Адронитис

      — Ты не замёрз? Я могу тебя согреть.       — У тебя не выйдет, но можешь попробовать.       Снова время перевалило за полночь, снова Селена катила умирающий серп луны на запад. Герадойлос вгляделся в луну и с удивлением понял, что в Стагире он почти два месяца. Он же пришёл в полнолуние. Они с Апоногетоном вновь лежали на траве под сенью разрушенных колоннад старого храма, и полубогу вдруг стало смешно — ночевал ли он хоть раз в полисе? Пора бы уже купить у мебельщика какую-нибудь постель и принести сюда. Что делать, когда ночи станут холодными — Герадойлос пока не знал. Вряд ли Апоногетон согласится появляться — хоть и ненадолго — в полисе. Его глодала обида не только на Афродиту. Он и Стагиру ненавидел, а за что — Герадойлос понять не мог.       Но сейчас это не важно. Важно другое. Шум ветра в кронах и чуть шелестящие заросли частухи. Серп луны, такой тонкий, звонкий, прозрачный почти. Как красиво белый свет очерчивает лицо Апоногетона — резкое и острое, как у страдающего человека, но такое гармоничное, такое изящное. Как блестят в лунном свете мягкие кудри. И как он — Герадойлос, самый бесполезный из всех полубогов, у которого даже отца толком-то нет — прижимает к своей груди холодные руки Апоногетона. И глаза у речного бога — грустные, печальные, будто потерянные.       — Что случилось? — встревоженно спросил Герадойлос и легко коснулся губами изящных пальцев речного бога. — Я сделал что-то не так?       — Нет, дело в другом, — Апоногетон вздохнул, как будто перед прыжком в воду. — Ты делаешь всё… слишком так.       Герадойлос посмотрел на лицо своего бога и понять не мог, о чём он толкует. Как можно делать всё «слишком так»? Герадойлос никогда не видел любящие пары. Архегония вышла за Софоса из чистейшего расчёта, и вместе они времени почти не проводили, а если и проводили, то так, что мальчишке незачем об этом знать. Евандр всю жизнь один. Даже случайных парочек Герадойлос не видел почти — в Эфросе к женщинам относились жёстче, чем в Стагире.       Но разве бывает как-то иначе? Герадойлос хотел быть рядом с Апоногетоном, заботился о нём, как умел, пытался развлечь его тоску и печаль песнями и гимнами. Заплетал ему волосы, чинил его пышный венок, находил для него акониты, анемоны, кориандр и лобелии. Разве не все влюблённые хотят помогать тому, кого любят?       — Я не привык к такому обращению и даже не знаю, зачем позволяю тебе такие жесты, — начал Апоногетон, заметив замешательство Герадойлоса. — Я ищу любовников, а не возлюбленных. Мне ничего не нужно, кроме твоей красоты, кроме твоего желания мной обладать. А когда ты станешь зрелым мужем, и юношеская красота твоя увянет… что же! Рыбак рассказал тебе про моего последнего любовника. Он не понимал слова «нет», и поплатился за это.       Апоногетону слова давались тяжело. Он отнял руки и сел на траву. Сейчас речной бог обнажён, и ничто не отвлекало от первозданной красоты его тела. Сине-бирюзовые кудрявые волосы, редкие даже для богов, лежали на траве. Отдалённо похоже на реку, текущую сквозь лес. Герадойлос осторожно тронул локон, намотал на палец. Пока его не одёргивали.       — И все с тобой обходились, как с телом? — спросил Герадойлос.       — Да. Более того — я сам предпочитаю, когда со мной обходятся так. Когда смертный начинает любить, он становится… в лучшем случае — неприятным. В худшем — опасным.       Апоногетон посмотрел на Герадойлоса, тяжело вздохнул и обвёл его губы холодными пальцами. Так и не получилось согреть.       — Людская любовь всегда про собственничество, про желание обладать безраздельно и, почти всегда, вечно. Они думали, будто имеют право мне указывать, будто я должен что-то там… испытывать к ним! Не понимали слова «нет», сколько раз не скажи. Терпеть не могу, когда в меня влюбляются. Даже не понимаю, почему я тебе позволяю такие жесты.       — Мне… безразлично, сколько у тебя было и кого. Я люблю тебя, счастлив быть с тобой, — тихо начал говорить Герадойлос, чтобы успокоить своего бога. — Но если ты не захочешь меня больше видеть… моё страдание в любом случае про меня одного. Почему я должен заставлять тебя страдать от своего внимания? Это неправильно. Глупо. Да и бесполезно. Мне бы хотелось остаться в твоей памяти чем-то хорошим и приятным, а не очередным красивым дураком.       — О, да в такого галантного юношу, как ты, и влюбиться не грех!       Апоногетон усмехнулся. Лёг рядом с Герадойлосом и поцеловал его — уже не жарко и не влажно, как обычно, не призывая ни к чему. Будто награждал его, будто позволял полубогу дальше трогать его — и словом, и делом. Герадойлос, пользуясь это позволением, обнял его талию и притянул ближе к себе. Кожа к коже. Апоногетон обмылся в реке, и Герадойлос чувствовал влагу. Надо бы тоже ополоснуться, но пока рядом его бог — не хотелось покидать его даже на мгновение.       — А ещё я не люблю, когда в меня влюбляются, потому что любовь — своего рода безумие, — Апоногетон как-то странно посмотрел на него. — Я сейчас тебе угрожал расправой, а ты спрашиваешь, как обходятся со мной любовники?       — Я знал, на что иду, — признался Герадойлос. — Да и… ну, истории про полубогов никогда не кончаются хорошо, поэтому… я хоть немного побуду счастлив. Это больше, чем могут сказать многие из них! Я люблю тебя, счастлив быть рядом с тобой, и этого мне вполне хватает…       Апоногетон тяжело вздохнул, посмотрел как будто сквозь Герадойлоса. Начал пятернёй расчёсывать красно-рыжие волосы полубога, чуть волнистые, но бросил. Уткнулся лицом в траву и издал звук, похожий то ли на всхлип, то ли на рассерженный выдох. Герадойлос удивлённо посмотрел на хрупкие плечи бога. Прижался к нему теснее, нежно обнял руками и ногами, силясь закрыть от всего мира и от всех мирских тревог.       — Нет, это невозможно, разве мало я хлебнул… — гневно и разбито забормотал Апоногетон. — Чего тебе ещё надо? Ты и так забрала у меня всё, ну чего, чего ты ещё хочешь, жестокая!..       — Ты про кого? — тревожно спросил Герадойлос. — Что случилось, любовь моя?..       — Ты случился.       Апоногетон нервно усмехнулся, дрожащими руками обнял плечи Герадойлоса.       — Провались любовь вместе с её богиней! Я думал, что заплатил Афродите сполна, как тут появляешься ты и рвёшь мне сердце…       — Но я не…       Апоногетон приложил палец к губам Герадойлоса — требовал помолчать.       — Знаешь, я не думал, что скажу это… но я хочу любить тебя, — начал Апоногетон севшим, будто охрипшим голосом. — Задыхаться от страсти, когда тебя вижу. Считать твои волосы прекраснее олимпийского огня, видеть в чертах твоих совершенство. Плакать от счастья, когда ты меня целуешь, а когда ты уходишь — думать только о том, когда мы встретимся вновь… я так хочу любить тебя, Герадойлос, ты даже представить себе не можешь!..       — Но ты не любишь? — спросил Герадойлос, а чувство такое — будто сердце пронзили мечом, раскроив и кожу, и рёбра.       — Не могу, — покачал головой Апоногетон. — Не выходит. Ты красив, но в тебе нет ничего необычного, кроме разве что цвета волос. Все полубоги красивы, а совершенство… у тебя скулы выдаются, нос немножко вздёрнут, правый уголок рта длиннее левого. Какое тут совершенство? Я не думаю о тебе. Вернёшься, не вернёшься — какая мне разница? Ты юн и красив, но пройдёт ещё несколько лет — и ты станешь зрелым мужем, грубым и грузным. Мне противна сама мысль, что кто-то подобный меня коснётся. Я поиграю с тобой, пока ты юн, а после забуду. И если ты будешь донимать меня и дальше — сожму руки на твоей шее и оставлю тебя на дне моей реки.       Апоногетон вдруг всхлипнул. Герадойлос отчётливо это слышал, но речной бог тут же взял себя в руки. Будто ничего и не было.       — Нет, я не могу любить. С тобой я только играю, а себя ненавижу, так страшно, что давно бы убил, не будь я бессмертен…       — Но почему? Ты проклят?       — Хуже.       Апоногетон посмотрел на небо, собираясь с мыслями.       — У Эрота есть два колчана. В одном золотые стрелы, тонкие, как иглы, с белым лебяжьим пухом. Эти стрелы внушают любовь — ту, что сильнее жизни и смерти, что пронзает сердце мгновенно и застревает там так, что от неё не избавят ни зевесова воля, ни Эреба мрак. Тебе досталась такая стрела, и я могу только гадать, отчего же Афродита тебя невзлюбила настолько, что из всех богов и людей отдала тебя мне…       Герадойлос не стал перебивать Апоногетона, но сам только пожал плечами — непохоже на кару. Или похоже, зная характер речного бога. Но тогда эту кару Герадойлос не променяет ни на что.       — Во втором колчане — стрелы из меди, алой, как кровь, со стервятниковыми чёрными перьями. Они больно ранят, заставляют сердце гнить заживо. Такие стрелы убивают любовь, и тот, кто любил, теперь ненавидит весь свет и больше всех — себя самого. Я… получил такую стрелу. Я молился Афродите, но она смеялась мне в лицо. Я молился Эроту, чтобы он послал вместо неё золотую, но он сказал, что не вправе нарушить слово матери, если только его отец не попросит. А к Аресу я даже идти не стал — бесполезно. Ему нет дела ни до кого, кроме своих детей, а пожертвовать ему нечего.       Герадойлос не придумал ничего лучше, кроме как обнять гладить Апоногетона по спине, по выпирающему позвоночнику. Тот был как будто благодарен. Немного расслабился. Плечи у него перестали дрожать.       — Возвращайся в Эфросу, — вдруг бросил Апоногетон. — Тебе лучше уехать и попытаться меня забыть. У нас ничего не выйдет. Я не хочу разбивать тебе сердце. Но не могу не разбить…       — Может, не выйдет, — согласился Герадойлос. — Может, разобьёшь. Но я лучше буду с тобой, пока не опостылю, и выиграю ещё несколько лет счастья. А там… а там мне не на что надеяться.       — Вот как заговорил? — Апоногетон усмехнулся. — Ты хоть представляешь, насколько тебе больно будет уходить? Ты специально суёшь ногу в капкан. Тебе же её оторвёт, глупец!       — Да пусть оторвёт! Если этот капкан — ты, то ноги мне не жаль.       — Да? Ну что же… — Апоногетон тихо рассмеялся.       Он вывернулся из рук Герадойлоса и начал одеваться — чёрный отрез вокруг пояса, жёлтая накидка, подвязать на талии синим отрезом ткани. Полубог и сам попытался одеться, но руки не слушались. Фибулы никак не застёгивались. Послышался плеск воды. Герадойлос поднял глаза — Апоногетон уже стоял на кромке реки, повернувшись на него и смотря жестоко.       — Только пеняй на себя, полубог! Я тебя щадить не буду. Мне плевать, кому Эрот какие стрелы в сердца посылает.        И скрылся под водой так, будто его и не было никогда.