Actum ne agas – с чем покончено, к тому не возвращайся

      Больше всего на свете сейчас Чонгук хотел иметь парашют. Он падал, а впереди ждала лишь неизвестность и, при плохом исходе, навсегда разбитое сердце.       Когда они с Тэхеном расстались, он думал, что не выдержит. Но он смог.       С поддержкой друзей, заполняя все свободное время работой и спортом, он вылез из той бездонной ямы с отвесными краями, хотя казалось, что это было не возможно. Тогда он понял, что сможет пережить все, что угодно.       Кроме еще одного разбитого сердца.       Раньше эта мысль его не пугала — не было никакой угрозы к ее исполнению.       Сейчас он боялся до дрожи в коленях.       Да, он был и «упрямый», и «волевой», и «самоотверженный», и «честный».       Он должен был идти в полицию, а не на юриста. Он только по просьбе Тэхена прятал кулаки, когда проходили рядом его одногруппники, баллончиками разрисовавшие университетскую кошку. Это был он.       Он прогонял бродячих собак и разбирался с хулиганами, но когда пришла очередь признаваться в чувствах, он боялся, пока Тэхен не признался первым.       Чонгук мог пережить и перелом руки, и самостоятельно проколоть иголкой уши, и разбить кулаки в драке за справедливость, но он был тем, кто плачет, когда видит мертвую кошку; тем, кто ухаживал за цветами на подоконнике, будто они были сделаны из хрусталя, и тем, кто отчаянно боялся, что его предадут.       Тэхен, причинивший ему столько боли, был, не больше, не меньше, ночным кошмаром воплоти.       Прямо сейчас, глядя на него испуганно и виновато, Тэхен походил скорее на потерявшегося щенка.       Они с Хосоком и Юнги были в парке недалеко от спального района Чонгука. Двое старших шли впереди, Хосок пританцовывал, о чем-то рассказывая, подкрепляя монолог жестами, а Юнги, кажется, молча слушал его и фотографировал парк.       Проходив бок о бок десять минут, Чонгук почувствовал, как Тэхен пытался взять его за руку. Поэтому тот смотрел сейчас так испуганно. Поэтому замер, боясь сделать лишний вдох.       Осознание пришло не сразу же, но поразительно четко.       Тэхен, как и он, боялся, что его бросят.       — Можно? — осторожно спросил он, все еще застыв с ладонь на полпути к нему.       Чонгук не ответил — смотрел на него нечитаемо, наблюдая, как тот медленно протянул ладонь и взял его за руку. Пальцы напряженно дернулись, слегка сжимаясь, словно узнавая чужое тепло.       Чонгук все еще молчал, когда Тэхен, почти не дыша, пошел вперед, потянув его за собой.       У него внутри бушевало море, ломая мачты, выпуская на свет огромных чудовищ. Волны поднимались выше, гремели и шумели, пугали подводных обитателей своей силой, и рвали цепи в затонувших трюмах кораблей.       Даже если бы он закричал, никто бы не услышал — его крики, слезы, все попытки вырвать свою руку оставались глубоко под водой. Потому что они были продиктованы многолетней обидой, страхом и разумом — но не сердцем.       И все же именно сердце болело, и от этой боли было сложно дышать.       Разум не страдал. Он диктовал, подчинял и редко смирялся, но проигрывая, сдавался без боя.       Разум не страдал. Страдало сердце.       И Чонгук так устал от этой боли, что желал ее прекратить любой ценой. А замолкала она лишь рядом с Тэхеном, когда, как сейчас, он держал его за руку и не отпускал.       Не отпускал в течение всего часа, пока они молча бродили за старшими вдоль аллей, а когда все же разжал ладонь, напоследок, провел ею по коротким волосам, убирая с глаз Чонгука мешающиеся прядки. Тэхен смотрел долго, внимательно, словно выучивал его лицо наизусть. Как стихотворение, которое забыл выучить дома, и теперь судорожно читал на перемене перед уроком. Читал вновь и вновь, боясь забыть.       — Какой же ты красивый… — Тэхен говорил мягко, а улыбался еще мягче.       — Из нас двоих ты всегда был самым красивым, — немного нахмурился, игнорируя растекающееся тепло в районе ребер.       — Глупости. Кто тебе это сказал? — улыбка стала еще шире.       — Я сам себе и сказал. Ты же… — вдохнул глубоко и тут же опомнился, закрыл рот, замолчал.       У Тэхена во взгляде мелькнуло что-то ярко-красное, бьющееся не наружу, а внутрь. Он помнил.       — Думаешь, я все-таки красивее тебя?       — Конечно, ты же…       Чонгук задумался, прикусив губу. Его ладонь плавно скользила по оголенному плечу, перебиралась на грудь, а затем на шею, лаская теплую кожу. Тэхен лежал на подушках довольный, хоть и уставший, и щурился, словно сытый кот. Стоило Чонгуку запнуться, он рукой зарылся в его волосы и уверенно притянул к себе, заставляя нависнуть сверху на локтях.       Его губы казались горячими, почти обжигающими, когда коснулись шеи и поднялись к губам, выцеловывая влажную дорожку. Тело Чонгука все еще было чувствительным, реагирующим на каждое легкое прикосновение, после того, как они занимались любовью в течение часа, и на каждое действие он отвечал тихим стоном. Его бедра немного дрожали от напряжения, и Тэхен, заметив это, другой рукой с силой сжал его мышцы.       — Давай, договаривай.       Ладонь сместилась с бедра на ягодицу, оттягивая ту в сторону. Чонгук прикрыл глаза, почувствовав прикосновение к сфинктеру, и подался вперед, прижимаясь губами к чужим.       — Ты же искусство, Тэхен.       Тот усмехнулся, притянул его ближе, заставляя пальцы войти под другим углом, и тишину спальни заполнил еще один стон Чонгука, уже не такой тихий.       — Ты, похоже, себя не видел, детка. Мой личный греческий бог.       Тэхен отвернулся и спрятал руки в карманы, поднялся сильный ветер.       — Ты стал еще красивее.       Чонгук не стал ничего отвечать. Хосок и Юнги, стоящие от них в паре шагов, все это время внимательно за ними наблюдали. Возможно, они беспокоились о нем. Недовольное лицо Юнги говорило именно об этом. Он знал, что Чонгук не мог взять и выключить свои чувства, но также никогда и не одобрял то, что он вновь начал общаться с Тэхеном.       Чонгук поправил коричневый вязаный шарф, понимая, что прогулку пора заканчивать.       — Я домой.       Он знал, что Тэхен следил за ним, пока он не вышел из парка и не сел в свою машину. Он знал, что сообщение, тут же пришедшее на его телефон, было от Хосока.       Он знал, что все это время, уже очень долго, он хотел поцеловать Тэхена.       Ведь все это время рядом с ним был его Тэхен, который любил целовать его в шею, купаться вместе в ванной после тяжелого рабочего дня и обнимать со спины. Это все еще был родной ему человек.       Который совершил ошибку. И теперь вымаливал у него прощения.       Чонгук не знал, имел ли он право его давать.       Следующим вечером на улице без конца шел снег. Чонгук сидел в кресле у рабочего стола и бездумно крутил в руке монетку 5 вон. Рядом лежал телефон, издающий попеременные гудки. Небольшая спальня сейчас казалась огромной и пустой, но это ощущение он игнорировал. Наконец, гудки прекратились.       — Чонгук?       Голос у Намджуна был немного хриплым, уставшим. Наверное, старший опять весь вечер заполнял бумаги. Новогодние выставки почти прошли, но теперь галерея во всю готовилась к весне.       — Ты не занят?       — Нет, все отлично, можешь говорить.       На том конце зашуршала бумага, скрипнуло кресло — Намджун поднялся и куда-то пошел. Чонгук надеялся, что он не оторвал его от работы.       — Это странный разговор.       Собеседник помолчал, остановился, затем снова раздались шаги, застучал шкафчиками, наверное, заваривал кофе.       — Я слушаю.       Вздохнув, Чонгук прокрутился на стуле, без конца скребя ногтем по подлокотнику. Нервничал.       — Можно ли желать быть с человеком, но не желать его прощать?       — Ты о Тэхене?       — Да…       Раздался равномерный звон, Намджун размешивал в кофе сахар.       — Послушай, Чонгук. И навсегда запомни. Отношения очень странная вещь. Ты можешь любить человека, но не желать его видеть. Можешь ненавидеть, но зависеть от его присутствия. А можешь любить и обижаться. И никогда не простить, но вновь доверять. И желать быть с ним, — небольшая пауза, звон ложки в стакане.       Чонгук замер, уставившись в стену над столом. Слова Намджуна спасали. Белыми дельфинами ныряли в толщи воды и вытаскивали его, едва не захлебнувшегося, на поверхность.       — Нет никаких правил, когда можно быть с человеком, а когда нельзя. А даже если бы были, всегда было бы сотни исключений. Люди так и живут. Им страшно, очень страшно. Но у них не остается никакого выбора помимо того, как слушать свое сердце. Если тебе больно, не значит, что сердце тебя подвело. Оно глухое и слепое, помнишь? Но все равно ищет и находит. А это значит, оно слышит и видит намного больше нас.       Намджун говорил медленно, с паузами. Его простые слова проникали глубоко в душу и были намного легче для понимания, чем чьи-либо еще. У некоторых людей просто был дар все понимать и уметь расставлять все по полочкам. Отделять мысли одну от другой, словно нити, и затем вязать из них большое и ровное полотно.       — У нас нет сердца. Мы у него. Поэтому мы делаем все, чтобы оно было счастливо. Что мы без него? Робот из костей и мяса. А с сердцем? Слышишь, какое большое слово, Чонгук? Че-ло-век. Мы прыгаем в пропасти, ныряем в океаны, двигаем горы. Если тебе больнее без Тэхена, чем с ним, то подумай. Решать тебе. В любом случае, не жалей.       Они молчали некоторое время. Слова Намджуна эхом звучали в ушах, удивляя своей простотой. Чонгук все смотрел и смотрел в стену перед собой, пока не вспомнил, что вызов еще продолжался.       — Спасибо, хён.       — Не за что. Удачи тебе, Гук.       Этой ночью он так и не заснул.