Адронитис

      Храм в Стагире деревянный, крохотный, никчёмный почти. И богиня у него такая же — деревянная, сработанная грубо и неумело, ведь откуда выписать хорошего резчика такому полису? Герадойлос смотрел на неё, склонив голову на бок, и никак не мог понять, как такое может изображать богиню. Она совсем не похожа на изящную мраморную Афродиту из сада Евандра. Та богиня казалась живой, когда рассвет и закат освещали её. Краска с мрамора отходила кусками, обнажая дымчато-белый камень, но это делало богиню только прекраснее. Как будто её застали за омовением, и она пыталась прикрыть свою наготу расстёгнутым хитоном.       А Афродита из Стагиры… не Афродита вовсе. Иногда так ваяли Кору — стоящей во фронт, как солдатка какая-то, в совершенно одинаково поднятых руках держащей гранат и колосья. Афродите в руку одну руку вложены полевые цветы, а во вторую — деревянная птичка, как будто из двух шаров собранная. Голубя в ней можно признать только по расцветке, а так — курочка маленькая, упитанный цыплёнок. Деревянная богиня стояла на постаменте, прикрытом тканью, но кусок сполз, давая разглядеть мрамор и изящнейшую лепку водяных растений. Теперь постамент занимал Герадойлоса даже больше. Похоже на кусок колонны с капителью, подражающей коринфскому ордеру, но без аканта. Может, какой-то мародёр нашёл руины храма, отбил у колонны верхушку и пожертвовал её храму. Герадойлос не верил, что в Стагире окажется скульптор подобного мастерства.       — Ты так в богине дырку прожжёшь, — со вздохом сказала Иокаста. — Делай, что хотел, или иди отсюда.       Герадойлос обернулся. Иокаста была странной. Она могла бы стать красавицей, и у неё было для этого всё — правильное лицо, светлые волосы, голубые глаза. Но уши чуть торчали совсем некрасиво, неприкрытые причёской, кожа слишком загорелая и покрыта веснушками, хитон застёгнут небрежно и по-дорийски, выставляя тощеватое бедро. Иокасте не шло быть жрицей, не обёртывала она себя в благородные ткани, не держалась скромно и с достоинством. Ей бы пошло быть дриадой и носиться со стайкой таких же веснушчатых девушек, щекоча юношей и втягивая их в хороводы. Но, видимо, Афродита Стагирская на лучших жриц рассчитывать не могла.       — Да-да, сейчас… — буркнул Герадойлос.       Он достал заботливо собранные в лесу цветы и немного отборной бычьей вырезки — на что денег хватило. Вырезку Герадойлос, как полагается, бросил в жаровню, а цветы и несколько голубиных перьев положил на алтарь. Полубог взял лиру, стал наигрывать простенький мотив и под него читать выдержки из гомерова гимна к Афродите, думая о своём. Не хотелось говорить богине напрямую, кого Герадойлос намеревался очаровать. Да и не очаровать вовсе, куда ему, смертному, искать бессмертной любви… но может же Апоногетон смотреть на него? Может не отводить взгляд так печально, когда Герадойлос целует его руки и шею? Не хмуриться, когда сам позволяет расчесать свои волосы — до безумия прекрасные волосы, ведь переливались они бирюзой, и лазурью, и небесной синью? Разве он многого просит? Это ведь не амброзия, провались она в Аид — какая теперь разница, что там в Эфросе и насколько красива эта Кратия, если Герадойлоса сердце забрал себе Апоногетон, ничего не оставив!..       Не поможет ему богиня. Герадойлос тяжело вздохнул, убрал лиру. Стало грустно, но он хоть на храм посмотрел. Будет, о чём рассказать.       — Ого, вот как ты можешь… — почти с восхищением сказала Иокаста.       — Я не старался, но спасибо, — Герадойлос пожал плечами.       — Слушай, а ты…       — Я приезжий, — оборвал её полубог. — И я что-то не вижу у вас оракула, который мог бы назначить меня жрецом. Лучше скажи мне, у вас продают благовония?       — Продают, — оживилась Иокаста. — У меня есть такие особые, которые жечь нужно… стоят они дорого, но твоя возлюбленная точно оценит! Или возлюбленный. Если это, конечно, не сын какого-нибудь рыбака неграмотный, но с таким-то лицом ты можешь и царя очаровать…       Герадойлос тихо улыбнулся. Зачем ему царь, когда он каждую ночь возлежит на траве с богом реки, самым прекрасным из трёх тысяч братьев и даже трёх тысяч сестёр?       Благовониями оказались ладан и мирра — даже в Эфросе они стоили порядочно, и Евандр такими окуривал дом в самые великие праздники. А тут… Герадойлос старался не думать, сколько денег он отдал. Отдал и отдал. Всё равно вновь идти среди бурьяна, коз и лающих псов до храма Афродиты не хотелось. С такими рассеянными мыслями он преодолел путь от полиса до разрушенного храма, где теперь они встречались с Апоногетоном.       Это печально — смотреть, как произведение искусства валяется в пыли, заросло плющом и сорными травами. И частухой. Сколько же по берегам реки росло разной частухи — Герадойлос даже не брался сказать. Слишком много, на его вкус. Но были и водяные цветы, и полевые цветы в разрушенном храме, остовы мраморных колонн которого всё стояли, непокорённые гневом земли. Две сохранились почти полностью, только капителей не хватало. Герадойлос обошёл остов колоннады, разворошил один холмик, казавшийся ему земляным. За зарослями дикой розы он разглядел упавшую капитель, пусть и покрытую грязью. Лепнина из водяных растений, подражающая ионическому ордеру… теперь ясно, из какого храма Афродита Стагирская взяла свой постамент.       Апоногетон сидел на разрушенной аллее. Часть колоннады бывшего храма затопила река, и теперь некоторые колонны и треснувший при землетрясении алтарь находились прямо в воде. Герадойлос остановился, посмотрел на своего бога. У него одежда сложная, будто в пику остальной Стагире. Жёлтая вуаль спускалась с пышного венка, из которого остроконечные цветы аконита торчали, как зубья короны. Жёлтым же было и верхнее одеяние на одно плечо, застёгнутое на манер ионического хитона с его сброным рукавом, но вторая рука и половина туловища оставались свободны. Ноги прикрывал отрез чёрной ткани с узором волн и чёрно-белой клетки, обёрнутой вокруг пояса. На любом другом существе Герадойлос бы удивился такому наряду, но Апоногетону, речному богу, безумно шло. Это и правильно, что бог одевается ярче и вычурнее людей. Имеет право.       — На этот раз даже ночи не дождался? — безразлично, как и всегда, бросил ему Апоногетон. — Иди сюда, раз пришёл. Не гнать же тебя, право слово…       Герадойлос подобрал гимнатий, чтобы не замочить его раньше времени, и дошёл до алтаря, сел на него рядом с богом. Вода в самом храме уходила неглубоко — всего-то по колено. Это там, ближе к лесу на той стороне, дно обрывалось, и глубина у него такая, что рослому Герадойлосу, стоя на дне, приходилось вытягивать вверх руки, чтобы ладони показались из-под воды. Плавать здесь было приятно. Но ещё приятнее — касаться холодной руки бога, переплести с ним пальцы и смотреть на его лицо. Момент даже не портила отрешённость Апоногетона.       — Я был в храме, — начал Герадойлос первым, раз его бог не начал разговор первым. — Представляешь, они поставили одну из здешних капителей как постамент для Афродиты! Интересно, какой мародёр смог его туда приволочь?       — Тварь, — выдохнул сквозь стиснутые зубы Апоногетон.       Он зло нахмурился, но в глазах у речного бога вновь плескалась чёрная тоска, печаль… у Герадойлоса защемило сердце. Он обнял лицо бога руками, привлёк к себе и поцеловал. Тот не сопротивлялся. На вкус Апоногетон был свеж, как воздух над рекой по утру, отдавал чем-то холодным и острым, как сок водяных растений. Герадойлос согревал его вечно холодные губы своими, пытался показать всё свою нежность, чтобы растопить этот лёд, чтобы убить в нём печаль и тоску. Когда он отпустил Апоногетона, губы у него чуть припухли.       — Скажи мне, кто это был! Или кого ты хочешь найти, — жарко заговорил Герадойлос, обнимая своего бога за хрупкую талию. — Я не воин, но моих полубожьих сил хватит, чтобы притащить его сюда… или утопить… только скажи, что мне сделать и с кем!       — Пойдёшь на Олимп и стащишь Киприду с её золотого трона? — Апоногетон грустно улыбнулся.       — Афродиту?..       Герадойлос вновь оглядел алтарь с трещиной, разрушенные колонны… он так и не понял, какому богу тут молились. Посейдону? Так в Стагире моря не видели. Артемиде? Это было самое разумное предположение, но Герадойлос не мог вспомнить ни одного гимна, где бы говорилось о вражде богинь любви и охоты. Чей же храм могла обрушить Афродита? Уж не самого Океана? Ему храмов не строят обычно, да и, опять же, без моря рядом повода нет…       — Это… делает всё сложнее, — Герадойлос натянуто улыбнулся. — Да и я не знаю, как дойти до Олимпии…       — Не знай дальше, — со вздохом ответил Апоногетон. — Я не хочу, чтобы ты уходил.       — Я могу что-то для тебя сделать? — сочувственно спросил Герадойлос. — Хоть как-то развлечь тебя?       — Зачем тебе это? — и не понять, спрашивал ли Апоногетон это серьёзно или чтобы поиграть с ним. — Мы оба знаем, что ты хочешь, и я совсем не против…       Апоногетон потянулся к фибуле на плече жёлтого одеяния, расстегнул её. Ткань съехала с его торса. У Герадойлоса ожидаемо перехватило дыхание. И у него, глупца, когда-то хватало безумия считать гологрудую Афродиту в саду Евандра желанной и чувственной! Апоногетон уловил его реакцию. Облизнул губы и плавным, грациозным движением взял руку Герадойлоса в свою и положил её на свою талию. Кожа у него прохладная и гладкая, но чуть бархатистая, прямо как лист какой-нибудь водоросли. У Апоногетона взгляд влажный, томный. Он ведь специально выдохнул Герадойлосу прямо в губы, тянулся к нему, но сам не касался. Будто бы говорил — хватит слов, давай, прикоснись ко мне, будь со мной! От темы уводил. Юлил. Был мыслями не с ним, а где-то далеко-далеко, и пытался так прекратить разговор… хочет ли тогда Апоногетон сам этого, или приносит себя в жертву?       Эта мысль отрезвила Герадойлоса. Он, пользуясь своей полубожьей силой, смог усадить Апоногетона к себе на колени, но обнимал целомудренно — только под коленями держал и поперёк груди обнимал, чтобы его священная ноша никуда не свалилась. Его бог вздохнул почти возмущённо, и Герадойлос его поцеловал в спинку носа.       — Но я хочу не только этого, — покачал головой Герадойлос. — Я хочу, чтобы тебе было хорошо со мной, чтобы ты… ну… не был таким печальным? Я же вижу, что тебя что-то гложет. И я хочу помочь тебе! Решить это. Или хотя бы делать что-то, что тебе приятно. Чтобы ты не был таким… одиноким, я не знаю…       — Но я не одинок, — вся томность из Апоногетона исчезла, и остались вновь безразличие и отрешённость. — У меня есть Алисма и Ланцела.       — Хорошо, как скажешь… — не стал спорить Герадойлос. — А я могу что-то для тебя сделать? Или ты видишь во мне только любовника?       — Это плохо по-твоему? — Апоногетон сверкнул глазами. — Ну хорошо! Если ты мной недоволен, то прощай, Герадойлос…       — Да подожди! Я просто… — Герадойлос тяжело вздохнул — как же плохо говорить о своих чувствах, когда ты не аэд. — Я правда люблю тебя. И хочу служить тебе. И делать всё, что тебя порадует. Я не хочу, чтобы ты делал что-то не по своей воле. Приносил себя в жертву, я не знаю, как сказать…       И Апоногетон засмеялся — так ярко и заливисто, как не смеялся никогда при Герадойлосе. Но взгляд у него странный, неверящий — а ну как этот полубог его обманет?       — Извини, просто мне никто такого не говорил, — насилу отсмеявшись, сказал Апоногетон. — Подумать только! Человек думает о ком-то, кроме себя! Воистину чудо!..       — Я думаю о тебе всегда, — прошептал Герадойлос севшим голосом, нежно обвёл овал лица Апоногетона. — Верь или не верь, но это правда…       — Да-да, ещё и водами Стикс поклянись, — Апоногетон закатил глаза.       — Если ты скажешь — поклянусь.       — Я подумаю. Но лучше бы ты не клятвами разбрасывался, а сыграл что-нибудь, — Апоногетон усмехнулся и сполз с колен Герадойлоса.       Герадойлос достал благовонные палочки, купленные у жрицы, зажёг их огнивом и положил подальше от них, на другой край алтаря. Воздух наполнился дымом благовоний, пахнущим терпко и сладко. Апоногетон сначала посмотрел на них с тенью удивления на лице, но после улыбнулся почти благосклонно. Какое же богослужение без благовоний? Герадойлос снял со спины лиру и начал играть так хорошо, как только выйдет.       — Недурно, — Апоногетон расщедрился на улыбку, когда Герадойлос закончил. — Очень хорошо. Можешь делать так почаще.       — Я бы спел тебе, но не знаю гимнов речных богов, а сам сочинить не смогу, — заговорил Герадойлос. — Ты достоин всех гимнов на свете… почему кто-то вообще считает Афродиту богиней любви, когда есть ты?       Взгляд Апоногетона вдруг сделался стеклянным, и Герадойлос заволновался. Он причинил своими словами боль? Он обидел, задел?..       — Если ты хочешь быть мне приятен — никогда, никогда не произноси имя Афродиты при мне, — прошипел Апоногетон, но тут же смягчился. — Но мне приятно, что ты считаешь меня богом любви. Если будешь так говорить почаще — я ведь и впрямь поверю, что ты меня любишь!       — Но я правда люблю тебя, — зашептал Герадойлос прямо в губы Апоногетону, приблизившись к нему для поцелуя. — Я… даже не думал, что кто-то может запасть мне в душу столь сильно… как бы я хотел быть травой, по которой ты ступаешь, струёй воды, которой ты управляешь… этим алтарём с трещиной, чтобы ты на мне сидел… или цветком в твоём венце…       — Но ты человек, а не цветок, — горячее дыхание Апоногетона опалило лицо Герадойлоса. — И раз уж ты человек, то я хочу, чтобы ты был мне любовником, а не венком…       Апоногетон скользнул с алтаря в воду. Герадойлос почувствовал его прохладные губы сначала где-то под коленом, потом — под коротким подолом своего хитона, а после… а после полубога хватило только на сдавленный выдох и на то, чтобы вцепиться в резные края алтаря. Неудобно, узор на мраморе неприятно впивался в ладони. Но ничто не в силах задеть Герадойлоса. Не когда прохладные губы его ласкают, и всё тело дрожит в любовной истоме.        Дым благовоний летел над рекой.