Ангелу не место в грязи

Юнги всего девять, а у него отчаяние всего мира, когда бабушка наливает вкусного компота и елейно тянет его за щечку:  — Как хорошо, что ты приехал. Вот будет теперь Хосоку с кем поиграть… Юнги всего девять, а у него вся тоска в груди, когда вечером того же дня, спрятавшись в подсобке со стареньким бабушкиным телефоном, он звонит матери и шепотом принимается сетовать на свою участь:  — Мама, забери меня, тут нет телевизора, в магазинах не продаются чипсы и конфеты, только булки с тупым изюмом, а еще бабушка заставляет играть со странным мальчиком… Юнги всего девять, а у него невыразимая обида на весь белый свет, когда родная мать говорит (читайте «хладнокровно предает»):  — Юнги-я, ты это про Хосока, что ли? Правда же хороший мальчик, вы с ним подружитесь. Он в сердцах решает покинуть дом, деревню, а потом, может, и Корею — все равно ж его никто не держит, всем плевать на задетые чувства одного бедного, покинутого, преданного всеми Мин Юнги…  — Вот уйду я, будете вспоминать меня и жалеть, что так мучали… — шмыгает он носом, впихивая в дорожную сумку банку варенья (чтобы не голодать, когда он днями напролет будет пересекать великие пустыни), крупную палку с заостренным наконечником (чтобы отбиваться от бурых медведей, когда он будет ночевать в джунглях) и подаренную на день рождение ветровку (чтобы не мерзнуть, когда придет пора пересекать заснеженные долины Антарктиды). Засыпает Юнги совершенно случайно: он просто-напросто не справляется с невыносимой горечью вселенского предательства и сдается без всяких сил, не в состоянии бороться со всем миром в одиночку…  — Долго ты спал, — смеется бабушка на утро, когда мальчик выходит из комнаты с гнездом на голове и сломанным сердцем в груди.  — Это была моя последняя ночь в этом доме, — драматично шепчет он себе под нос, обиженно косясь на лакомые бутерброды на столе, а затем мудро решая, что нужно подкрепиться перед утомительной дорогой. Ведь придется столько идти, да еще и в одиночку, без папы и мамы… После долгих и рациональных рассуждений, Юнги решает переждать обед и выйти в дорогу уже вечером, когда в воздухе перестанет рябить от солнечных лучей. А вечером к ним в гости заглядывает бабушка Джису и, к смертельному ужасу Юнги, самый-глупый-мальчишка-на-свете-Хосок.  — Предатели, предатели… — шепотом горюет он, несясь по комнате, впохыхах собирая дорожную сумку и решая незамедлительно покинуть деревню… нет, сразу Корею! В Германию… нет, в Японию! Да, Япония ближе, решено!  — Привет, — звучит писклявый голос за спиной, а Юнги лишь сильнее начинает суетиться, уже без разбора кидая в сумку дюжину носков, карандаши для рисования, дедушкины часы, пару конфет… Одним словом, все самое-самое необходимое. И чуть ли не кошкой шипит, когда Хосок — наинаглейшее создание! — подходит совсем близко и принимается с любопытством осматривать пожитки Мин Юнги.  — Не мешай, — рявкает мальчик, лихорадочно ища чистый лист бумаги, чтобы большими буквами написать на нем «теперь Хосок ваш внук и сын, вы его любите больше».  — Ого, что это? — восклицает Хосок, ловко выуживая из сумки длинную палку. Юнги целых пять секунд драматично тянет себя за волосы, с сокрушением шепча «ну что за человек такой», а потом, вернув самообладание, хочет уже вырвать предмет самообороны из рук прилипалы, как вдруг Хосок восторженно спрашивает: — Ты сделаешь рогатку?  — Что? Нет, какая рогатка, это копье. «Он еще и тупой», цокая языком, мысленно заключает Юнги. А Хосок похоже совсем не замечает злого взгляда нового друга — «точно тупой» — и продолжает воодушевленно тараторить:  — Смотри, тут конец расходится. Если чуть-чуть надрезать, а потом вот здесь сделать щель для резины, а потом еще закрепить все изолентой, можно получить рогатку… Юнги замирает, смотря на мальчика с величайшим недовольством в глазах и в то же время невольно заражаясь его энтузиазмом. А что, если приглядеться, из другого конца действительно можно сделать рогатку… Да и двойное оружие никогда не бывает лишним… «Рогаткой будет удобно целиться в гнезда, чтобы достать яйца», благоразумно решает он, забирая из рук мальчишки палку и теперь уже более внимательно осматривая то, что стремительно начинает принимать очертания рогатки. Юнги жует губами, вертит палкой в руках и так и сяк, а потом, нацепив на лицо самое грозное выражение из всех возможных — чтобы не возомнил из себя что! — хмуро спрашивает у Хосока:  — Ты умеешь делать рогатки?

***

Побег необъяснимым образом откладывается на двадцать три дня. Как так получается — Юнги и сам не знает. Первые дни уходят на то, что они с Хосоком бегают по деревне и ищут подходящие для создания рогатки ветки — все же импровизионная копья оказывается недостаточно прочной. Поначалу Юнги зажимается, стыдливо обегая Хосока на два-три шага вперед, чтобы жители деревни не поняли, что они теперь — ужас, позор, предательство со стороны самого себя! — подружились. Он и вести бодрую беседу с Хосоком не горит желанием, все время грубо обрывая его на «Хосок, ты мешаешь думать, помолчи же», а потом раздосадованно кусает губы и предлагает новому другу шоколадки-конфетки-машинки-тетрадки — одним словом всё, чем можно культурно заменить неказистое «извини». Но Хосок никогда не обижается — ему лишь бы получить маленькой, ворчливой улыбки на чужом лице, как он тут же льнет к Юнги, тихо-тихо выражая свое простое, радостное «ты мой самый лучший друг». Юнги коробит от таких слов. «Надо дружить сто тысяч дней, чтобы назвать кого-то лучшим другом», мысленно ворчит он, отлепляя от себя мальчишку с солнечной улыбкой. Еще пару дней уходит на то, что Хосок скрупулезно проходится по всем трещинам на дереве кистью, поначалу обмакнутой лаком, а потом уже — краской, чтобы оставить причудливые узоры. На девятый день Юнги милостиво решает, что, так уж быть, не такой уж и тупой этот Хосок, да и весело с ним бывает иногда, но за идею сбежать из дома — все же из Кореи сбегать теперь не очень-то хочется — упрямо держится. А потом дедушка Хван замечает самодельные рогатки мальчишек, хвалит их за сообразительность и деланно-непринужденно тянет:  — Жаль только, вам солнечные часы не интересны, не то я бы показал, как соорудить свои собственные… У мира однозначно зреет каверзный план на одного Мин Юнги — побег вынужденно откладывается в долгий ящик. Юнги днями напролет пропадает на улице: каждое утро, толком не успев пережевать завтрак во рту, он смерчем выбегает из дома, важно и суетливо бубня на ходу «ба, деда, я спешу, правда, мы с Хосоком должны найти подходящие камушки для солнечных часов, а потом еще успеть купить шоколадного мороженого, не то к обеду все раскупают…»; все время, пока не стемнеет, бродит с Хосоком по деревне, постоянно находя какое-то новое развлечение на весь оставшийся день; возвращается с другом уже к ужину, оба грязные, усталые и смертельно голодные — часто обед бывает благополучно забыт в ходе очередной авантюры. Хосока обижают в деревне. Юнги узнает об этом на пятнадцатый день, когда они с Хосоком, лениво прогуливаясь по улочкам, натыкаются на ораву соседских мальчишек. Он поначалу никак не реагирует на незнакомцев — Юнги даже под дулом пистолета не признается, что с Хосоком одним дружить довольно-таки весело — а потом с удивлением обнаруживает, что друг, дернув его за руку, тянет обратно, на относительно многолюдную улочку.  — Эй, ты чего? — не понимает Юнги, а потом им в спину летит камушек, злое «кто разрешил чудищу вылезти из своей пещеры?» и еще пару камней, и он всё-всё-всё понимает, устремляясь за другом и не выпуская его трясущейся ладошки из своей. Уже у пруда Хосок растрескивается на беззвучный, жалобный плач. Юнги с испугом следит за тем, как часто и глубоко опускаются мышцы на его горбу, и заламывает пальцы, не зная, как успокоить друга.  — Они меня обижали, и я… я однажды не вытерпел и рассказал все бабуле. Она их поругала, но с тех пор они зовут меня ябедой и… и… кажется, еще больше ненавидят. Прости, Юнги, теперь они и тебя могут обидеть, прости… — бормочет Хосок сквозь хлюпкие всхлипы, а Юнги хочется набрать сто, а то и тысячу камушек, чтобы ринуться на мальчишек, хорошенько встряхнуть их, а потом… защищать Хосока. Ходить и грозно размахивать копьем, рогаткой и солнечными часами, обещая «весь дух выбить» — так дедушка угрожал их курице, когда та его цапнула за палец — если они не отстанут от Хосока.  — Ну и пусть. Я сам их обижу, — с хмурью в голосе бурчит Юнги, садится рядом с подрагивающим мальчиком и, не зная, куда деть бесполезные руки, принимается неловко выдирать редкие травинки. Он искоса смотрит на скривившееся от слез лицо и чувствует, как сердце с шумом — он точно слышал страшный треск! — сжимается: Юнги в Хосоке видит своего трехлетнего брата, которого хочется защитить от всего мира.  — Не надо, они взрослые, а еще сильно бьют… — сипит Хосок, потирая опухшие глаза и громко шмыгая носом.  — А палки нам зачем? А копья? А рогатки?! — в Юнги было просыпается маленький, зубастый монстр, вот только он позорно задыхается под цветочной волной:  — Нет, нет, нет, не надо бить их, лучше не обращай внимания. Юнги злится, возмущенно всплескивает руками и совсем не замечает, как начинает повторять бабушкины слова:  — Бессовестные, бесстыжие!.. А на двадцать третий день Юнги решает отказаться от идеи бежать из Кореи, из деревни и, в общем-то, из дома. Решение приходит быстро, даже как-то опрометчиво, учитывая, как долго Юнги раскачивался с приготовлениями к побегу. Оно приходит за затянувшуюся долю секунды, когда Хосок, после глупой идеи Юнги забраться на вершину дуба, зовет его звонким голосом и принимается взбудораженно пересказывать недавно прочитанную из энциклопедии информацию:  — А ты знал, что, чем выше мы поднимаемся, тем ниже атмосферное давление? Так что мы сейчас можем начать задыхаться — мы же столько поднялись, тут даже воздух холоднее!.. Вот тогда и приходит это молниеносное решение — когда Хосок смеется громко, а потом вдруг дергается, хватается худощавыми ручками за ветку под собой, хочет уже прошелестеть облегченное «я подумал, что сейчас упаду», как звучит надрывный треск дерева, за ним — тонкое «ой» и под конец — глухой удар маленького тела о землю.