Ангелу не место в грязи

Юнги пытается сохранять спокойствие, холодный рассудок и всякое такое, чтобы не слететь с катушек, но все на свете действует ему на нервы (машина подпрыгивает из-за дорожных неровностей, его башка бьется об окно, и Мин Юнги по-маленькому теряет адекватность). Парни рядом весело болтают, а он жмурится и искусственно сопит (в его-то немаленькие 17 лет!), прикидываясь спящим. Ему бы надеть наушники — или выпрыгнуть из машины, как вариант — только бы не слышать разговора, но приходится придерживаться первоначального плана. — Так, ты ее поцеловал, она поцеловала тебя обратно, теперь остановись здесь! Это был долгий поцелуй или короткий, типа чмок-чмок? Ни в одном из измерений Юнги не станет понятно, почему Чонгук допытывается до деталей, а потом бичует Хосока, если что-то не сходится с его высокими стандартами первых поцелуев («Сколько секунд она подержала твои руки до того, как вы поцеловались? Пятнадцать? Маловато, но сойдет»). — Господи, не знаю. Средний. Орущий шепот Чонгука действует на нервы, а от тихого голоса Хосока и того хуже: в груди больно стреляет. Юнги особенно сильно жмурится, когда отвечает последний: при всем своем желании быть хорошим другом, ему противно слышать улыбки за чужим голосом. Они доезжают, Юнги наспех «будят» (он даже ворчит для провдободности), такси выталкивает их в душную, влажную ночь, и сердце Юнги, булькнув, ухает прямо в ноги. Он не может смотреть на Хосока, в то время как Хосок смотрит ему в самые глаза. «Он знает, что я не спал». — Уже лучше? — спрашивает тот, и Юнги быстро угукает, думая, что в ближайщий год лучше уж вряд ли станет. Хосок пусто кивает, но не отводит взгляда, смятенного и капельку огорченного. Юнги и спорить не может — грустный укор в глазах друга ему понятен и в то же время абсолютно чужд. Ему ведь тоже обидно, пусть и по-детской причине, глупой и эгоистичной. Но его сердце ранено, и ему больно до самых ребер. — По домам, — толкает друзей Чонгук, который запьянел по большей части от радости за Хосока (хотя соджу тоже сыграло роль) и мало что замечал вокруг. Юнги кивает, делает пару шагов, следуя за Чонгуком, затем скрипит зубами и оборачивается: Хосок не сдвинулся с места. Хилый свет от фонарей падает на его светлую голову, отчего волосы кажутся пушистыми. Взгляд бродит где-то по тротуару. — Хосок, пойдем, — Юнги не знает, что сказать. Обычно спасительная ложь, которой он с такой легкостью разбрасывался раньше, теперь отказывается служить. Гадкая боль в горле мешает, душит все попытки состряпать деланное «все в порядке». Он пусто повторяет: — Пойдем по домам. Лампочка мигает, а Хосок больше не смотрит на Юнги. Он пожимает плечами, будто бы ему все равно, прячет руки в карманах, а когда проходит мимо, ощутимо задевает плечо друга. Юнги вытягивается в струнку, от напряжения дыша через раз. Плечу не больно, а вот душа готова голосить от новых ран. Он больше не приедет на каникулы. Перекрасит волосы обратно в черный, будет резво общаться со всеми девушками в школе и в жизни не побеспокоится ни о каких глупостях (вроде таких как скачки сердцебиения и бабочки в животе). — Как ребенок ведешь себя, — непрошенный комментарий лезет сквозь стиснутые зубы и вонзается в чужой затылок. Хосок молниеносно оборачивается, а Чонгук от удивления перестает икать. — И это ты мне говоришь? После того как весь вечер проходил с кислой миной? После того как игнорировал меня? — Хосок говорит быстро, не стыдясь обиды в голосе. Он даже и не пытается скрыть, как неприятно было столкнуться с безразличием со стороны лучшего друга. Юнги же это только больше кипятит: как ему осточертела эта несправедливость! Почему он вынужден скрывать чистые чувства, позволяя ранить свою душу из раза в раз, только бы не показаться в неправильном свете? Почему Хосоку можно выражать свою печаль, а ему должно быть больно? — Проходил и проходил, тебе какое дело? — рычит он, надвигаясь на Хосока, готовый стереть все лучезарные моменты их дружбы. Плевать, пусть причина его злости иррациональная, сердцу от этого не легче. — А то, что я думал мы друзья. Которые радуются друг за друга, — не отстает Хосок, отмахиваясь от блеющего что-то Чонгука сзади. Они вдруг оказываются очень близко, и разгоряченному сознанию Юнги кажется, что Хосок вот-вот толкнет его. — Чему мне там радоваться?! — взрывается Юнги, переходя на крик. — Что с тобой девочка заговорила? Что она поцеловала тебя? Губы Хосока искривляются, глаза горят от тупого отчаяния. Он хочет, чтобы Юнги заткнулся. — А что, ты недоволен? Почему у тебя такая идиотская реакция? — шипит он простой, незамысловатый вопрос, и Юнги бросает в холодный пот. Это оказывается высшим звеном конструкции, что приводит сознание Мин Юнги в сбой: он становится безмозглым, точно речная рыбка. Мысли в хаосе, башка набекрень — уже ночью он будет ломать голову над причинами, почему он сказал то, что сказал. Но пока Юнги марионетка в руках удушающего страха, пока его пожирает паника того, что его раскусили, что Хосок понял, что тому гадко, мерзко… — Потому что я думаю, что она издевалась над тобой. Спор проиграла, или что-то вроде того. Слова шмякаются об пораженное лицо Хосока, и так и каменеют в застывшем, густом воздухе. Понимание приходит мгновенно: шершни крутятся и пыхтят, мысли приходят в строй, а сознание погружается в могильный ужас. Хосок отшатывается назад, и его губы немедленно опускаются вниз. Юнги обуревает страх: то является жалкой попыткой, к которой Хосок не раз прибегал, когда парни с деревни притесняли его, а он противился показать хоть каплю уязвимости. Так он защищался от людей, которые мучали его всю жизнь. Юнги не может поверить, что довел все до той степени, где он оказался в числе тех мерзких душ. Кошмар Юнги приобретает голос — Хосок звучит разбито и бесцветно от разочарования: — Ты ничем не лучше их. Имена не звучат, но Юнги и так знает, о ком речь. Луна безмятежно наблюдает за тремя парнями. Один боится сдвинуться с места, ведь мир сейчас лопнет и небеса рухнут на его пустую, дурную голову. Другие уходят, почти убегают. Юнги только и видит, как белые волосы сверкают под меняющимися фонарями. Он не видит чужого перекошенного лица, точно так же как и не видит, как Хосок, дыша как раненый зверь, врывается в свою комнату, залезает в дебри шкафа и достает потертый альбом. Он не слышит, как громко трескается бумага, когда Хосок вырывает страницу за страницей. Он даже не подозревает о том, что Хосок жмурится, только бы не видеть чужого лица, улыбающегося ему с измятых страниц. И Юнги бы дорого отдал, только чтобы знать, как Хосок мечтает точно так же выскрести из груди все то безобразие, в которое превратилось его покорёженное сердце.