Со сгнившею сердцевиной

Лютику снилось, что он проглотил пригоршню битого стекла, а когда он проснулся, то немедленно понял, что подсознание не так уж и далеко ушло от истины: несколько сырых дней и пара холодных ночей на большаке — у любого заболит горло. Всё с ним было в порядке. В порядке. Откашлявшись, Лютик прополоскал горло настоем из мёда и гвоздики — приготовленный Геральтом горячий отвар немного унял саднящую боль. Как не вовремя. Не было у него сейчас времени болеть. — Что-то ты притих. — Тебе не кажется, что мой голос звучит иначе? — спросил Лютик и снова закашлялся в безуспешной попытке прочистить горло. — Ох. Он стал глубже, правда же? Гортанней. Может быть, всё не так уж и плохо, — он сделал глубокий вдох: — Знавал я однажды девицу … — Может, лучше побережёшь голос? Лютик широко улыбнулся. — Э, нет, эта песенка придётся тебе по вкусу. Знавал я однажды девицу: пять херов, — клялась, — уместится. А вытащив раз стеклянный свой глаз, смогла б и с шестым умудриться! Лютик расхохотался над выражением лица Геральта и снова закашлялся. — Не прикидывайся ханжой. Я слишком давно тебя знаю. И вижу, что тебе понравилось. — Если не будешь беречь голос, он таким и останется. — Неправда. А если правда, то мы составим отличный дуэт, — Лютик откашлялся и хлебнул травяного настоя. — Не бойся. Уже скоро мой голос зазвучит по-прежнему. Не зазвучал. А боль в горле спустилась в грудь. Чем глубже они забирали на юг, тем тоньше становились деревья и причудливее кривились их стволы. Лужицы стоячей воды на земле напоминали заплаты. Послеполуденный воздух был напитан влагой. Душный, сырой туман липнул к коже. Резкий запах разложения бил в нос, заглушая остальные запахи. Привыкнуть к этой вони было невозможно: Лютику казалось, что от рвотных позывов его отделяет один глубокий вдох. — …поэтому я и говорю, что когда у тебя есть выбор между… ох, какого хера! — он отпрянул на другую сторону тропы и едва не запнулся о собственные ноги. Любой бы шарахнулся, лишь бы оказаться подальше от свисающих с веток ушей. Впрочем, манёвр не помог — на другой стороне они тоже висели. — Геральт? Уши. Человеческие уши. Нечеловеческие уши тоже смотрелись бы отвратительно, но, возможно, не вызвали бы такого ужаса. Кто-то нанизал человеческие уши на верёвочки и развесил на ветках. Геральт осмотрел их и тихо произнёс: — И у деревьев есть уши. — Ха, — выдохнул Лютик. — Ха-ха. Нет, — то ли шутка вышла неудачной, то ли зрелище было слишком омерзительным. — Они зачарованы, — добавил Геральт. — И тот, кто их здесь развесил, подслушивает. Стало быть, он и не думал шутить. Это, если честно, было даже хуже. — Ведьма? Ушная ведьма? Такие бывают? — Держись рядом. И молчи. Помолчать-то он сможет. — Нас правда кто-то слышит? Кто нас слышит? С другой стороны, молчание не всегда золото — особенно, когда у тебя столько вопросов. — Мы скоро будем в Штейгерах. Лютик притиснулся вплотную — так близко, что Геральт придержал его за плечо и решительно отодвинул на расстояние вытянутой руки. — Утопцы, — пояснил он. — Если они нападут, мне будет нужно место для манёвра. Молчать означало слушать: из скрытого туманной пеленой леса доносились плеск воды, жирное хлюпанье, скрип и треск. Блядь. — Геральт, — прошептал Лютик. — Нет. Ладно. Они медленно продвигались вперёд, но меча из ножен Геральт не доставал — и это, несомненно, радовало. — Что там такое? — Лютик махнул рукой на странное святилище сбоку от тропы. У основания выстроились в ряд пеньки оплавленных свечей, рядом лежали подношения — обёрнутые бумагой пироги, овощи и миска… это что, потроха? Но сильнее всего его поразила резная статуя: омерзительная старуха с раскрытым, как у призрака, ртом и свисающей до колен грудью. — Что это? — Воплощение. — Если только ночных кошмаров. — Местные называют их Хозяйками леса. Нервная, холодная дрожь пошла по спине, и Лютик обернулся, словно ожидая, что одна из Хозяек притаилась в тени и тумане. — У этих дамочек нездоровое влечение к ушам? Мне всегда больше нравились божества, которые довольствуются подношениями из монет и фальшивых молитв, а не частей тела. — Хозяйки леса не божества, — заявил Геральт твёрдо. — Пусть так, — легко согласился Лютик. — Чудовища остаются чудовищами; поклонение им не меняет их сути. Пустые глазницы статуи притягивали взгляд. Казалось, что в их зияющей черноте скрывается нечто большее, чем обычное мастерство резчика по дереву. Бездонный колодец, бесконечное падение. Шепоток ветра, точно чей-то вздох, пощекотал ухо. От вязкого, сгустившегося воздуха сдавило в носу и груди. По лбу заструился пот, заливая глаза и стекая на шею. Пропитанная влагой одежда обвисла холодным мешком. — В воздухе чувствуется какая-то порченая сила, — произнёс Геральт. — Нам нужно вернуться. Пройдём длинной дорогой, обойдём топи стороной. Голос Геральта вывел Лютика из тяжёлого оцепенения, в котором его удерживал взгляд пустых, бездонных глазниц. Он отвернулся. Чёрт, эта статуя его пугала. Геральт потянул Плотву за уздечку. — Мы вернёмся назад. Трактирщик в Сворках, кажется, оценил твои таланты. — О да, трактирщик оценил их по достоинству… а вот его жёнушка была от этого не в восторге, — Лютик засмеялся. Синяк на заду от её метлы до сих пор не прошёл. — Геральт, возвращаться к публике, уже успевшей тобой насладиться, дурная затея. — Если бы ты, даря своей публике наслаждение, усердствовал чуть-чуть скромнее, мне бы не пришлось так часто прикрывать тебе спину. — Справедливо, — Лютик усмехнулся и подмигнул. — Но у меня же такая красивая спина. Тебе будет её не хватать, — ответного смешка, на который он рассчитывал, не последовало — ведьмак не мигая смотрел на статую. — Ты же не боишься какой-то старой карги? Геральт? — Нет. — Ну, может, хоть песня из этого неплохая получится? Как, ты сказал, называется следующая деревушка? — Штейгеры. — А если мы пойдём в обход по дальней дороге, путь займёт по меньшей мере неделю? — Это если мы поторопимся. — Тогда решено — держим путь в Штейгеры, — Лютик знал, что в этом споре выйдет победителем. Он не хотел, чтобы из-за него Геральт упустил возможность собрать свои особенные цветочки — те, что можно найти только в определённом месте и только в первое новолуние середины лета, или как там он объяснял. Без него Геральт мог бы двигаться быстрее. Пора уже было признать: Лютику давно не двадцать, и, как у любого человека, годы начали на нём сказываться. Он больше не просыпался свежим и готовым снова отправиться в дорогу после весёлой ночной пирушки. А десять часов пути быстрым шагом означали, что утром он поднимется разбитым, с мучительно ноющим телом. Чтобы избежать ещё недели тяжкой дороги, он был согласен и на короткий путь через жуткие топи, и на вонь тухлых яиц и серы. Над тропой расползались нити тумана. Лютик, боясь отстать, шёл споро и смотрел, как сплетаются тонкие серые пряди. На сколько лет его хватит? Он давно уже не становился самым молодым победителем на состязаниях бардов, успев превратиться в опытного исполнителя. Чёрт возьми, да он почти всю минувшую зиму провёл в Оксенфурте в качестве приглашённого лектора — учил юных студентов, как странствующим бардам обезопасить себя в путешествиях. Найдите попутчика, — объяснял он им. — Прибейтесь к каравану. Безопасность в количестве. Всё самое плохое в его жизни случалось, когда он путешествовал один. Причина, по которой он много лет назад увязался за Геральтом, заключалась не только в поиске вдохновения. Когда они были вместе, Лютик никогда не оставался голодным, даже выступив перед самой равнодушной толпой. И ни разу ему не пришлось соблазнять дружелюбно настроенную вдовушку, чтобы переночевать в её постели, когда на комнату в таверне не хватало денег. Но самое главное — с Геральтом ему не было одиноко. Туман сгустился, задвигался вокруг него, заструился, оплетая, под ногами. Лютик сглотнул, чувствуя в горле неприятную тяжесть. Рано или поздно Геральт поймёт, что Лютику за ним больше не поспеть — это было неизбежно, и Лютик не знал, как ему тогда поступить. Да, время от времени он путешествовал один, но при этом всегда знал — их с Геральтом пути рано или поздно пересекутся снова. От земли поднимались тяжёлые испарения, скользили по коже, словно сотня влажных пальцев. Неужели он так заплутал в своих мыслях, что не заметил, как плотно окутал его туман? — Геральт? — прошептал Лютик. Туман сомкнулся стеной, и Лютик потянулся к седлу Плотвы — ухватиться хоть за что-то. Когда эта пелена успела завесить всё вокруг? Чья-то рука сжала запястье. Лютик ахнул, задёргался, пытаясь вырваться, но держали крепко. Ладонь Геральта была прохладной и сильной. С неестественной быстротой мутная дымка развеялась. — Блядь. Блядь. — Что это за туман такой? — Стой рядом, — Геральт, напряжённый и чуткий, готовился то ли нападать, то ли защищаться. Мысли немного прояснились, но Лютик всё равно опустился на колени, вцепился в Геральта обеими руками и сжал его пальцы изо всех сил, боясь, что если отпустит, то снова потеряется. Геральт поднял его, потянул вперёд: — Я с тобой. Но туман вернулся так же быстро, как и исчез, несмотря на то, что Геральт был рядом. Волглое марево обвилось вокруг Лютика — настойчиво, удушающе, и каждая слабость вскрылась, каждое несовершенство всплыло со дна души, оставляя его беззащитным и как будто освежёванным. Из пор, словно пот или кровь, сочилась беспомощность. Лютик захлёбывался ею, давился собственной слабостью. — Лютик, — голос Геральта проник в его разум. — Спи. Слово. Приказ обволакивал, умиротворял и успокаивал, сметая прочь мысли, пока не осталось ни одной.