Адронитис

      — Стагира гниёт, как куча сырого дерева, прямо у меня на глазах… может, у меня что-то с головой. Или я слишком долго прожил в Эфросе, где всё совсем не так, — говорил Герадойлос, рассматривая остовы колонн.       Ему казалось, что он начал понимать Апоногетона чуть лучше. Что протяни руку, соверши усилие, сложи все осколки мозаики в единую картину — и всё станет ясно, как день, и он сможет вырвать эту алой гнилую стрелу из его сердца… Сказать речному богу — так он посмеётся. Но кое-что Герадойлос понимал. Или ему чудилось, что понимал. Апоногетон сидел рядом, снова в задумчивом настроении, но расслабленный, перебирал в руках какую-то сорную траву. Может, и удастся с ним поговорить.       — Она давно такая, — Апоногетон пожал плечами. — Даже не знаю, зачем ты приехал из своей Эфросы. Вряд ли хоть какой-то полис окажется хуже Стагиры.       — Разве? А откуда тогда этот храм? Такой красоты у нас даже в храме Геры нет! — Герадойлос пропустил между пальцами волосы Апоногетона и отметил про себя, что говорил не только о храме. — Мне трудно представить, каким он был когда-то.       — Да, такие вещи нужно видеть, а не представлять. Пусть не Парфенон и не Дельфы, но он был прекрасен… — Апоногетон лукаво улыбнулся. — Раз уж у нас вечер откровений, то я поделюсь историей этого храма, а ты поделись своей. Ты ведь не просто так приехал в Стагиру. И не просто так меня разыскивал. Вряд ли кто-то едет в такую глушь ради того, что можно получить от любой порнаи, если ты не в Спарте живёшь…       Герадойлос тяжело вздохнул и развернул Апоногетона за плечо к себе. Он не любил указания — даже такие — но терпеть подобные речи выше сил полубога.       — Смертному не должно указывать богу, но… — Герадойлос нахмурился. — Никогда, я тебя умоляю, никогда не говори так! Ты царь больше, чем все смертные цари, вместе взятые. Ты, в конце концов, речной бог! Разве достойно речного бога сравнивать себя… с продажными мужами?       — Впервые вижу, чтобы человека настолько сильно задевали чужие слова, — Апоногетон лукаво улыбнулся и коротко поцеловал Герадойлоса в губы. — А ведь смертные бы сказали, что я повидал мужчин больше, чем…       Герадойлос резко потянул руку — Апоногетон рухнул на него — и заткнул его поцелуем. Он сдавлено замычал в поцелуй, попытался отстраниться. Но передумал и сам стал целовать — жарко, влажно и властно, напирая на полубога и заставляя того отдать всю власть в руки бога — даже в такой мелочи, как поцелуй. Когда Апоногетон, наконец, закончил, Герадойлос дышал тяжело, будто только что полстадии пробежал. В груди стало жарко.       — Я не люблю, когда мне указывают, но ты делаешь это столь очаровательно, что тебе я позволю, — Апоногетон взял руку Герадойлоса в свою и переплёл с ней пальцы. — Хорошо, забудем про других мужей и жён. Но ты так и не ответил на вопрос — зачем ты обо мне спрашивал Мекистея?       — Откуда ты знаешь? — спросил Герадойлос, вспоминая, когда это было. — И ты помнишь имя рыбака? Я думал, он не в твоём вкусе…       — Да нет, почему же. Он был очень хорош пятьдесят лет назад, а после отнёсся ко мне с должным почтением и молится мне до сих пор, — Апоногетон пожал плечами. — Вот такие смертные мне по душе. А про то, откуда я узнал… ты спрашивал об этом у реки. Нельзя что-то делать в воде и даже на берегу так, чтобы я об этом не узнал!       — Ну… — Герадойлос неловко усмехнулся. — Удобно, наверное, знать всё… в общем, всё из-за того, что я сын царицы своего полиса. Незаконный. Но наш царь того хуже — пришелец из Аттики, женившийся на моей матери. Мной могли воспользоваться, чтобы отобрать у него власть. Поэтому меня обвинили в краже у храма, где я был жрецом, и сделали так, чтобы я ушёл из Эфросы.       — Для полубога у тебя удивительно удачно всё сложилось, — Апоногетон тряхнул головой, чтобы убрать с лица заползшую на него прядь. — Но это не объясняет, почему именно Стагира! А не Аттика, Коринф, Крит… ты мог бы достойно зарабатывать своей музыкой, играя в торговых городах. Может, даже бы прибился где-то, нашёл достойную жену… или чего там обычно хотят смертные?       — Тебе не понравится, — Герадойлос покачал головой. — Даже не знаю, стоит ли тебе говорить.       Апоногетон мягко рассмеялся, посмотрел на Герадойлоса. В свете луны его большие глаза становились прозрачными, блестящими, как драгоценный кварц, грани которого играют всеми оттенками цвета.       — Ты же понимаешь, что только раззадорил меня такими речами?       — Да… — Герадойлос тяжело вздохнул. Придётся признаться. Нельзя ничего сделать у реки так, чтобы об этом не узнал её бог. — Это не какая-то героическая история. Царь Эфросы послал меня в Стагиру, чтобы добыть у тебя амброзию.       — Вот как… — Апоногетон хмыкнул. — Даже не буду спрашивать, почему ты этого не сделал. Мне интересно, зачем ты вообще пошёл её добывать.       — Мне пообещали достойную сына царицы должность и царевну в жёны, и… почему было и не попробовать? Всё равно я не знал, куда идти и что делать.       — Деньги и власть. Как всегда… вы, люди, такие предсказуемые! Только прикосновение богов делает вас лучше.       — Прости нам это. Нас создало прикосновение богов, и людей без него нет.       Апоногетон сорвал маленький полевой цветок, покрутил его в руках, смял и выбросил. Он снова посмотрел на разрушенный остов храма, на возвышающийся над поверхностью воды алтарь, что отражался в лениво котящихся водах реки. С этим местом связана мрачная история, и Герадойлос это прекрасно понимал. И алая стрела не шла у него из головы. Он украл амброзию у Афродиты, и за это она его наказала?       — Теперь моя очередь откровенничать, да? — с усмешкой спросил Апоногетон.       — Да. Ты обещал рассказать, чей этот храм.       Апоногетон рассмеялся и покачал головой.       — Мой.       — О, тогда и ты удивительно хорошо устроился! — Герадойлос усмехнулся, но сердце кольнуло — так вот отчего он всегда печален. Трудно быть богом с разрушенным храмом. — Я не слышал о том, чтобы речным богам посвящали целые храмы.       — Меня сгубили красивое лицо и моя былая отзывчивость… Я пестовал Стагиру на заре её истории, давал ей полноводные разливы и много рыбы, которой торговали. И в какой-то момент я заменил для них Афродиту из-за своей красоты. Мне построили храм и поклонялись, как сейчас поклоняетесь вы с рыбаком-Мекистеем…       Он замолчал. Герадойлос погладил Апоногетона по щеке, вновь поцеловал его в губы, уже нежно и коротко — говори, тебя не осудят, как влюблённый никогда не осуждает возлюбленного… но речной бог будто не верил, что его способны любить. Держал маску, его достойную, но внутренне чувствовал себя таким же запятнанным и презренным, как порная. Так, по крайней мере, казалось Герадойлосу. Как себя чувствует Апоногетон на самом деле — он никогда не узнает.       — Я не пресёк это… — продолжил речной бог, и по голосу слышно — слова давались ему с трудом. — А стоило. Можешь представить, как мне это вскружило голову. Но… долго так продолжаться не могло. Афродита наслала землетрясение. Рухнул храм, а вместе с ними — часть города. В наказание людям она поселила в истоке моей реки дракона, чтобы я не мог ей управлять и река перестала орошать поля земледельцев, а в наказание мне — всадила алую стрелу в сердце. И с тех пор всё идёт вот так. Люди меня прокляли и забыли, я ответил им тем же. И разошлись мы, как в море триремы…       — Вот как, — Герадойлос сочувственно вздохнул. — Печально, что всё так вышло.       — А ты ожидал чего-то другого?       — Я подумал, что ты украл у неё амброзию, если честно.       Апоногетон потрепал Герадойлоса по волосам, словно неразумного ребёнка.       — Глупость какая, стал бы я её красть! Амброзию дала мне Гера. Океанида Плантага, уединилась на моей реке с Зевсом и думала, что я не узнаю, наивная дура!.. Я уже насмотрелся на гневных олимпиек. Так что пошёл к Гере и всё ей рассказал. Мужа она приструнила, Плантагу превратила в частуху, а мне в благодарность вручила сосуд с амброзией, чтобы я мог сделать смертного бессмертным, если мне случится его полюбить…       Взгляд Апоногетона сделался печальным, стеклянным почти.       — Я тогда его чуть не грохнул об алтарь, знаешь. Какой жестокий дар — право на счастье с любимым, когда ты не можешь любить!.. Ланцела меня удержала, и амброзия осталась у меня. Что мне с ней делать — не знаю. Это слишком ценный подарок, чтобы отдавать его смертному просто так, а богу он не нужен… подожди, — Апоногетон вдруг осёкся. — Я выдал тебе два секрета вместо одного.       Герадойлос поднял руки, признавая поражение.       — За душой у меня больше ничего нет. Мне нечего рассказывать. Я живу скучную жизнь, и самая яркая её часть — это ты.       — А мог бы мне сказать, кто твой отец!       Апоногетон жестом велел Герадойлосу лечь себе на колени, и тот подчинился. Речной бог касался его лица, гладил его черты, расчёсывал его волосы, а Герадойлос тихо млел от нежности в его движениях. Апоногетон мог быть и ласков, и нежен, если захочет. И полубог благодарил всех богов, что именно с ним любовник столь холодный любовник хотел быть ласковым.       — Я правда не знаю. Как рассказывал Евандр, двоюродный брат моей матери, к ней бог явился в облике одного из наёмников. Когда она поняла, что носит меня под сердцем, она попыталась найти этого наёмника через его командира… но тот сказал, что юноша с таким именем умер за полгода до того, как они пришли в Эфросу.       — И Герадойлосом тебя назвали, чтобы умилостивить Геру? — Апоногетон улыбнулся уголком губ.       — Ну да. Зевс больше всех на смертных заглядывается.       — Удивительно разумно для смертных, — признал Апоногетон. — Вот только я всех этих олимпийцев видел воочию, и в тебе нет совершенно ничего от Зевса! Нет, не Зевс, совсем не Зевс…       — А кто тогда, как ты думаешь?       — По твоей красоте я сначала принял тебя за отрасль Аполлона. Но он не скрывается перед смертными, да и довольно… груб с ними. Твоя мать его бы запомнила. Но лица у вас, если приглядываться, совсем непохожи, — Апоногетон погладил Герадойлоса по скулам. — У тебя на самом деле довольно жёсткие черты. Глаза орлиные. Руки и стройные ноги могли бы послужить любому копейщику. Да и волосы у тебя очень характерные. Красно-рыжие, но оттенка не красной древесины, а… что-то такое холодное и металлическое. Как свернувшаяся кровь. Я знаю только одного бога с кровяными волосами, и это — Арес.       Арес… Герадойлос фыркнул. Из всех смертных, судя по гимнам, ему было дело только до амазонок и фракиек. Но, может, это и к лучшему. Его возлюбленных никто не превращал в коров, никто не пытался сжить со света. Да и Герадойлос не знал гимнов и сказаний, где Арес кого-то преследовал, как можно того ожидать от бога войны и как поступали все его братья, дядья и отец — от Аполлона до мрачного Аида. Странно только, что Герадойлосу играть на лире всегда нравилось больше упражнений с оружием.        — Ну, если Арес сам не спустится к нам с Олимпа и не скажет — об этом мы никогда не узнаем.