Actum ne agas – с чем покончено, к тому не возвращайся

      Заканчивается октябрь, проходит ноябрь – все такой же холодный, разбавляемый попеременными дождями. Странно понять, что жизнь продолжает идти, несмотря на то, что случается вокруг.       Переносить присутствие Тэхена становится легче. Может, из-за того, что они с Чонгуком за эти месяцы почти не виделись. Может, потому, что Чонгук настолько устает беспокоиться и злиться, что больше почти не чувствует острых иголочек, колющих ребра с внутренней стороны каждый день.       Четвертого декабря, как обычно, они собираются у Сокджина, чтобы отпраздновать его день рождения – но до этого, в первый день месяца, Чонгук звонит Юнги и предлагает вдвоем встретиться у него дома.       Ему нужен совет и кто-то, кто его выслушает. Юнги, сидящий на кухне напротив, смотрящий мягко и как-то по отцовски, идеально для этого подходит. Джин дает хорошие советы, но Юнги – тот, кому хочется рассказать все, что волнует, потом что он всегда поймет.       – Ты сам-то этого хочешь?       Старший усмотрит из-под ресниц, держа в руке пустую кружку, где еще недавно был кофе. На часах – восемь вечера, но Юнги пьет кофеин на постоянной основе, не зависимо от времени суток.       Чонгук сидит, откинувшись на спинку стула, скрестил руки на груди и разглядывает кафель на полу – серый.       – Не знаю, – говорит глухо. – Я устал от этого. Сердце болит, хён, – поднимает на него глаза. – Постоянно болит, когда вижу его. Почему нельзя это просто закончить? Ненавижу его.       Юнги смотрит в ответ, не хмурится, не улыбается – совершенно спокоен, расслаблен. Может, все не так плохо. Но по его взгляду легко прочитать: свои проблемы тебе придется решать самому.       Он будет рядом – от начала и до конца. Но лишь как поддержка. Советчик, кем является сейчас. Но свою ношу Чонгуку придется нести собственными руками.       Он и так это знал. Другого и не требовал.       – Ты понимаешь, – начинает с хрипотцой Юнги, – тут всего два выхода.       Чонгук со вздохом проводит ладонью по лицу, пытаясь прийти в себя. Его собственный голос в голове разрывается на двое – две крайности. Ни одна из них его не устраивает. Ни одну он не сможет воплотить.       Сейчас их обе Юнги произносит пугающе спокойно:       – Забыть или простить.       Забыть или простить.       Что из этого будет правильным? Что принесет меньше боли?       Человеческий мозг всегда идет по пути наименьшего сопротивления, но прямо сейчас не похоже, что этот путь вообще существует.       Какие вообще варианты на самом деле?       Может, можно пока вообще не выбирать? Хочется молиться, чтобы обо всем забыть – стереть память подчистую. Новая жизнь, новый человек, чистый лист.       Но так не бывает. Удивительная человеческая психика не может сломаться полностью и создать новую личность. Если что-то разрушается полностью – то больше ничего там не вырастает. Для человека важна нервная система, а она не меняется так легко. Это уже биология. Так что все сказки о «совершенно новом человеке» остаются лишь сказками. Сломанные люди продолжают рвать ночами подушки от отчаяния, даже если днем ярко улыбаются.       Чонгук все понимает. Не маленький мальчик. Его жизнь старуха уже испытала и немало. Но раз от раза не легче.       – Я не смогу забыть. Это была моя жизнь, это был я… Он все еще часть меня, – говорить об этом сложно и немного стыдно. Чонгук обещал, что справится. Но не получилось. – Я хочу отпустить, но… не могу. Со мной что-то не так, хён.       Юнги все так же спокоен. Его маленькие темные глаза блестят из-под челки. На кухне прохладно из-за открытой форточки, но он, сидящий в одной водолазке и брюках, кажется, даже этого не чувствует.       Чонгук на работе всегда сдержан и доброжелателен – улыбается на каждое слово гостя и никогда не повышает голос. Работа такая, сложная весьма. С людьми вообще работать сложно. Но порой думается, что психологам приходится намного легче, чем администратором в отеле – к нему, по крайней мере, приходят люди, готовые получить помощь.       Чонгук с друзьями энергичный и веселый. Любит соревноваться в чем-то, любит шутить и пробовать что-то новое. Он самый молодой из семерых и немного бесстрашный, когда дело доходит до сумасшедших аттракционов.       Чонгук тот, кто во всеобщей тишине может высказать свое мнение. Кто выскажет все, что думает о человеке, если то необходимо.       В конце концов, он тот, кто на третьем курсе отгонял двух взбесившихся собак от девушек с параллельного потока, когда животные пробрались на территорию университета.       Про таких, как он, говорят «упрямый», «волевой», «самоотверженный», «честный».       Говорят: «Тебе стоило в полицию идти, а не на юриста», «спрячь кулаки, те парни уже получили выговор от директора» или «ну задавили голубя, ну и что, не реви», потому что Чонгук любит животных. Очень. И слез своих не стыдиться. Его мать так воспитала.       Но прямо сейчас он просто двадцатишестилетний парень, который не знает, что делать дальше. Он устал, запутался, ему больно и противно от собственных переживаний.       – Я болен, хён? – спрашивает, потому что сам уже _ничего_не_понимает. – Это какая-то болезнь? Я схожу с ума? Может, у меня рак? – поднимает лицо к потолку, щурится от света люстры.       Иногда кажется, что так и есть. Знает: пора эти страдания прекращать, пора забывать. Но ничего не получается.       Он раньше думал, что это зависимость, простая привязанность. Но как-то он прожил два года. И улыбался, и веселился, и забывал иногда о Тэхене. Не искал его в толпе, не искал знакомые черты в чужих. Правда, так ни в кого и не влюбился снова.       Но стоило Тэхену вернуться, начался хаос. Прежде всего, из-за самого Чонгука, который сам не мог его отпустить.       – Знаешь, – Юнги оперся локтями о стол, смотрел на холодильник за спиной друга, разглядывая цветные магниты в форме милых животных и персонажей аниме, – любовь ведь хотели включить в классификацию психологических расстройств.       Чонгук не удерживается от небольшого смешка.       – Ужас. Как в дораме какой-то. Культ романтизации ментальных болезней.       – Отчасти ты прав, – кивает Юнги. Шуршит тапками под столом. – Но, кажется, иногда и влюбленным людям нужна госпитализация, – кидает недовольный взгляд. – Ты хорошо спишь?       – Достаточно, – Чонгук отмахивается от него.       Спит он по пять часов в сутки. В основном, из-за работы. Из-за долгих тренировок. И иногда из-за навязчивых мыслей.       У него тактильный голод. И если это кажется чем-то не серьезным, то вы ошибаетесь. У него друзья и куча знакомых, но все их прикосновения кажутся пустыми и блеклыми. Это не так заметно, но на дне рождения Сокджина все становится ясно.       Чонгук уже сидит в гостиной на диване, только-только с Намджуном перетащив туда стол, когда приходит Тэхен. Он входит в комнату неторопливо, как всегда плавной походкой – улыбается, поздравляя именинника, вручая тому какую-то коробку. С каждым обнимается по очереди, но Чонгук в ней больше не стоит. Поджав по себя ноги, он наблюдает за тем, как все постепенно рассаживаются за столом – и Тэхен двигается к нему.       Занимает место на диване, прямо по правую руку, как любил делать это всегда. Говорил, если Чонгук с кем-нибудь решит на спор подраться, успеет остановить.       – Привет.       Чонгук замирает, крепко сжав челюсть. Голос Тэхена мягкий и низкий, даже нежный. И он обращается к нему.       – Привет.       – Давно не виделись.       – Ага, – старается звучать непринужденно, но, конечно же, не выходит.       Чонгук поднимает взгляд с тарелки перед собой и видит, как Хосок внимательно за ним наблюдает – вопросительно приподнимает брови, но старший лишь пожимает плечами и отворачивается.       Он знает, что за ними теперь будут следить весь вечер.       Это начинает раздражать. Разве не они говорили, что он взрослый и должен сам решать свои проблемы? Тогда почему сейчас они ведут себя как курицы-наседки?       Сокджин рассказывает, как прошел день – он ездил к родителям в другой конец города и праздновал день рождения еще и там. Его мать, пожилая леди Ким, крошечная старушка с милыми платьицами и не всегда милым характером. Когда Чонгук видел ее в последний раз, она просила называть ее Миссис Ким, но для этой женщины леди подходит намного лучше. К тому же, ей это даже нравилось. Отец Джина был, наоборот, высоким, солидным мужчиной и добрейшей души человеком.       – Кихён, конечно, опять подарил мне презервативы, – Джин кривовато улыбается, наблюдая, как Намджун прыскает со смеха.       – Он веселый малый, – отвечает Тэхен задорно.       Кихён – младший брат Джина и имеет забавную привычку дарить ему презервативы после случая двадцать лет назад, когда случайно нашел одну упаковку на столе старшего.       Есть, конечно, еще кое-что. Какое-то время, когда Чонгук и Тэхен еще были вместе, Кихён был влюблен в Тэхена. Родители того об этом не знали – Чонгук, устав от его постоянных подкатов, однажды просто сломал тому нос. Официальна версия – подрался с одноклассниками. На деле Тэхен еще неделю успокаивал Чонгука, чтобы тот не выходил из себя от одного имени парня.       – Ну зачем он мне, подумай? Забудь о нем, Гук-и.       Чонгук пыхтел как паровоз и до скрипа сжимал челюсти, потемневшим взглядом наблюдая, как Кихён неуклюже ворочался на земле, держась за сломанный нос. Скулил как щенок. Но Чонгук не чувствовал жалости. В груди ворочался черный огненный змей из ненависти и ярости.       – Он решил, что имеет на тебя право. Решил, что может касаться тебя, когда у тебя есть я.       Тэхен не смеялся, не злился – прекрасно знал своего парня. Лишь подошел ближе и крепко обнял Чонгука за плечи, вжимаясь грудью в него – одной ладонью провел по волосам и прижал темную голову к своему плечу. Чонгук обнял его в ответ – костяшки пальцев болели, пульсировали и горели, но это было не самым плохим ощущением. Почувствовав родное тепло и запах, он расслабился и сам прижался ближе.       – Я доверяю тебе, Тэ. Но он разозлил меня. Прости.       – Все хорошо, детка. Я с тобой.       Злость утихала, медленно, но верно. Чонгук не мог злиться, когда в его руках был любимый, родной человек.       Но сейчас Чонгук злился – не с Тэхеном в руках, но на него. Имя Кихёна было запрещено за их столом, исключением был Сокджин, но другие никогда его брата не обсуждали и никак не комментировали его действия. Парень повел себя некрасиво в прошлом, и никто не хотел о нем вспоминать.       И Тэхен только что это правило нарушил.       – Хороший парень, м? – вырвалось у него случайно. – Понравился?       Он знал, что не имел право говорить это.       Он был тем, кто сейчас ворошил прошлое. И все же обида не хотела уходить.       Как Тэхен мог сказать это, сидя буквально рядом с ним? Как Тэхен мог вести себя так, когда еще совсем недавно делал все, чтобы показать, что все еще его любит?       За столом все напряглись. Чонгук продолжал ковыряться палочками в глубокой тарелке, накручивая лапшу. Боковым зрением увидел, как руки Тэхена остановились.       – Не понравился, – ответил он спокойно. – Никто кроме тебя мне не нравится.       Чонгук наклонился ближе к тарелке и отвернулся, впившись взглядом в обитый подлокотник дивана. Эти слова он собирался игнорировать – и неприятное тянущее чувство под ребрами тоже.       Чимин громко заговорил о чем-то, уводя разговор в другое русло. Джин предложил еще соджу, и Чонгук тут же подскочил с места, гремя тарелкой.       – Я принесу.       На кухне было темно, свет включать не хотелось – того, что шел из окна, вполне хватало, чтобы разглядеть холодильник. Открыв дверцу, свет полился по рукам Чонгука, полу и стене, вырисовывая его темный силуэт. Целая полка в холодильнике была занята бутылками, как раз для праздника. Взяв по три в каждую руку, Чонгук закрыл дверцу, полоса света уменьшилась и исчезла. Он замер, кинув взгляд в окно – в темноте улицы кружились мелкие снежинки. Необычно рано в этом году. Поставив бутылки на подоконник, Чонгук приблизился к окну и прикипел взглядом к мелкой белой крошке, падающей с неба.       Тишина и уют сидели в уголках комнаты, согревая. На душе было спокойно, как в детстве, когда в новогоднюю ночь после шумного застолья все ложились спать, зная, что утром найдут под елкой подарки. Злость медленно сходила на нет.       За спиной раздались шаги – не громкие, неторопливые, настолько знакомые, что сердце тоскливо сжалось. Будто и не было никаких двух лет.       – Чонгук, – тихо позвал Тэхен, но тот не повернулся. – Я ошибся однажды, но это не значит, что я сделаю это снова. Нет никакого выбора между тобой и кем-то еще. Только ты.       Он подошел еще ближе, и еще, и Чонгук, совсем не думая, резко развернулся и схватил его за ворот рубашки; другая рука дернулась, сжавшись в кулак. Тэхен продолжал смотреть на него грустными глазами, словно провинившийся щенок, ожидая удара.       Но его не было. Чонгук никогда бы не посмел его тронуть. Ни за что.       Рука плавно разжалась и обессилено опустилась, он отвел взгляд.       – Ненавижу тебя, Тэ. Знал бы ты, как сильно я тебя ненавижу, – сил не было, голос звучал тихо.       Большие теплые ладони медленно опустились на его талию, невесомо скользя к ребрам – невыносимо приятно. Под легкими что-то довольно заурчало, но Чонгук осторожно попятился назад. Тэхен продолжал его преследовать, длинными пальцами проводя по тонкой футболке – по ребрам, животу, бокам. Чонгук устал – глаза сами закрылись, и, хоть он все еще упирался руками мужчине в грудь, не давая приблизиться, больше не отталкивал.       – Ненавидь, если хочешь, – шептал глухо Тэхен, склонившись к его шее. Не страстно – как-то отчаянно нежно. – Только не прогоняй. Я все отдам, чтобы остаться с тобой. Ты – мое сердце. Без тебя я не жилец.       Чонгук почувствовал его теплое дыхание на своей левой щеке и откинул голову назад, не подумав, что так подпустит того к самому беззащитному месту: Тэхен наклонился и прижался горячими губами к его шее, мягко целуя.       Колени становились ватными, пульс стучал где-то в ушах. Чонгук знал, что не мог так легко его оттолкнуть. Ему было хорошо. Так приятно, что хотелось скулить. Но также он не забывал об одной детали – они больше не были вместе. И не могли быть.       – Прошу, – говорил Тэхен, щекоча губами тонкую кожу шеи. – Я буду тапки тебе в зубах приносить, если хочешь.       Его рука скользнула ниже, к напряженному животу, зацепив ремень. Чонгук сильнее уперся руками тому в грудь, рвано выдохнув. Он больше всего на свете хотел Тэхена обратно, к себе. Эти незатейливые ласки и прикосновения разрывали его на части.       – Прошу, Гук-и, – молил прямо на ухо, вжавшись своей щекой в его. – Прошу…       Чонгук хотел сказать, что ненавидит его.       Что никогда его не простит и никогда не забудет.       Что, если бы выбор стоял между вечными страданиями где-нибудь в котлах ада или возможностью забыть все воспоминания, их связывающие, то он не думая выбрал бы первое.       – Ребята…       Чонгук крупно вздрогнул и оттолкнул Тэхена, затравленным зверем уставившись в дверной проем – там стоял Чимин, смотря на них как-то испуганно. Схватив бутылки соджу с подоконника, Чонгук пронесся мимо него, оставляя мужчин на кухне.       – У тебя лицо красное, все хорошо? – Хосок привлек к нему внимание всех остальных.       Чонгук со звоном поставил бутылки на стол и тут же открыл одну, наливая себе. В горле стоял огромный ком, говорить не получалось. Он упал на диван, снова наполнил рюмку. Руки тряслись, и немного алкоголя пролилось на стол.       – Все хорошо.       Каждый раз, стоило ему уйти куда-то одному, Тэхен шел за ним. Возможно, стоило больше этого не делать.       Он еще не знал, что все было не так просто.