Ангелу не место в грязи

Юнги просыпается задолго до того, как открывает глаза. Его будят глухие стуки собственного сердца; оно тяжелое и абсолютно несчастное. Парень ворочается с одного бока на другой, делает пару глубоких вздохов и пытается скрутиться в одну маленькую, жирную точку — всё, лишь бы вновь впасть в сон. Он не совсем помнит, что ему снилось, но помнит пряное чувство спокойствия, разлившееся по груди. В воспоминаниях мелькает заостренное лицо, покрывшееся румяным загаром, и журчит беззаботных смех; Юнги жмурится, пытаясь отогнать горячие слезы под веками. Уже неделю он спит по десять-двенадцать часов в день, не в состоянии вытащить тело из апатического состояния, и каждое утро просыпается в слезах и сожалениях. Огромный кусок чего-то важного, необходимого его душе лежит на той пыльной дороге, где мигал фонарь и мир обещал расколоться надвое. Юнги больше не ходит туда, боясь найти что-то мертвое, ссохшееся от всей той желчи, которой он накаркал на Хосока. Яд обжог тому лицо, руки, мысли, душу. Он проник под кожу и заразил кровь, пустив в нее черный страх. Хосок тактильный, чуткий, он чувствует все остро; Юнги знает, что его сердце располосовано от боли. Он знает, что Хосок больше в жизни не заговорит с ним. Он не подойдет к нему и не взглянет на него. Он будет жить свою жизнь со сломанным доверием, думая, что по всему миру странствуют такие монстры, как Мин Юнги. Он это знает, потому что вчера пересекся с Хосоком, когда ходил на местный рынок. Юнги как раз рассматривал зеленый лук, вяло переругиваясь с продавщицей насчет свежести (это бабушка наставила его), как краем глаза заметил белую макушку. Зелень сочно хрустнула в руке — продавщица победоносно воскликнула — когда парень напряженно выпрямился. Еще пару долгих, тягостных секунд ушло на то, чтобы оторвать взгляд от побелевших пальцев и посмотреть в сторону, где гулял объект его глубоких чувств и сожалений. Хосок, встревоженный и несчастный, был там, на противоположной стороне рынка. Он тихо смотрел в ответ, и Юнги чувствовал унылый взгляд у себя на руках, щеках и, наконец, волосах, что вконец его смутило: они же как два местных дурачка, которые всегда всё делают вместе — даже волосы перекрасили в один цвет — а сейчас разобиделись насмерть. Руки Хосока были заняты продуктами, а голова, видимо, тревогами. Ладонь привычно дернулась, чтобы помахать, и парень, осекшись, прижал ее к груди. Юнги же пришлось сильно закусить губу и впериться разгневанным взглядом в лук, которым он таки помахал. Он ощутил горячий поток стыда, не в состоянии даже поднять голову. А когда набрался смелости, Хосока уже не было. Теперь Юнги вспоминает, что ему снилось: он видел Хосока на том несчастном рынке. Вот только на этот раз Хосок не выглядел потерянным и не трусился поздороваться с ним. Во сне Хосок подтрунивал над другом, называл его идиотом за ребячество и хиленько бил по плечу «в отместку». Во сне они помирились самым детским образом, не став зацикливаться на всяких глупостях: попросту обнялись, а потом начали думать, куда бы пойти пообедать. Потому Юнги просыпается как не в себе: тепло объятий кажется настоящим, и плечи все еще помнят мягкость чужих рук. — О господи, — вырывается тихое и хриплое из-под подушки. Юнги не может поверить, что это теперь является его реальностью. Горечь им же поломанной дружбы душит его. Он до вечера лежит так, временами поднимаясь, чтобы покушать и сходить в туалет, и, положа руку на сердце, попросту пытается абстрагироваться от жизни, прежде чем бабушка заходит в комнату и тормошит его: — Юнги-я, ты говорил с Хосоком сегодня? Непроизвольный стон застревает в сжавшемся горле: бабушка не знает, что они поссорились. — Нет. А что? — парень принимает сидячее положение и сконфуженно прячется за одеялом, когда от тела поднимается грязный запашок: он не ходил в душ уже три дня. Но стоит ему посмотреть на бабушку, как ребер касается холодный страх: лицо женщины побледнело от озабоченности. — Джису говорит, что уже несколько часов не может найти Хосока. Телефон не берет, но он и уходить далеко не собирался. В аптеку только должен был зайти. Депрессия депрессией, но Юнги вскакивает как ошпаренный, внезапно забывая про все свои несчастья. Одна только мысль о том, что с Хосоком произошло что-то плохое, смело перекрывает все душевные терзания, превращает их в чепуху. — Я найду его, — звучит страшно пафосно и по-геройски, но цель у Юнги точная. Хосок находится спустя сорок минут. Он валяется у ветхого дерева на пустынном поле, его скула алеет от свежей ссадины, а вокруг него дружно стоит компания парней. Юнги добрую минуту смотрит на ораву Ханчоля, что гогочут и грязно ругаются, не позволяя Хосоку встать, и только потом набирается смелости посмотреть на друга. «Иисусе, я их всех сегодня убью», мелькает исключительная, честная мысль в голове Юнги. Он за нее хватается всем нутром, и думает лишь о том, что потом будет вымаливать прощение у Хосока. Нечего обижаться и собачиться из-за своей гордости — ничего из этого не стоит того, чтобы взгляд друга был окаймлен болью. — Эй, говнюки, вам совсем мозги вышибло? — гремит он, выхватывая палку с земли. Парни оборачиваются на него, и их лица озаряет радуга счастья и радости: новая игрушка сама притопала к ним. Он видит, как меняется лицо друга по мере того, как он надвигается на парней: то вытягивается и бледнеет до тех пор, пока не принимает мультяшные очертания. Воспаленное сознание Юнги, так изголодавшееся по присутствию друга, такая реакция смешит и, ей Богу, даже воодушевляет: он потом с такой лихвой будет рассказывать об этом Хосоку. «Как будто призрака увидел!», смеется воображаемый Юнги, счастливо похлопывая воображаемого Хосока по воображаемым плечам. В голове у себя Юнги грозный и, честное слово, крутой как бесстрашный мачо. Это, должно быть, довольно низко — думать о таких вещах в момент, когда твой друг в беде, но Юнги совершенно ничего не может поделать с предвкушением ликования: у него в голове все просто зашибись, ведь они так скоро помирятся… …и уже через пять минут Юнги, весь обваленный пылью, падает на землю. Его руки и лицо красные от побоев — возможно, даже краснее чем у Хосока — и внутренности буквально корежит от гнева, когда его вновь поднимают на ватные ноги и принимаются методично бить по ребрам. Удары отдают громогласными вспышками в голове. Юнги поначалу рычит от безысходности, а потом крепко кусает губы: легкие горят от боли, и из горла лезет собачий скулеж. Ему кажется, что он вот-вот взорвется от злости, как всё тут же затихает — Хосок, которого до этого держали, вырывается из рук парней. — Да блять, — рычит один из них, хватает принесенную Юнги палку и замахивается на Хосока. Толстая палка свистит в воздухе, обещает оставить горячий, жирный след на горбатой спине и… Ломается вдребезги. Щепки летят во все стороны, царапают ладони и поднимают маленькое облако пыли. Хосок дышит и выглядит как озверевшее существо. Он оборачивается на парней, его белая шевелюра закрывает глаза, отчего лицо, лишенное главных признаков жизни, наводит ужас. — Вы отпустите его? — в его охрипшем голосе звучит вежливый интерес. — Когда разобью твой панцирь, — брезжит Ханчоль слюней и хочет броситься на парня, как Хосок делает это первым. Хосок худощавый; у него долговязая фигура и чувствительная, тонкая кожа, что всю зиму покрывается ранками от холода. Он быстро устает, синяки на его теле сходят по несколько недель, и временами от ломоты в спине он не может даже встать. Хосок нежный, он создан для лучезарного смеха и милого рисования. Драться — не его стезя абсолютно. Хосок одним ударом сносит Ханчоля на землю. Тот путается в ногах и падает лицом в сорную траву. Хочет встать, но не успевает: Хосок вцепляется в его волосы и колошматит об рыхлую землю. Тот вопит, и в перерывах между ударами Юнги может видеть, как по лицу того размазываются кровь и грязь. Парни бросаются остановить его. Они оттаскивают Хосока и пытаются скрутить его. Руки Хосока щуплые, не привыкшие к тяжелому труду. Они изящные и аккуратные — под глазами парней быстро появляются кровоподтеки от кулаков Хосока. Кто-то успевает убежать, а кто-то падает навзничь и пытается защитить ребра от тумаков. Юнги чухается только тогда, когда кто-то выплевывает коренной зуб. До его слуха вдруг доходят надрывные стоны боли, и он хватается за плечи Хосока. Тело того каменное-каменное, мышцы ходят ходуном — Юнги едва успевает увернуться от полетевшего в него кулака, прежде чем Хосок понимает, что это Юнги. — Хосок, уходим, — сипит парень, сталкиваясь с буйным взглядом больших, безэмоциональных глаз. — Пожалуйста, пойдем. И взгляд смягчается. Мельтешит еще пару секунд между чумой и логикой, прежде чем парень рассеянно кивает и переводит дыхание. Домой они бегают очумелым, радостным вихрем. Их животы сводят от смеха (и новых болячек), Хосок не может поверить в реальность происходящего, а Юнги — восхищаться Хосоком. — Ты их разнес как Халк! Просто размазал! Они после этого даже в твою сторону посмотреть не осмелятся! Никакой обиды, никаких недоразумений — их разговор журчит и журчит, словно и не было той недели молчания. — Как вообще началась драка? Что они опять сказали? — Юнги просто физически не может заткнуться: все время, которое они не общались, теперь ему кажется отголоском какого-то лихорадочного сна. — Да ничего такого, — Хосок смущенно пожимает плечами: — Ханчоль спросил, куда я иду, а я взял и наорал на него, что не его дело. — Он осекается и бормочет сквозь хихиканье: — И еще я добавил, что у него морда как у свиньи. Даже и не знаю, зачем такое сказал: я ж люблю поросят. Юнги плачет от смеха, Хосок обнимает его за плечи, и жизнь, кажется, не может быть прекраснее. Они приходят в дом Юнги, чтобы обработать раны и привести Хосока в убожеский вид — они знают, что тетя Джису схватит удар, если увидит внука в таком состоянии. Парень только звонит бабушке, просит ее не беспокоиться и вскоре возвращается в комнату друга. В мягком освещении комнаты Хосок больше не кажется тем самым бугаем, от которого Ханчоль шарахался часом ранее. Он выглядит изможденным, и Юнги следует простым человеческим порывам, когда тихо спрашивает: — Тебе сильно больно? Хосок кряхтит, пока усаживается напротив парня, и спокойно улыбается: — Вообще нет. Юнги цокает языком, но подавить улыбку не может: Хосок как всегда. Всегда смешливый, наивный, добрый Хосок. Нельзя больше тянуть с извинениями. — Хосок-а, ты простишь меня? — получается естественно, без тени смущения. Юнги, если честно, так сильно устал накручивать себя от каждой мысли. Они у него в голове всегда говорят слишком смело, слишком откровенно, чтобы быть озвученными. Но сегодня они громкие достаточно, чтобы прорваться через страх и сомнения: — Я ведь ничего из того, что говорил, не имел ввиду. Это все было несерьезно, Хосок, я только причину искал, чтобы выпустить злость. — На что? — большие глаза Хосока светятся в полутьме, горят теплым светом прикроватной лампы. Солнечное сплетение Юнги пронзает от острой спазмы: как он смел причинить ему боль? Он ведь один единственный на всем белом свете, второго Хосока не существует. Что еще можно делать в этой жизни, как не любить его? И Юнги понимает, что готов ходить со сломанным сердцем, только чтобы сердце Хосока было в порядке. Все эти брюзжания о несправедливости, о похороненных чувствах — какое же это мальчишество. Он не может позволить Хосоку думать, будто он заслуживает такого отношения. — Что это Миен была с тобой, а не я, — так просто выскребывает он из себя признание, затаенное в самой глубине души. — Меня убивала мысль о том, что я, сколько не старайся, никогда не смогу стать тебе чем-то большим, чем хорошим другом. Но я очень этого хотел. У меня, кажется, даже не было выбора обдумать свои чувства: полюбить тебя было так легко, Хосок, почти естественно. Я думаю, будь ты на моем месте, ты бы меня понял. Он замолкает, переводит дыхание и с удивлением обнаруживает, что добавить ему больше нечего. Лето журчит за окном, обещает мальчикам безмятежный вечер, и впервые за много лет Юнги не коробит от волнения и ужаса — он чувствует то ласковое лето прямо у себя на душе. — Извини, — шепчет он, когда взгляд начинает по-маленькому расплываться от теплой, мирной тишины в комнате. Слеза набухает, срывается с ресниц, катится по щеке и так и не доходит до линии рта. Ее размазывает по чужой щеке, когда Хосок наклоняется всем телом и прижимается своими губами к юнгиевым. Юнги поначалу чувствует привкус соли и крови, а потом — филигранное касание тонких пальцев у себя на щеках. Долго-долго мозг тарахтит и мучается, и Хосоку приходится припасть к пересохшим губам вновь и вновь, прежде чем по венам Юнги начинает бурлеть кровь и он наконец отвечает на поцелуй.