Со сгнившею сердцевиной

Крыша над ним была худой и ветхой. Солнце садилось, последние тусклые лучи его проникали в маленькое оконце; на подоконнике горела одинокая свеча, едва выхватывая из полумрака очертания предметов. Было холодно. Лютика пробила знобкая дрожь, но тёплая рука, подхватив под шею, приподняла ему голову. Горячее питьё утолило жажду, которую он сначала даже не заметил. — Лютик? — раздался сбоку голос Геральта. Да, — хотел он ответить. — Я тебя слышу. Я знаю, что ты со мной. Но сил хватило лишь на глухой стон. Мозолистая, хорошо знакомая ладонь накрыла его руку. — Не спеши, — предупредил Геральт, помогая ему сесть. Голова закружилась, и Лютик задышал часто и неглубоко, чтобы справиться со слабостью. Когда ему немного полегчало, он снова отхлебнул из кружки и прохрипел: — Штейгеры? — Нет, слишком далеко. Я нашёл охотничью сторожку. Дыхание вырывалось из лёгких судорожными вздохами. Лютик тяжело закашлялся и согнулся пополам от боли в груди. Каждый вдох продирал горло, словно он пытался прополоскать его мелкой галькой. Рёбра болели, и он замёрз до костей. Не спасало даже тяжёлое одеяло, которое Геральт накинул ему на плечи. Он помнил туман и как пытался дышать. И голос Геральта, ворвавшийся в мысли. — Ты что, применил ко мне аксий? По крайней мере, Геральту хватило совести устыдиться. — Ты был под властью тумана, Лютик, я должен был тебя освободить. Не извинение, конечно, но сойдёт. В прошлом Геральт уже применял к нему аксий, и каждое из этих воспоминаний Лютик был бы рад стереть из своей памяти. Но все случаи, кроме одного, он считал оправданными и давно простил Геральту его подчиняющую разум магию, да и сейчас это было не сложно: от одной лишь мысли о тумане внутри расползался противный липкий страх. — Ты болен, — мрачно заявил Геральт. Тон голоса, которым он это произнёс, всегда был Лютику ненавистен: Геральт приберегал его для только что овдовевших женщин, для тех, кто потерял своих близких — когда взятый заказ закончился трупом, а не спасением. Геральт быстро провёл пальцем по его шее, осмотрел запястья и предплечья, но Лютик оттолкнул его руки: — Это не южная лихорадка. Очередная вспышка поразила северные королевства зимой, и одним из признаков болезни была сыпь на шее и запястьях. На его коже не было на неё и намёка. Впрочем, и не могло быть: дважды лихорадку не подхватишь. — Обычная простуда. Я в порядке. — Ты не в порядке. Лютик, спасаясь от холода, плотнее закутался в одеяло. — И что? Дай мне один день, — он снова зашёлся кашлем, прижал ладонь к груди, боясь, как бы лёгкие не превратились в кровавую кашу. — Ох. Или два. Геральт нахмурился, словно унюхал что-то неприятное. От него, что ли, пахло? Лютик вытянул шею и быстро потянул носом — не хуже, чем в любой другой день, проведённый в пути и без бадьи с водой. — Тебе нужен лекарь, — заключил Геральт. Забавно было слышать такие слова от того, кто вспоротое брюхо считал царапиной. — Я не потрачу ни гроша на старого шарлатана, который раскинет кости и скажет, что мне следует полоскать горло мёдом и гвоздикой, — Лютик рассмеялся, но в горле снова запершило, и он закашлялся. — Я уже переболел лихорадкой. Через пару дней буду здоров. — Ты болел минувшей зимой? — Один из профессоров вернулся из Боклера и привёз лихорадку с собой. Половина Оксенфурта болела. Из-за эпидемии они лишились четверти преподавательского состава. Лютик потерял многих друзей и наставников. Но он не был стар — здоровье вернулось, да и город постепенно восстанавливался, жизнь продолжалась, просто для могильщиков выдался доходный год. — Топи не любят чужаков. Снова навалилась усталость, веки отяжелели. Лютик кашлянул в сгиб локтя. Чем он займётся, если не сможет больше путешествовать? Было, конечно, бессрочное приглашение от графини де Стэль — занять при её детях место учителя литературы и истории. Было и предложение из Оксенфурта — и место временного преподавателя. Но стоило лишь задуматься над любым из вариантов, как в желудке сразу появлялся тяжёлый, неприятный комок. — Скажи мне, что эти уши на деревьях — всего лишь местная диковинка, и их развесил не безумец, охотящийся на усталых путников. — Их развесил не безумец. — А знаешь, звучит всё равно неутешительно. Могу я хотя бы надеяться, что мои уши останутся нетронутыми? — Это местный обычай. Дань Хозяйкам леса. — Дань, ну разумеется, — говорить было больно. Лютик откашлялся, сделал глоток из кружки, надеясь, что это поможет и горло перестанет саднить. — Как будто нельзя выбрать для поклонения что-то приятное глазу. — Этим легендам больше веков, чем ты можешь себе представить. — Если в них не рассказывается о трубадурах, принесённых в жертву болотным чудищам, мне и неинтересно представлять. Пожалуй, я останусь в этой деревушке. Отдохну. Наберусь сил. Соблазню трактирщицу и её мужа. Не переживай. Я буду осторожен. Отправляйся в свою рощу — собери цветы, я найду тебя после. — Я думал, ты и сам хотел увидеть Рощу Олены? Хотел. Мечтал даже. Оды, посвящённые прекрасным цветочным полям, Лютик слышал ещё студентом: зелёные волны, перекатывающиеся под напитанным солнцем ветром, мерцающие над влажной травой радуги. Роща Олены была местом, полным тайн и легенд. О нимфе, охотнике и их обречённой любви. Но Лютик знал, когда лучше отступить. Им придётся спешить, а на это нужны силы. Он надеялся, что справится, но сейчас это казалось маловероятным. — Расскажешь, когда вернёшься. В подробностях — мне нужна каждая деталь. — Хозяйки леса опасны. — Как и все чудовища, не так ли? Я знавал женщину, которая клялась, что с ней живёт дух, оберегающий её дом. Она оставляла ему на ночь свежее молоко, постоянно разговаривала с ним и пела. Верила, что пока она будет его ублажать, удача от неё не отвернётся. А потом как-то вечером случайно оставила прокисшее молоко вместо свежего — так наутро её нашли с выцарапанными глазами и маргаритками, сунутыми в горло, как в вазу. Всё может быть опасным. Геральт смерил его скептическим взглядом. С застывшей на лице улыбкой Лютик продолжил: — Но кто я такой, чтобы злословить или осуждать других за то, как они проявляют свою веру? Я вот твёрдо убеждён, что со мной не случится ничего дурного, пока на свете остаётся хоть одна баллада, достойная моего пера, и будь уверен — меня ждёт не один том. — Лютик, это не… — Я рассказывал тебе об эльфе, которого встретил в Новиграде? Он шьёт самые красивые курточки и, кстати, по отличной цене. Так вот, он всегда мечтал быть допплером… — У этой истории есть смысл? — Не думаю, — Лютик рассмеялся, но смех быстро перешёл в кашель, и ему пришлось с минуту отдышаться, прежде чем продолжить. Его новиградские любовные приключения Геральта не отвлекли, но было одно безотказное средство — графиня де Стэль, так называемая муза и любовь всей его жизни, как он сам неоднократно провозглашал. Одного упоминания о ней хватало, чтобы вывести Геральта из себя. — Графиня де Стэль собирает пуговицы с одежды своих любовников. У неё их уже целая банка. Разумеется, пуговицы и уши это не одно и то же, но как-то раз, когда на моей курточке не осталось ни одной, я даже ввёл новую моду… — Зачем ты всякий раз так делаешь? — спросил ведьмак. — Что делаю? — Лютик ухмыльнулся. Всего-то и потребовалось — произнести имя графини. — Ты и вправду хочешь остаться в Штейгерах? Нет, конечно, он не хотел. Но в сложившихся обстоятельствах как иначе ему справиться с болезнью, не задержав при этом Геральта? Лютику хотелось не спорить, а всего лишь добиться своего. — Как только мой голос восстановится, я употчую жителей Штейгеров прекрасными песнями, наполню их вечера волшебным искусством музыки, а свой кошель — их монетами. Геральт раздражённо хмыкнул и вышел из сторожки. Наверняка отправился проведать Плотвичку. Улыбка сползла с губ Лютика, и он медленно лёг на бок. Блядь. Грудь болела при каждом вдохе. Предвкушением очередного лета, полного путешествий и приключений, его мысли полнились на протяжении всей долгой, унылой зимы. Заболеть в этих сраных топях в его планы не входило. Слева скрипнула половица. Лютик моргнул: никого. Может, крысы? На полу поблёскивала тёмная лужа. Кровь? Выглядела свежей — ещё не успела подсохнуть. Неужели Геральт был ранен? Лютик наклонился вперёд, вытянул руку, но пальцы коснулись сухого пола. Он мог поклясться, что всего несколько мгновений назад он был мокрым. Игра света? Или разума? В голове тяжело запульсировало, и свет в комнате медленно потускнел. Дверь распахнулась — быстрым шагом вошёл Геральт, снова протянул кружку: — Выпей. И отдохни ещё немного. Обычно движения ведьмака были грациозны и оттого тише кошачьих. Но сейчас Геральт грохотал сапогами, словно скальный тролль, и это наводило на мысль, что попытка Лютика довести его до белого каления всё же увенчалась успехом. То, что Геральт видел его таким слабым и жалким, было невыносимо. Лютик потянулся за кружкой, но заметил краем глаза какое-то движение. Дверь, что ли, открылась? Нет, Геральт заметил бы. Как и женщину, застывшую посреди сторожки, напряжённо вглядывающуюся в окно. — Ты кто? — спросил Лютик у незваной гостьи. Геральт нахмурился. — Лютик, я не в настроении для твоих шуток. — Не ты, она. Судя по тому, что выражение лица Геральта не изменилось, уточнение ни капли не помогло. Присев на корточки у кровати, Геральт положил на его лоб ладонь. — Геральт? — Лютик подался вперёд, теснее прижимаясь к руке. — Ты весь горишь, — ладонь исчезла. Как будто бы могло быть иначе. «Горишь» точно не было тем словом, которым Лютик описал бы своё состояние. Он плотнее закутался в одеяло. — Здесь очень холодно. Как думаешь, печка в углу ещё рабочая? — его голос звучал так, словно он весь вечер пел без остановки. Лютик прочистил горло, снова открыл рот, но грудь сдавила судорога. Он попытался одновременно сделать вдох и откашляться — тело предательски не справилось ни с тем, ни с другим. Блядь. Грудь ломило, словно её сжимали в тисках, Лютик не мог втянуть воздух. Ничего не мог. Геральт придержал его за плечи и не убирал рук, пока лёгкие снова не начали работать. Он что-то говорил, но Лютик слышал лишь стук крови в ушах. Потом Геральт ушёл, и это было объяснимо: вряд ли такому мужественному ведьмаку приятно смотреть, как Лютик в буквальном смысле разваливается на части, но всё равно в сердце неприятно кольнуло. Лютик обхватил руками ноющие ребра, радуясь, что снова может дышать. Усталость навалилась и якорем потащила вниз. Сквозь тонкие стены сторожки доносился голос Геральта, разговаривавшего с Плотвой, и привычность этого успокаивала, придавала происходящему оттенок нормальности, обычности. Лютик заснул. — Он не придёт. — Кто? — он проснулся в замешательстве. В окно било солнце; кричали птицы. Он мог поклясться, что слышал женский голос, но в комнате было пусто. В горле снова как будто набилось стекло. Гора одеял, которыми его укрыли, не спасала от озноба. В сторожке он был один. У кровати, на старом обшарпанном стуле стояла полная кружка. Мелко дыша, Лютик сел и потянулся к ней. Питьё было тёплым, пахло пряностями и мёдом, но горького вкуса он не приглушил. И каждый глоток резал горло, словно Лютик вместо отвара глотал ножи. Дверь сторожки отворилась. — Ты проснулся, — Геральт замер в дверях. — Как видишь. Он хотел добавить, что это всего лишь дурацкая простуда, ничего особенного и точно ничего страшного. Совсем скоро он поправится. Он отхлебнул из кружки. — Отвар помогает, спасибо, — на самом деле даже голос звучал хуже, чем накануне: исчезла соблазнительная хрипотца, осталось кваканье лягушки — надтреснутое и напряжённое. Лютик ещё раз попытался прочистить горло. — Штейгеры. Нам пора — тебе нужно ехать дальше. Ещё немного, и он начнёт общаться обрывками фраз, словно Геральт. Представить только: сначала они будут целыми днями молчать, а потом — переговариваться мычанием и кряхтением. — Как ты? — спросил Геральт. Смешок вышел придушенным и вызвал у Лютика ещё больший смех, только сил на него не было. Когда Геральт шагнул ближе, он отмахнулся: — Прекрасно. Так забавно: голос звучит, как твой. — Мой звучит приятнее, — Геральт коротко усмехнулся. — Верхом ехать сможешь? Он был уверен, что сможет, пока не встал. Пол качнулся под ногами, и Лютик точно упал бы, если бы не Геральт, успевший подхватить его под плечо. — Не спеши, — успокаивающе произнёс он и повёл Лютика к двери. За порогом их обдало волной тёплого воздуха. Над неподвижной водой разносился плеск мелких животных, в отдалении булькала и вздыхала трясина. В тяжёлом, удушливом воздухе приглушённо зазвенел девичий смех. — Геральт, — Лютик обернулся на звук, донёсшийся из заболоченного леса. За узловатым стволом старого, скрученного дерева мелькнул силуэт. Вот только поверхность воды под ним даже не шелохнулась. — Ты её слышишь? — спросил Лютик. Стремительным слитным движением Геральт оттолкнул его себе за спину и выхватил серебряный меч. Лютик запнулся, тяжело привалился к Плотве, и та, недовольно фыркнув, повернулась, клацнула у его плеча зубами. — Слышу кого? — Геральт помолчал. Даже такого короткого движения хватило, чтобы вызвать новый приступ кашля. У Лютика перед глазами поплыли тёмные пятна, рядом нервно заплясала Плотва. Геральт повернулся и подхватил её под уздцы, успокаивая. — Ничего там нет, — заверил он, когда кашель наконец немного утих. — Да вон же, — Лютик ткнул пальцем в сторону дерева. Геральт дошёл до воды, спрыгнул, расплёскивая муть, обошёл дерево и прошёл девичий силуэт насквозь. Лютик моргнул. — Да вот же она, разве ты не видишь? — внутри нарастала паника. Взгляд Геральта посуровел. Блядь. Опять это выражение лица — недовольное, приберегаемое для Лютика, только когда он совсем дурака свалял. Неужели Геральт думает, что он лжёт? Он ведь не лжёт. И никогда не стал бы. Хотя нет, это уже ложь. Он всё-таки бард — искажение истины лежит в основе его ремесла. Но Геральту он никогда не лгал. По крайней мере, о важном. А жуткая невидимая женщина, блуждающая по топям, казалась чем-то важным. — Я отвезу тебя к лекарю, — Геральт обхватил Лютика поперёк пояса и взвалил себе на плечо. Интересно, если его стошнит прямо на доспехи, Геральт ему это простит? К счастью, его тут же ловко усадили в седло. Геральт сел сзади, придерживая Лютика под рёбрами, чтобы тот не свалился на землю.