Ангелу не место в грязи

Когда Юнги впервые видит Хосока, им обоим по девять, у Юнги под подбородком алеет свежий шрам, а у Хосока ямочки на пухлых щеках, широченная — пожалуй, чересчур большая для продолговатого лица — улыбка на губах и пугающий горб за плечами.  — Привет, — блеет Юнги, который пришел забрать бутыль молока у тетушки Джису, а наткнулся на это, с большой улыбкой на лице и не менее большим горбом на спине. — Здесь живет тетушка?.. Он забывает имя тетушки, потому что пугается. Детский мозг слишком восприимчив к чему-то новому, а когда это что-то новое очень похоже на тебя и, в общем-то, на всех остальных мальчишек в мире, и ты почти не замечаешь ничего необычного, пока это что-то не становится боком, и ты видишь — вот же, несоразмерно большой горб — то это пугает еще больше.  — Привет, — голос тонкий, почти как у девчонки. Как и улыбка, поразительно быстро расцветающая на детском лице. — Ты к моей бабушке?  — А она продает молоко? — робко спрашивает Юнги, стараясь не засматриваться на внушительных размеров выпуклость на спине.  — Да! Я ее внук, Хосок. А тебя как зовут? — улыбается мальчик, а Юнги вздувается, как шарик, не зная, отругает ли его бабушка, если он не станет называть своего имени.  — Юнги, — шепелявит он, понуро смотря за спину надоедливого чудака, который совсем не спешит звать бабушку.  — Хосок-а, кто это там? — доносится голос старушечки, а Юнги даже и не пытается скрыть вздоха облегчения.  — Это мой друг, бабуля! «Что?», — возмущается Юнги, беззвучно фыркая и бросая насупленный взгляд на прилипалу.  — Какой это друг? — удивляется женщина, появляясь в проеме двери и оглядывая оловянным солдатиком стоящего мальчика.  — Юнги. Мой друг! — радуется мальчик, а лицо бабушки, еще секундой назад искаженное беспокойством, облегченно проясняется.  — Ах, Юнги-я, это ты. А я-то думаю, чего это Хосок вдруг заладил «друг» да «друг», — она заливисто смеется, трепля внука за макушку, а Юнги лишь гуще зардеет, когда уже его начинают тискать за щечки: — Как ты вытянулся, Юнги-я! Я тебе совсем маленьким помню, а сейчас уже мужчина, вот красавец стал!  — Спасибо, — бурчит Юнги, тушась под сердобольным взглядом тетушки Джису, и протягивает плетенную сумочку с бутылями, которые бренчали всю дорогу и раз пять точно проехались по корке деревьев. Та на этот нетерпеливый жест только смеется и приобнимает донельзя смущенного мальчишку.  — Бабуля, я могу поиграть с Юнги?  — Давай в следующий раз, Хосок-а, — рассеянно улыбается она, забирая сумочку из рук Юнги.  — Почему? Пожалуйста, мы вот здесь будем играть, на лужайке, — канючит он, а Юнги весь нахохливается, злится и хочет сказать что-то грубое, что-то такое этакое, взрослое. «Мне с тобой неинтересно играть, Хосок».  — Я с тобой поиграюсь, — пытается отвлечь нерадивого внука, попутно расспрашивая Юнги: — Давно ты приехал? Как там мама? А братик младший?  — Я только с тобой и играюсь! — топает Хосок ножкой, юлой крутясь вокруг них и ни на секунду не переставая ныть. Бабушка переводит сердитый взгляд на него — вот-вот, на радость Юнги, отчитает — а потом как-то беспокойно выдыхает и смотрит куда-то в сторону. Не выдерживает детской грусти в глазах внука. «Мальчику и вправду нужен друг».  — Юнги-я, ты пройди, выпей чаю, а я наполню бутыли, — воркует она, утягивая Юнги внутрь. Хосок рядом издает радостный клич, тут же убегая куда-то внутрь, а Юнги пыхтит, бормочет что-то про «бабушка ждет, дедушка волнуется, мама ругает…» и садится с совершенно измученным выражением лица за обветшалый стол. Весь дом выглядит так, словно сейчас рухнет прямо им на головы.  — Смотри, что у меня есть! — Хосок с этим горбом на спине, несуразно большим для его детского тельца, выглядит точно колобок, когда несется на него и размахивает веером бумаг в руках. Он плюхается на стульчик возле Юнги и восторженно разлаживает по поверхности стола все бумаги. — Это мои рисунки. Я их нарисовал, сам! Юнги переводит унылый взгляд на тупые рисунки тупого мальчика и никак не реагирует на его вопросы, терпеливо — на самом деле, со сжатыми кулачками и безграничной обидой на маму, что отправила сюда — ожидая прихода тетушки Джису.  — Ты любишь рисовать? Нет? Я рисую, каждый день. Хочешь, тебя нарисую? У тебя есть собака? Я так хочу собаку, вот такую, большую, пушистую. Юнги искоса смотрит на Хосока, что раскинул руки по сторонам и тискает воображаемого собаку, и, не сдержавшись, делает едкое замечание:  — Собаки такими большими не бывают.  — Еще как бывают! — делает мальчик большие глаза. — Вот, у нас в деревне есть одна. Показать?  — Что ты там собрался показывать? Оставь Юнги в покое, — смеется Джису, возвращаясь к мальчикам и протягивая гостю ставшую тяжелой сумочку. Юнги бормочет слова благодарности, неловко кладет монету возле нетронутого чая и кланяется, выходя из дома. Он чувствует у себя на затылке унылый взгляд странного мальчишки и оборачивается, пройдя уже приличное расстояние от дома. Бабушка Джису развешивает чистое белье, а Хосок крутится рядом, бегает с палкой в руках, размахивая ей на манеру меча и, заметив, что Юнги обернулся, прыгает и машет рукой на прощание. Смешно прыгает, с этим-то горбом на спине. До дома Юнги добирается бегом.

***

 — Поиграй с этим мальчишкой. Юнги совсем чуть-чуть не хватает, чтобы не завыть от досады, но, вовремя собрав всю свою мужественность в кулак, сипит:  — Не хочу, бабушка. Не хочу.  — Почему это? — удивляется бабушка Ёджин, разделяя тесто и изредка поглядывая через окно на мужа, копающего огород. Обращается к нему, — ты огурцы проверь, огурцы! Они совсем иссохли, — и, добротно насыпав муки в руку, буднично добавляет, совершенно не обращая внимания на нытье внука: — Вот сейчас напеку пирожков, отнесешь к тете Джису, заодно с Хосоком поиграешь, он такой хороший мальчик, такой вежливый… Юнги переводит страдальческий взгляд в окно и делает последнюю попытку:  — Я дедушке могу помочь…  — Ой, не бубни, — отмахивается она, заполняя тесто картофельным пюре. — Пойдешь, поиграешь с ним, не то сидит целыми днями один, тетушка Джису никуда ж его не пускает. Она сама тоже устает, замоталась, бедная, ухаживать за ним одна…  — Он уродец, ба. Слова вырываются сами собой, без ведома Юнги. Он запоздало захлопывает рот и несчастливо скукоживается под взглядом бабушки. Дедушка Хван продолжает с кряхтением вскапывать огород, где-то вдалеке каркают вороны, а Ёджин похлопывает ладонями, чтобы стряхнуть муку, и щурится, часто качая головой:  — Ты мне скажи это еще раз.  — Ба…  — Нет, ты повтори. Заканчивай свое кривляние это и повтори.  — Бабушка, я так не думаю… — понуро отвечает Юнги, готовый вот-вот разреветься от рассерженной интонации бабушки. Та окидывает внука выразительным взглядом, а затем, взяв скалку в руки, быстро месит тесто.  — Он болеет, Юнги.  — Я знаю…  — И друзей совсем нет. Все дети в деревне либо издеваются над ним, либо стороной обходят, как какого-то прокаженного. Бесстыжие какие!..  — Я знаю… — подает несчастный голос мальчик, совсем не привыкший к замечаниям от сердобольной бабушки.  — Пойдешь и поиграешь с ним. И чтобы я больше не слышала никаких «уродец» и «не хочу».  — Хорошо… К тому времени, как Юнги доплетается до проклятого — по его скромному мнению — дома, он съедает три пирожка, успевает помаяться у грязного пруда, выразительно глядя в даль и драматично обещая себе никогда не заставлять своих будущих детей делать что-то против их воли.  — Юнги, Юнги! — орет Хосок издалека, когда видит плетущегося мальчика к их дому. Он бросает машинки на пыльные доски на лужайке и размахивает руками, словно его голос недостаточно громкий, чтобы привлечь внимание Мина. Тот скрипит зубами, подводит несчастный взор к небу — «клянусь, мои дети будут делать все, что захотят» — и черепашьим шагом приближается к мальчишке.  — Привет, — выдавливает он из себя, тут же протягивая миску с пирожками. — Это пирожки, бабушка просила передать. Тетя Джису дома?  — Спасибо, я люблю пирожки! Да, она обед готовила. Бабуля! — он забирает миску из рук и летит в дом. Юнги понуро плетется за ним и неловко останавливается у двери в кухню. — Юнги принес пирожков, бабуля.  — Здрасьте, тетя Джису, — шепелявит он, глядя на женщину, чистящую укроп.  — Ах, Юнги, это ты. Привет, сынок, как дела? — улыбается она, вставая и чмокая мальчика в макушку. Тот незаметно морщится и бубнит:  — Спасибо, хорошо, — он бесцельно наблюдает за перебирающей тарелки тетей Джису, старательно не обращая внимания на Хосока, что маячит ярким, расплывающимся пятном где-то на фоне. Но, вспомнив назидательный тон бабушки, собирает всю горькую обиду на мир в кулак и предлагает почти что сквозь зубы: — Хосок, хочешь поиграть? Писк у Хосока тоже как у девочки.

***

Юнги идет поодаль Хосока, совсем не разделяя его энтузиазма. Временами оборачивается, грустно смотря на покосившийся домик, и вспоминает слова тетушки Джису. «Юнги, мальчик мой, вы только будьте осторожны, гуляйте так, чтобы дом был поблизости. Если с Хосоком что-то случится, сразу беги и скажи мне, не жди, пока ему станет лучше». Мальчика такое отношение, пусть и немного, но приободряет: конечно же он сможет позаботиться о Хосоке, ведь он же ответственный, он на семь месяцев старше, он хён.  — Юнги, вот, смотри, — радостно говорит Хосок, выводя Юнги из распрекрасных мыслей о том, какой он хороший и мудрый друг.  — Что? — без интереса спрашивает он, смотря себе под ноги. Хосок нагибается и, подорвав что-то с земли, почти тыкает им в лицо Юнги. Тот брезгливо морщит нос и откидывает голову назад, только потом понимая, что в руках у Хосока самый что ни на есть обычный одуванчик. Он поднимает сухой взгляд на широкую улыбку мальчишки и нетерпеливо переспрашивает: — И что?  — Это одуванчик.  — Вижу.  — Если задуть все семена одуванчика разом, то у человека может исполниться заветная мечта, — выговаривает Хосок на одном дыхании, впихивая в руку друга цветок.  — И ты веришь в эти сказки? — насмешливо спрашивает Юнги, крутя растение, как детскую погремушку. Хосок на это чуть смущенно улыбается.  — Я думаю, если сильно хотеть, то всё возможно, — он встает на колени, осторожно срывает еще один одуванчик и бережно подносит к лицу, разглядывая семена. Бросает робкий взгляд на мальчика: — Задуешь вместе со мной? Юнги пожимает плечами, делая разумное заключение, что чем быстрее они покончат с одуванчиками, тем быстрее можно будет возвратиться домой. Хосок радостно улыбается, набирает побольше воздуха в рот, отчего его щеки становятся круглыми-круглыми, и дует на одуванчик. Юнги щурится, глядя на поднимающееся облако семян, и тоже дует на свой цветок.  — Не получилось, — разочарованно выдыхает Хосок, когда замечает оставшиеся пушинки. У Юнги тоже осталось на цветке пару семян, но его это значительно меньше расстраивает. Он отбрасывает стебель в сторону и наблюдает за мальчиком, что уже готовится задуть новый одуванчик. У Хосока опять не получается, и он срывает другой одуванчик. Опять дует. Пушинки летят по воздуху, забиваются Хосоку в нос, но остаются капризными кучками на цветке. Он срывает один цветок за другим, громко дышит в перерывах между одуванчиками, и Юнги видит, как тяжело поднимаются и опускаются мышцы на его горбу, пока Хосок старательно выискивает тот самый, волшебный одуванчик. И когда он тянется за восьмым цветком, Юнги раздраженно выдыхает.  — Нет таких одуванчиков, с помощью которых могут сбыться все мечты, — говорит он чуть более резко, чем того хочет. Хосок поднимает потерянный взгляд, и Юнги становится почти совестно. Он опускает голову и притаптывает использованные, теперь кажущимися голыми цветки.  — Если сильно хотеть… — начинает было мальчик, но тут же опускает плечи. Словно бы сдувается, глядя на красивый одуванчик, дрожащий в его худощавых пальцах. Он сжимает губы, а потом пытается задуть все семена сразу, уверенный, что точно, на этот раз точно-преточно получится. Не получается. Юнги неловко смотрит на подрагивающий в руках полупустой цветок.  — Идем тогда, — тихо говорит Хосок, бросая стебель в заросшее сорняками поле, и Юнги становится совсем гадко на душе. Он пару секунд пялится на нестройную спину мальчишки, пока тот идет в сторону дома, и опускает глаза на потоптанные цветочки с настырными пушинками. Дурацкие одуванчики. Дурацкая мечта Хосока. Словно они не знают, о чем он может мечтать.