, конечно, будет недоволен пиздец, но Баки надеется успеть замести следы. Да и в конце концов, в кои-то веки Роджерсы приехали, не убудет от мистера-супер-брезгливость.       – Брок придет к ужину? – интересуется Пегги, но в целом вопрос риторический: они тут вторую неделю, но Брок ни к ужину, ни к завтраку, ни к обеду ни разу не являлся. Впрочем, как и в прошлом году, и в позапрошлом… разве что когда Роджерсы впервые приехали погостить, но это было так давно, что Баки и не помнит точно.       – Вряд ли. У него дела в баре.       – И непереносимость детей? – ехидно вставляет Пегги. – Впрочем, я его понимаю. Сама порой хочу сбежать от них куда-нибудь на необитаемый остров.       Баки смеется, и, конечно, она права: Брок ненавидит этот бедлам и стоически ждет отъезда гостей. Хотя он это прямо не высказывает, но тут уж, знаете ли, все очевидно, причем не только для Баки, но и для самих Роджерсов. И если Пегги это вообще не парит, то Стив постоянно поднимает вопрос о том, чтобы они останавливались в отеле или снимали коттедж. Но Баки, во-первых, прекрасно понимает, насколько это накладно, а, во-вторых, сам, честно говоря, кайфует от их присутствия, от этого движа, от игр с детьми и времени со Стивом – тут на острове у него есть приятели, но вот именно близких друзей он не завел: все остались в Америке. Стив, Сэм, ребята из кафе, приятели по колледжу – Баки всегда счастлив, когда кому-то из них удается выбраться его навестить. Причем именно у них в доме останавливаются исключительно Роджерсы, другими своими друзьями он Брока не обременяет, но Стив – его лучший друг, его семья практически. И Баки обожает эти редкие моменты с ним и его детьми – сам вспоминает себя мальчишкой и будто переносится в их общее детство, в Бруклин.       Если бы Роджерсы останавливались в другом месте, это было бы не так, да и вряд ли они могли бы позволить себе прожить тут две недели. Баки был бы счастлив видеть их и дольше, но Брок тогда, наверное, просто застрелится – приходится учитывать и его интересы тоже. И дети у Роджерсов активные пиздец – это да. Брок их не выносит – не говорит об этом, конечно, даже намеками, но когда ты с человеком уже столько времени вместе, то и намеки не нужны. Ну, а вот Баки, наоборот, рад их присутствию: они будто заряжают жизнью и его, и этот дом, который после смерти Солдата ощущается совсем пустым. Сколько раз Баки предлагал Броку завести хотя бы нового пса или кота или хоть кого-нибудь – все в отказ: «Это был нахуй последний пес в моей жизни, больше никаких собак и, блять, никого» – потому что больно терять, Баки знает. И смерть Солдата Брок действительно тяжело переживал – старался не подавать виду, но это было прям видно. Баки тоже переживал, но это же не причина больше никого и никогда не заводить. Но Брока переубедить невозможно.       – Ты так хорошо ладишь с Пэтти и Эдом, они потом год не могут успокоиться и все спрашивают, когда мы снова поедем к дяде Баку. Мне кажется, из тебя вышел бы отличный отец, – неожиданно говорит Пегги, опуская на стол блюдо с томатным супом. – Ты сам-то не задумывался о детях?       Честно говоря, ее слова ставят в тупик. Нет, слышать приятно – тем более, от Пегги, которая не особо щедра на положительные характеристики в адрес непутевого друга своего образцово-показательного мужа. И да, наверное, Баки детей бы хотел. В теории: если бы он был в отношениях с женщиной, у него уже были бы дети, резвились бы тут вместе с роджеровскими. Но Баки в отношениях с Броком: то есть своих детей у них априори не будет, а взять чужого – Баки не уверен, что смог бы. Да и тем более, Броку вот это явно нахуй не надо. Он, вон, собаку-то заводить не хочет, да и роджеровских подросших две недели с трудом терпит, а тут ребенок в доме на постоянку со всеми сопутствующими проблемами и обязательствами – Брок на это не пойдет. Прекрасно понимая это, Баки и не задумывался никогда о детях. Это что-то, что вот точно нет, не в его жизни, потому что еще раз, теперь уже для Пегги:       – Брок на это не пойдет.       – Так вопрос не про него, а про тебя, – отзывается та.       Но подождите-ка:       – Так я же с ним. А ты, я смотрю, все не оставляешь попыток меня развести и наставить на путь истинный? – хохочет Баки.       Пегги смотрит на него в упор и отвечает с присущей ей прямотой:       – Мне лично, как ты догадываешься, глубоко плевать на тебя и, тем более, на твои отношения с Броком. Главное, что у меня самой все хорошо: муж, семья, дети, я счастлива. А ты за себя думай сам: что там для тебя путь истинный и счастлив ли ты на том пути, который выбрал. Только учитывай, что с каждым годом свернуть будет все труднее и труднее. А однажды, Баки, вообще настанет точка невозврата.       – Весьма философски, – хмыкает он, не подавая виду, насколько ее слова задевают за живое. Ровно, как и прежде, Баки терпеть не может высокомерное учительство Пегги Картер-ныне-Роджерс, но не может не признать: в данном конкретном случае она права.       Баки и сам много об этом думал. Не совсем даже о детях, это дело десятое, но глобально: про тот путь, который выбрал когда-то, будучи юным и влюбленным. Сейчас ему тридцать два, какой-никакой жизненный рубеж пройден, а вот сама жизнь будто застыла: он все еще на этом богом забытом острове, вдали от друзей, родных, без внятной карьеры. Когда-то у него была здесь ветеринарная практика, но Баки по факту больше тратил на аренду кабинета, чем зарабатывал, поэтому все прикрылось, и сейчас он стоит сменами на баре у Брока, как юнец. Ну, условно он еще и соуправляющий, но весьма условно: его слово без слова Брока ничто, и никто его всерьез не воспринимает. Будто его нет. Есть Брок и вот он – «парень Брока». Как был смазливым мальчишкой при нем, так и остался. Вот только Баки уже не мальчишка, и собственная несостоятельность после тридцати начала вгонять в конкретную депрессию.       А еще сам этот остров. Чужая страна, вот это полубомжеватое существование вокруг, бесячие обезьяны, ебаные мопеды, местные попрошайки, всегда готовые надуть на языке, который Баки так и не выучил, да и не пытался – это все мелочи для туриста, но не когда живешь здесь постоянно уже сколько? – семь гребанных лет! Палящее солнце, вечная влажность, вечная грязь, соль, океан, песок изо всех щелей, который выметаешь ежедневно – Баки заебало все, включая местную тусовку дауншифтеров без цели и пути. Ему казалось, он легко вольется, и он влился, вначале это было весело: ночная жизнь, серф, алкоголь, ночные тусовки, но, наверное, он просто устал тусить. Ему хочется чего-то осмысленного, ради чего стоит жить, пути и цели. А здесь их нет. Ну, для него нет, он не может их найти. А от серфа и океана уже тошнит.       Словом, не так Баки представлял свою жизнь. Он вырос в большом городе, привыкший ко всем благам цивилизации, к его ритму и возможностям, а вот этот условный «домик у моря» в пределах пусть и большого, но острова в тропиках, честно говоря, никогда не был его мечтой. Это замечательное место, чтобы отдохнуть летом или провести тут старость (и то сомнительно), но сейчас Баки чувствует себя запертым в узком пространстве среди чуждых ему людей. А каждая поездка домой – будто глоток свежего воздуха. Но вот опять-таки: он встречается там с родителями, которые выносят мозг насчет Брока и да, внуков, встречается со старыми друзьями, а у всех семья, дети, карьера, какие-то проекты, планы, мечты... А у него? Он стоит за стойкой у Брока в баре. У него вот только Брок. Брок и его жизнь, его планы, интересы, обстоятельства. Из-за его проблем с законом они не могут уехать, бар – его детище, чертов серф по выходным – это ведь все его. А свою жизнь Баки будто и не живет. Он даже до конца и не понимает, в чем его жизнь, чего бы он хотел, он сам...       Да, Брок предупреждал об этом, и Баки его не винит, сам выбрал этот путь, потому что хотел быть с ним, но будучи влюбленным пиздюком, только вступавшим во взрослую жизнь, он не мог понимать, не мог знать, каково это будет и насколько осточертеет через несколько лет. Он очень Брока любил, сейчас чувства стали более ровными, но все равно он его глобально любит, уважает, благодарен за многое. И все-таки... вот Баки тридцать два, и он нихуя не уверен, что готов прожить остаток своей жизни здесь. Напротив, с каждым годом все больше и больше кажется, что нет, не готов, не выдержит, уже не выдерживает.       На кухню спускается Стив с детьми, и Баки на время забывает про свою меланхолию. Они ужинают, помогают Пегги убрать со стола, затем все вместе играют в настолки и уже за полночь расходятся по комнатам спать.       Но когда Баки остается один на один с собой, его снова накрывают эти мысли. С ними он ложится, ворочается, долго не может уснуть и так и не засыпает. Слышит возвращение Брока ближе к двум – причем, тот не сам приехал, его подвезли, девка-барменша, Баки различает ее голос и не то чтобы ревнует взаправду, но, откровенно говоря, бесит: столько лет она к нему клеится, а Брок кайфует – от ее воздыханий и от его ревности. Самоутверждается, блять. И не столько Баки именно ревнует, сколько бесит вот это самоутверждение за его счет. Не только с этой барменшей, кстати.       – Не спишь?       Он вовремя не закрыл глаза, а теперь притворятся поздно, но Баки все равно пытается, не отвечает. Впрочем, Брок не то чтобы особо ждет ответа. Уходит в душ, и, блять, Баки слышит, как он начинает драить ванную посреди ночи. Приходится встать, потому что формально там грязно по его вине.       – Брок, ложись спать, я завтра все уберу.       – Замечательно, вот только я хочу принять душ не завтра, а сейчас.       Ладно, похуй. Хочет заняться ночной уборкой, пусть занимается. Его дело.       Сам Баки ложится обратно в постель и уже даже проваливается в сон, но просыпается, разбуженный Броком. Причем тот прекрасно умеет ложиться бесшумно, но сейчас он именно хотел Баки разбудить. А еще от него пахнет алкоголем, и этот запах не перебивает даже зубная паста. И пил он, наверняка, со своей барменшей, говорил с ней по душам. А сейчас вот приспичило потрахаться, лезет с поцелуями и, во-первых, Баки не очень нравится, как он это делает по пьяни. Во-вторых, в доме все-таки Стив и Пегги, их дети, а слышимость тут пиздец. Ну, и, наконец, Баки просто не в настроении.       – Брок, давай не сегодня, слышно будет.       – И что?       – Ты пьян.       – И что?       – Я не хочу.       – С этого надо было начинать.       Наверное, у них действительно какой-то кризис, и Брок это тоже чувствует. Тоже по-своему бесится и провоцирует. Но Баки, правда, не вывозит. Не вывозит его характер, дурацкие привычки, вечные придирки и загоны. Брок муштровал его, пока он был слепо влюбленным пацаном, но сейчас Баки взрослый мужик, а Брок все еще по инерции включает ебанного папочку, считает себя вправе поучать и командовать. И если в баре это еще условно оправдано (хотя все равно бесит до скрежета зубов), то уж в быту бесит тем более.       И с этим сексом – будто бы Баки обязан, блять. Брок еще любит вставлять шуточки из серии «какого хуя я хочу всегда, а ты нет, будто это ты на двадцать лет старше, а не я». И он прав, причем не только секса это касается, так во всем: Брок кайфует от этого острова, от общения, от серфа, от тусовок и ночной жизни, а Баки… Баки просто устал. Ему осточертело все. И это недовольство тлеет между ними, выражаясь в стычках, рычании и обидах по поводу и без. Ну, и в сексе.       Вот и сейчас конфликт можно было бы погасить. Отсосать ему и все. Или просто подрочить. В целом даже элементарного поцелуя и объятий хватило бы, чтобы Брок не злился. Но вот Баки принципиально обостряет. В конце концов, почему вечно он должен подстраиваться? Почему живут они так, как хочет Брок, а все его желания по боку? И даже вот с приездом Роджерсов – ну, что трудно Броку две недели потерпеть? Не игнорировать его друзей настолько демонстративно? Побыть с ними вместе, ну, хоть пару вечеров? Ведь они с Баки тоже вроде как семья, разве нет?       Но нет: Брок сбегает под утро, еще не рассвело даже. Пакует рюкзак.       – Ты куда так рано? – спрашивает Баки спросонья.       – Договорился с ребятами посерфить в бухте.       Баки ни разу не задавал этот вопрос раньше, но, видимо, достиг некой точки кипения:       – Почему ты постоянно сбегаешь?       – В смысле?       – Когда Роджерсы приезжают, тебя постоянно нет дома.       – Просто не хочу вам мешать.       – Ты не мешаешь.       – Это твои друзья, а не мои.       – Они могли бы стать и твоими друзьями.       – У меня нет друзей, – со смешком выдает Брок свою излюбленную фразу. – А еще, как ты знаешь, я не особо люблю посторонних в своем доме.       – Ну, хорошо, но ради того, что они мои друзья, можно же пару недель потерпеть?       – Да, именно поэтому они у нас и живут. Но это не значит, что я должен их развлекать.       Чего, блять?       И Баки взрывается:       – Я не прошу тебя их развлекать, просто побыть со мной и с ними! Хотя бы пару вечеров! Но ты сбегаешь демонстративно! Я прекрасно знаю, что нет у тебя необходимости пропадать в баре сутками! А тут ты еще и на несколько дней решил свалить серфить в ебаную бухту! Не раньше, не позже!       Брок показушно закатывает глаза и включает излюбленный режим папочки в разговоре с трудным подростком:       – Чем ты сейчас, Баки, недоволен конкретно? Тем, что я уезжаю серфить? Так я бы все равно уехал. Лучше я сделаю это сейчас, пока ты занят Роджерсами, да и мешать вам не буду. Ты ж все равно со мной не ездишь и, выходит, демонстративно игнорируешь моих друзей.       – У тебя же нет друзей! – огрызается Баки. – И я езжу!       Не всегда, но чаще всего он действительно ездит.       – Окей, ловлю на слове, – легко отзывается Брок, резким движением застегивая рюкзак. – Тогда в следующий раз едем вместе. А сейчас мне, честно говоря, уже пора бежать.       Он закидывает рюкзак на плечо, а Баки смотрит на него и будто не узнает. Появляется такое странное неприятное чувство, будто они незнакомы, это чужой человек, давно чужой. Они говорят на разных языках, не слышат друг друга, не хотят слышать. А самое страшное, что будто и говорить больше не о чем и не за чем, потому что понимание невозможно.       Это мимолетное ощущение, оно тут же проходит. Но холодок остается, и далеко не в первый раз Баки ловит себя на подобных мыслях. Интересно, Брок тоже это чувствует? Что они становятся чужими? Отдаляются. Наверное, тоже. Не зря же он тусит с этой барменшей, с серферами... Баки не думает, что Брок изменяет – он бы не стал, да и скрыть бы не удалось, слишком тесно они все здесь общаются. Но вот сам факт этого побега из дома, от него, вечная отчужденность, какая-то пропасть между ними, которая разрастается, сопротивление подлинной близости, которое Баки так и не удалось преодолеть, а сейчас и не хочется больше стараться – может, и Броку тоже все это осточертело? Может, они просто переросли ту любовь и теперь только мучают друг друга, стали друг другу в тягость? Если это так, то Баки бы вернулся в Америку, а Брок бы спокойно занимался баром, серфингом, тусил бы, не ограничиваемый обязательствами перед ним...       Баки еще толком не успевает обдумать эту мысль, как само собой вырывается вдруг:       – Ты любишь меня?       Брок оборачивается, смотрит на Баки внимательно, молчит, обдумывая, а затем выдает с нехорошей усмешкой:       – И что тогда?       – Ничего, – Баки отводит взгляд, жалея, что вообще спросил. Не то чтобы ему не понравился ответ (хотя не понравился, это факт), но и сам вопрос изначально был не к месту – ребяческий, ненужный, да и никакой из ответов ничего бы не решил.       Справедливости ради, Баки впервые задает подобный вопрос, впервые высказывает сомнение в установленных между ними чувствах. Хотя их «люблю», которое Брок когда-то говорил каждый вечер перед сном, уже давно рассосалось в бытовухе и звучит теперь редко, разве что в шутку.       И сейчас совершенно точно не стоило это «люблю» доставать. Тем более, Брок, судя по реакции, воспринял вопрос как манипуляцию: если любишь, то останься. Но у Баки и мысли не было. Просто он действительно почувствовал, что как будто и нет больше между ними этого «люблю».       – Что случилось? – спрашивает Брок уже совершенно другим тоном. Воцарившееся молчание и отсутствие ожидавшихся торгов заставляет его напрячься. Смотрит на Баки внимательно, будто пытается найти ответ в его лице. И вот теперь Брок выглядит дохуя вовлеченным и обеспокоенным. Даже чертов рюкзак опускает с плеча.       А Баки, наоборот, идет на попятную, не готовый выяснять и объясняться.       – Ничего, все хорошо. Я знаю… – «…знаю, что ты меня любишь» так и застревает в горле, Баки не может этого сказать почему-то, выбирая нейтральное: – …знаю, что все хорошо. Не бери в голову. Удачно тебе съездить и будь осторожен с волнами.       Звучит вполне искренне, да и в целом Баки искренен в том, что хочет, чтобы Брок побыстрее свалил и все это забылось. Тот переминается с ноги на ногу в нерешительности и вдруг бросает рюкзак на пол, садится рядом на постель и глаза в глаза говорит:       – Я тебя люблю, – со всей серьезностью.       И Баки даже верит, наверное. Точнее верит, что Брок сам себе верит, когда это говорит. Но почему-то этого недостаточно.       – Так же, как и раньше? – вырывается едва слышно.       – Так же, как и раньше, – подтверждает Брок, видимо, решив сначала дать Баки то, что он хочет, а затем все-таки выяснить причину этих тупых вопросов:       – В чем дело, Баки?       Баки сглатывает, отворачиваясь. Он и сам не знает, в чем дело, но при этом все еще чувствует эту ужасную, все разрастающуюся пропасть. Неужели, Брок не чувствует того же? Что все вообще, не как раньше? Глобально между ними.       Но, может, Брок и не чувствует. Может, для него все действительно, как раньше. Потому что Баки отворачивается сейчас, а Брок так ласково притягивает его к себе, обнимает, целует в шею, покусывает ухо, специально трется щетиной, щекочет, стараясь рассмешить. И Баки вымученно смеется, целует в ответ – хотя внутри все ужасающе пусто.       – Ну, хочешь, я останусь? Если дело в этом. Побуду с твоими друзьями, раз для тебя это так важно.       Брок делает вывод, что причина этого странного поведения в их споре насчет Роджерсов. Но это не так. Не совсем так. И вроде бы Баки только что хотел, чтобы Брок остался, провел время с ними, но сейчас, наоборот, вообще этого не хочет. Пусть уезжает. Пусть уедет.       – Нет. Ты прав. Лучше съезди сейчас, я пока побуду с ребятами, провожу их и потом съездим вместе посерфим.       Ведь все равно, даже если Брок останется, это будет не то. Одно дело, если бы он хотел этого сам, искренне, и совсем другое, когда он будет делать это ради Баки. И не то чтобы Брок будет портить всем настроение специально – не будет. Но само его присутствие убьет ту атмосферу и легкость, которые царят в доме сейчас. Пусть лучше действительно занимается своими делами.       – Точно? – переспрашивает Брок.       – Да, все в порядке. Прости, наверное, встал не с той ноги.       – Ты еще даже не вставал, – смеется тот и заваливается на Баки сверху, причем в одежде, хотя сам периодически любит устроить скандал по этому поводу. Целует, оглаживает руками, и Баки всерьез опасается, что последует дальше, потому что секса сейчас не хочется катастрофически.       Брок это считывает, он в целом Баки хорошо читает, и, думая о том, как они близки, сколько всего было и есть, как Брок о нем глобально заботится и действительно любит, понимает, как никто другой, Баки стыдится собственных мыслей, вот этой нахлынувшей апатии. Но все равно не может перебороть себя и конкретно в эту секунду хочет побыть один, не хочет внимания, нежности, прикосновений – ничего не хочет.       Брок, стоит отдать ему должное дважды, не затевает конфликт, не выражает недовольство, а, может, просто сам уже стремится свалить побыстрее, тем более, его там ждут. Поэтому целует Баки на прощание, еще раз говорит «люблю тебя» и еще раз, оборачиваясь у самой двери, и уходит.       И только спустя пару секунд Баки понимает вдруг, что сам не сказал Броку «люблю» в ответ. И где-то глубоко-глубоко в душе очень рад, что тот не обратил внимания и не потребовал.       Баки пробует обсудить свою меланхолию со Стивом, аккуратно выяснить, менялось ли у него отношение к Пегги, было ли такое, что он с трудом ее выносил, придирался по поводу и без, раздумывал о том, как могла бы сложиться жизнь без нее, чувствовал ли это странное отчуждение, раздвигающуюся пропасть... Но Стив будто даже и не понимает, о чем он. Да и изначально, наверное, глупо было спрашивать у Стива, идеалиста до мозга костей, для которого любовь – это про ответственность. А для Баки любовь – это... ну, про счастье, наверное? Но вот он не чувствует себя счастливым. Все вроде бы хорошо, но внутреннего ощущения счастья нет. Почему-то кажется, что Пегги могла бы его понять и что-то бы сказала. Ведь она так метко увидела это в нем и неспроста – может, с ней самой такое происходило или происходит, но она нашла выход? Но Баки точно не будет с ней об этом говорить. И даже если она попытается сама, как тогда на кухне – ей он открывать душу не станет.       Днем они с Роджерсами едут в аквапарк и отлично проводят время. Но, спуская Эда с горки, Баки не забывает листать инстаграм, наблюдая за тем, как развлекается «с друзьями» Брок. Формально это и друзья Баки тоже, но не особо он с ними близок. Да и Брок, пожалуй, тоже, но их объединяет страсть к серфу, который для Баки страстью так и не стал. И хотя у самого Брока аккаунтов в соцсетях нет и он в целом избегает попадать в объектив, иногда все-таки попадает, и Баки видит, как тот мелькает на фото и видео в ленте, смеется счастливый, серфит там, ныряет со скал – а Баки это почему-то злит. Рационально он понимает, что Брок имеет право, но – может, он действительно просто придирается и его все бесит беспричинно? Душит этот остров, осточертела эта жизнь, и, наверное, он хочет семью, нормальную семью, как у Стива. Он вот смотрит на него, его детей, да даже на Пегги, как бы он к ней ни относился – у них со Стивом теплые, полные взаимопонимания отношения, они всегда и во всем вместе. А он с Броком... он бы хотел быть семьей, полноценной семьей, но не чувствует этой семейности вообще. Они скорее давние друзья с периодическим сексом по дружбе, которые вместе снимают дом. Баки не знает, что они сделали не так, куда все ушло, кто виноват и виноват ли кто-то вообще, а главное – как это исправить. Дело ли в детях, которых у них никогда не будет, дело ли в том, что они действительно слишком разные: эйфория чувств гасила эти различия, но вот она прошла... А может, Баки сам просто повзрослел и наигрался в побег от взрослой жизни, а Брок... вечно будет в бегах – от всего, и такое ощущение, что и от Баки тоже.       В последний день накануне отъезда Роджерсов Брок все-таки является к ужину, причем в хорошем настроении с шутками-прибаутками, но проблема в том, что это сделано, вымучено – ради Баки. Брок, конечно, этого не демонстрирует, но ощущается все равно, и сам он здесь явно лишний, просто потому что явился в последний момент. Баки с Роджерсами провели две недели без него, а Брок вдруг за один вечер хочет вписаться в их компанию, будто всегда здесь был. Но он не был. И в глубине души не хочет, а просто ради Баки делает вид. А ну, и еще – его обаяние распространяется исключительно на взрослых, а с детьми Брок контактировать не умеет, даже и не пытается, будто их нет – что опять-таки сводит все его усилия в ничто.       На следующий день Брок великодушно вызывается съездить вместе в аэропорт проводить Роджерсов. С практической точки зрения, странноватый маневр, учитывая, что в машине сокращается количество посадочных мест, но зато якобы будет проще с багажом, да и тачка у них большая, дети маленькие: Эда Стив сажает на колени (что вызывает смертельную обиду Пэтти, так что по ходу движения дети меняются местами) – в итоге помещаются все.       Смысл маневра становится понятен позже, когда они сажают Роджерсов на самолет, а сами едут домой. Брок предлагает:       – Может, съездим поужинаем?       Они давно никуда не выбирались именно вдвоем, и Баки, конечно, соглашается. Видимо, Брок все-таки считал какой-то свой сигнал в его словах и теперь вот пытается возродить романтику между ними.       Но при этом зачем-то флиртует с официанткой. А Баки бесит. Он же так себя не ведет, хотя мог бы! А, может, и не мог: от него прежнего, веселого флиртующего парня осталась лишь тень. Он давно не тот тонкий звонкий паренек, каким был в двадцать лет. Нет, Баки ходит в качалку, занимается серфом, но такого же восторга, как у Брока, у него это не вызывает – просто от нечего делать. При этом на баре он работает с алкоголем и выпивает сам, потом этот ебучий ночной график сбивает весь режим, да и в целом с питанием Баки подраспустил себя, что соответственно сказывается и на внешности. Толстым его, конечно, не назовешь, обычный здоровый мужик, но и кубики пресса на своем животе он при всем желании не пересчитает.       Брок же, наоборот, в идеальной форме, будто вообще не изменился за эти годы, постоянно в каком-то движе, с какими-то идеями и проектами, с этим серформ. Возможно, их разница в возрасте служит для него определенным стимулом, хотя, с другой стороны, Брок всегда таким был, да еще и выглядит он потрясно – не то что «для своего возраста», а в целом. И его возраст (хотя ему уже за полтинник, на минуточку) не ощущается вообще.       Баки критически оглядывает их обоих в отражении стекла, и, ну, сам он, конечно, на полном расслабоне: волосы не первой свежести завязаны в пучок, щетина торчит и даже с натяжкой не походит на аккуратную небритость, одет в мятую майку, мешковатые выцветшие шорты и кеды – лишь бы было удобно. И вот рядом Брок в белоснежном поло на прокачанном торсе, в идеально выглаженных летних брюках и легких мокасинах. И в общем понятно, почему официантка улыбается не Баки, а ему.       – Все в порядке?       Баки вздрагивает, настолько погруженный в свои мысли, что, наверное, уже минут пять сидит с меню, не перелистывая. Но в целом – перечень блюд ему известен.       – Да. Я готов сделать заказ.       Брок подзывает официантку. Та снова вьется вокруг него, строит глазки, и тот вполне себе отвечает и поощряет эти заигрывания. А Баки смотрит на все это отрешенно и думает о том, что, помимо внешности, очарования Броку несомненно добавляет тот факт, что именно он – пресловутый альфа в их паре. Брок главный во всем, в их жизни глобально и даже вот сейчас в мелочах. Он выбрал ресторан, выбрал столик – спросил Баки для приличия, но выбрал в итоге сам и нахуй спрашивал тогда? Брок подозвал эту официантку, общается с ней, делает заказ, выбирает вино, расплачиваться тоже будет он и чаевые он оставит. Формально у них общий бюджет, но бизнес-то его, Брок платит Баки зарплату, все упирается в Брока глобально и в мелочах, всегда и во всем. И заводиться на эту тему вроде бы глупо, а вроде бы...       – Зачем ты с ней флиртуешь? – спрашивает Баки, когда официантка отходит.       Не моргнув и глазом, Брок отвечает:       – Из вежливости.       Ответ, конечно, охуенчик.       – А с барменшей своей? Тоже «из вежливости»?       – Мы с Бонни просто хорошие друзья. Это манера общения.       Ага, да. Про чуваков с серфа и спрашивать нет смысла – тоже «хорошие друзья».       – То есть, когда тебе надо, друзья у тебя все-таки есть?       Брок смотрит насмешливо и как обычно переводит тему с себя на него:       – Что за муха тебя укусила? Ты последнее время… – он долго пытается подобрать слово и выбирает, пожалуй, не самое удачное: – …странный. Что происходит?       А Баки возьми и ляпни:       – Я хочу вернуться в Америку.       Он не знает, зачем это говорит. Да и сам от себя не ожидал, что выдаст подобное – вот так вдруг. Но внутреннее напряжение, видимо, достигло предела. И хотя высказанное желание спонтанно, нихуя не оформлено и на самом деле толком ничего, кроме этого неосознанного крика отчаяния, не значит – оно вырывается вдруг, Баки и сам не понимает как.       За столом мгновенно воцаряется тишина. Официантка приносит заказ, немало обескураженная полным отсутствием интереса со стороны Брока – как к ней, так и к еде. А тот молчит и напряженно смотрит в одну точку где-то у Баки за левым ухом.       Впрочем, очень быстро оживает. Пододвигает себе тарелку и с аппетитом и показательным равнодушием ко всему остальному принимается за стейк.       И если еще секунду назад Баки жалел о сказанном, то теперь как-то перестает, когда Брок совершенно спокойно, в перерыве между стейком и глотком вина отвечает:       – Возвращайся. Я тебя не держу.       Не спрашивает, ни почему вдруг у Баки появилось такое желание, ни что происходит, ни что он чувствует, что заставило его это сказать – Броку похуй. И даже главный вопрос не задает: с ним или без него Баки хочет вернуться? Потому что Баки как раз хотел бы с ним, начать все заново вместе. О чем он и сообщает:       – Я бы хотел вернуться туда с тобой, – говорит максимально мягко, с трудом, но заглатывая собственную обиду. В конце концов, они вместе достаточно, чтобы Баки понимал, что скрывается за этим наигранным равнодушием и как надо реагировать.       Брок действительно сбрасывает броню. Хотя не то чтобы до конца. Скорее, просто открывает забрало.       – Это невозможно, и ты это знаешь.       – Я говорил со Стивом… – начинает Баки, потому что действительно говорил и не так уж невозможно. Пирс умер пару лет назад, ГИДРА распалась еще раньше – кого убили, кого посадили, мстивший ей ЩИТ распущен – кто там вспомнит про Брока, тем более, если осесть не в Нью-Йорке, а в маленьком городке в отдаленном штате, сменить имя. Стив поможет Броку пройти по программе защиты свидетелей, это все реализуемо.       Но Брок даже слушать не хочет, перебивает на полуслове с неоправданной агрессией:       – Да мне похуй на твоего Стива! Что он может знать?!       Баки понимает, что эта тема – мощнейший триггер. Знает, насколько жуткие и болезненные воспоминания за всем этим стоят. Знает, что эта агрессия сейчас и всегда обусловлена диким страхом, который живет в Броке и будет жить всегда. Тут логика бессильна. Но Баки, правда, устал и хочет домой.       – Если ты так этого хочешь, возвращайся в Америку сам. Я тебя не держу, – повторяет Брок.       И вот это его «не держу» после стольких лет вместе, честно говоря, даже не просто обидно, а за гранью понимания в принципе.       – То есть тебе глобально похуй?       Ну, ладно. Не похуй. Вилка с ножом с грохотом опускаются на стол, и дальше Броку уже совсем не похуй:       – А тебе что, драма нужна? Соскучился по эмоциям? И что я должен сделать, по-твоему? Кинуться тебе в ноги и умолять не бросать меня на старости лет? За меня не переживай, я отлично справлюсь, поверь! Езжай, пожалуйста! Будешь вести чинную благородную жизнь, найдешь сиськастую женушку, будете с Роджерсами ходить к друг другу в гости, познакомите детей...       – Ладно, Брок, все.       Но нет, не все.       – Это с чьей подачи – его или ее?       – В смысле?       – Стива или его жены?       – Они тут вообще ни при чем!       – Ну, конечно! Ты каждый раз после их приезда такой!       – Какой?       Вопрос остается без ответа. Но злость и раздражение в голосе Брока теперь передаются и Баки. И настал его черед швырять столовые приборы:       – А ты не допускаешь, что мне просто осточертел этот остров, ебаный серф, работа у тебя в баре и отсутствие каких-либо перспектив для меня самого?!       – Ну, а ты не сиди на жопе ровно и создавай себе перспективы! Раз так уж хочешь! В чем проблема?!       – В тебе! – на эмоциях выпаливает Баки, мгновенно жалея. Но сказанного уже не вернуть.       Брок смотрит на него пораженно и даже не то что обижено, а прям таким раненым до самых глубин взглядом.       И, конечно, не совсем справедливо так говорить и в то же время – это правда. И хотя в своей неудавшейся карьере ветеринара Баки безусловно виноват сам: в чем-то поленился, где-то не проявил должного упорства, знал, что все равно сможет работать у Брока, если вдруг что, и в целом это гораздо удобнее, чем подстраиваться под чужих людей, нормированный график, да и разливать коктейли проще, чем лечить, оперировать, общаться с недовольными, а еще хуже убитыми горем хозяевами животных. Ошибка в баре стоит всего лишь невкусного коктейля, который гость выплюнет и закажет новый, а ошибка врача – целая жизнь. Баки пожалел себя сам, пошел по легкому пути, не став бороться с трудностями. Но с другой стороны, останься он в Америке, у него не было бы и половины тех трудностей, с которыми пришлось столкнуться здесь. А еще не было бы опоры в виде Брока, и волей-неволей Баки выстоял бы сам, справился со всем, просто потому что иного варианта не было бы. Ну, а поскольку вариант был... Не Брок, конечно, виноват, но он –причина по факту. С ним вот Баки как маленький ребенок. И хочется вырасти уже наконец. Казалось, что главной проблемой в их отношениях станет возраст Брока, но неожиданно проблемой для Баки становится собственный возраст, собственное запоздалое взросление. Он наконец вырос и хочет того, чего хочет взрослый мужчина: семьи, карьеры, уважения, ответственности. А с Броком он навсегда останется мальчишкой, тот не даст ему вырасти. Не потому, что желает зла, а просто... ну, просто вот так, с ним это невозможно.       Так-то Брок его любит и хочет как лучше, это глупо отрицать. И ясно, что сейчас он злится и ему пиздец обидно, что Баки такое вдруг выдал. И видит бог, Баки хочет перед ним извиниться, уже рот открывает, чтобы сказать «прости». Но Брок перебивает и все окончательно летит к чертям:       – Еще раз повторяю: я тебя не держу! Всегда об этом говорил! Мне тебе предложить больше нечего! Все, что у меня есть, я и так тебе даю, большего дать не могу, уж прости!       С этим его «не держу» Баки уже даже смирился, мирился много раз, смирился бы и теперь, но Брок откладывает приборы, смотрит ему в глаза и подытоживает так мерзко, как умеет только он:       – Вот только ты и сам по ходу не слишком понимаешь, что тебе нужно, если уж на то пошло!       И вот на этом Баки выносит, это уже его больное место:       – Да, блять, как я мог забыть! Я же вечно для тебя избалованный пиздюк, который только и создает проблемы и сам не знает, чего хочет! Удобная, блять, позиция на всю жизнь!       Брок делает лицо из серии «застрелите меня» – снова будто папочка с трудным подростком.       И пусть Баки ведет себя в данной ситуации совершенно не по-взрослому, но просто уже невыносимо – и да, он встает и уходит. Причем не сразу. Позорно ждет пару минут, пытаясь как-то справиться со злостью, но вот подходит официантка, Брок снова с ней флиртует, как ни в чем ни бывало – и на этом все: Баки бросает приборы, салфетку и молча уходит прочь.       А Брок остается. Честно говоря, Баки все-таки думал, что тот пойдет за ним. Да, высмеет, скажет что-нибудь мерзкое, но пойдет за ним.       А Брок не идет. Баки спускается на улицу, вызывает «убер», стоит и смотрит сквозь панорамные окна, как Брок в совершеннейшем спокойствии доедает свой стейк, а официантка так и вертится рядом.       Да к черту.       Приезжает «убер», и Баки едет домой. Один.       Заходит в дом, безмолвный и темный. Даже непривычно, за последние две недели Баки успел привыкнуть к вечному шуму и детскому смеху, но Роджерсы уехали, и снова здесь пусто. Баки так и идет в темноте, не зажигая свет, опускается на диван в гостиной, ощущая невыносимое гнетущее одиночество этого места. Еще и Брока нет, хотя Брока и так большую часть времени нет, они часто не пересекаются сменами. Раньше хотя бы Солдат вносил какой-то уют и тепло, а сейчас – пустота.       Баки сидит в полной прострации, смотрит в стену и только, даже думать ни о чем не хочется. Да и мысли лезут исключительно мерзкие, прогнать бы их все, чтобы в сознании настала полная пустота, как в этом доме.       В голове белый шум или это плеск волн разбушевавшегося океана. Но только в этом монотонном гуле становится различим звук подъезжающей машины, как Баки тут же встает и уходит на задний двор, лишь бы с Броком не пересекаться. Оттуда – на пляж, где садится у океана прямо на песок. Смотрит на волны, машинально крутит на пальце обручальное кольцо, вспоминая, как когда-то давно на этом самом месте сделал Броку предложение. Они множество прекрасных вечеров провели здесь, но такие вечера стали случатся все реже, прекрасного становилось все меньше, а теперь такое чувство, будто это было не с ними и не с ним...       В доме зажигается свет, но Баки уже не ждет, что Брок пойдет за ним – скорее, ляжет спать или уедет в бар. Да и сам не то чтобы хочет, чтобы Брок приходил.       Но Брок приходит. Садится рядом, накидывает плед Баки на плечи и откупоривает принесенную бутылку вина. Делает глоток прямо из горла, передает бутылку молча и так же молча Баки пьет.       И стоит отметить, что и плед, и вино весьма кстати: ночью у океана действительно прохладно, а сейчас по телу расползается приятное тепло, не столько даже от пледа, и вина, сколько от этой заботы.       И снова Баки становится стыдно за собственные слова и мысли, потому что вот он, Брок, пришел, ему не все равно. Ну, а почему сразу из ресторана не вышел – так тоже ведь упрямый говнюк, это известно, тоже у него гордость и злость, и обида, Баки ему очень обидные вещи наговорил, но Брок все равно пришел. И Баки ему благодарен. И кажется, снова чувствует те самые искорки тепла и любви по коже, которые ощущаются только рядом с ним.       Баки поворачивается к нему, ловит его взгляд. Брок улыбается в ответ уголком губ, как только он умеет, и, думая об этом, Баки улыбается тоже, утопая в его золотистых глазах и этих искорках. И кажется, все как прежде, а разногласия между ними – просто какой-то сон, недоразумение.       – Поговорим? – аккуратно предлагает Брок. – Или потом? Если хочешь, просто посидим молча.       – Давай просто посидим молча.       Потому что, если они начнут говорить – это чревато. А вот так с вином, на этом значимом для них месте будто по осколкам восстанавливается нарушенная хрупкая близость. Поэтому Баки предпочел бы помолчать, а потом, если Брок не уедет в свой чертов бар, может, даже и заняться любовью – сейчас Баки прям этого хочет, близости и тактильной тоже, хочет его. Эти искорки переполняют, он благодарен Броку за заботу, за то, что тот пришел и приходит всегда.       Но вот молчать, к сожалению, Брок не может:       – Хорошо, как скажешь. Просто посидим. Но ответь мне на один вопрос, только на один, ладно?       Баки кивает, выбора-то особо нет. Но лучше бы они просто посидели молча, потому что вопрос в итоге далеко не один:       – Я просто не понимаю: что происходит? Что не так? Я вижу, что что-то не так, причем уже достаточно продолжительное время, но... не могу понять, что конкретно. В чем конкретная претензия? Ко мне или к чему? Что я могу сделать или я не могу сделать? Если это что-то глобальное, в плане, может, ты меня разлюбил или...       – Нет! – перебивает Баки тут же. И хотя еще недавно он думал, что, может, вдруг и разлюбил, сейчас, когда Брок это произносит, Баки понимает, что вообще не так. И не хочет, чтобы тот и думал об этом. И сам чувствует со всей силой, что не разлюбил нихуя, а любит, как и прежде. Да, страсть и эйфория прошли, но он любит его. Любит.       – Тогда... что? Давай перефразирую: есть ли что-то, что я могу сделать? Кроме как вернуться в Америку, потому что этого я не могу.       И раз уж Брок вроде настроен говорить и обсуждать, то, может, стоит попробовать?       – Давай уедем отсюда. В Европу?       – Ну, и что мы там будем делать? Баки, это блажь! Куда бы ты ни переехал, ты берешь с собой себя. Почему ты думаешь, что там сможешь устроиться, раз здесь не получилось?       – Зато мы будем на равных.       – В смысле оба начнем с нуля? То есть поскольку ты не в состоянии решить свои проблемы, ты решил добавить проблем мне? Или как?       Может, Баки и не совсем честен в своем предложении, но и Брок, знаете ли, трактует охуенно. И толку тогда вообще о чем-то говорить? Если смысл диалога не в поиске компромисса, а в том, чтобы доказать Баки, какой он придурок и безмозглый ребенок в тридцать два года.       – Ладно, Брок, все. Забудем.       Баки крутит в руках бутылку вина, но пить уже не хочется. Ничего не хочется. Брок закуривает, теперь они оба молчат, но это молчание не сближает, а, наоборот, неумолимо раздвигает пропасть.       – Действительно, давай уж лучше забудем, – бормочет Брок. Тушит сигарету о песок и уходит. Сквозь гул волн Баки слышит его удаляющиеся шаги, затем свет в доме зажигается на несколько минут и гаснет: Брок уехал в бар, вернется под утро.       Они мирятся, конечно. Ну, как мирятся – тему не поднимают, пару дней дуются друг на друга, а затем живут, как жили. Хотя Брок нихуя не забывает и, что самое мерзкое, еще и Баки вечно припоминает, всячески пытается подъебнуть из серии «да, ты же собрался уезжать, зачем подстригать газон?» или во время секса может сказать: «Ну, и кто там в твоей Америке сделает тебе так же хорошо, а?» И иногда Баки думает, что, может, и правда, никто? Может, он просто с жиру бесится, и Брок прав? А карьера не сложилась исключительно потому, что он неудачник и распиздяй. И с Броком он, потому что, кроме него, и не мог долго ни с кем быть, ни с одной девчонкой у него не складывалось, да и не любил он ни одну так, как Брока, и близко. Ну, а дети – какой в них смысл, если не с любимым человеком? И опять-таки Баки – распиздяй, какие ему дети? То, что он любит носиться и беситься с детьми Роджерсов пару недель в году, по факту не значит, что из него вышел бы хороший отец. Да и опять-таки кому Баки нужен? Без денег, без карьеры, без особых целей в жизни – вот у Брока, кстати, проблемы не будет найти ему замену, на него все смотрят, все его хотят, а Баки как будто вместе с молодостью растерял все свое обаяние, стал нелюдимым и закрылся в себе – у него и желания нет что-то менять, кого-то искать. Он и не смотрит ни на кого, не видит. Даже не потому, что любовь к Броку все застилает, а просто... он чувствует себя потухшим и подавленным. Будто все эмоции и желания заморожены, а от него прежнего ничего не осталось.       Хотя мысль о том, что Баки живет не свою жизнь, так и зудит где-то на подкорке, отравляя существование. Но по крайней мере, он решает не отравлять существование Броку, пока сам не придумает, что с этим всем делать. Потому что, как бы обидно ни было, по факту Брок прав: Баки сам не знает, чего хочет.