Хижина в лесу

— Откуп! — воскликнул Лим. Он высыпал содержимое кошеля в чашу сразу же, не отсчитывая по одной монетке, как остальные. Чаша не дрогнула. Минья принялась стаскивать с себя украшения, половину перероняв в процессе и приговаривая: — Пожалуйста, пожалуйста! Чаша оставалась на месте. Минья обернулась, обшаривая отчаянным взглядом толпу, и повторила: — Пожалуйста! Некоторые руки нерешительно двинулись к висящим у пояса кошелям — да там и остались. — Создатель не принял твой откуп, Лим, — сказал отец Кириан и посмотрел на пекаря со значением. — Усмири дух свой и отдай сына, ибо его желает взять у тебя Создатель. — Не отдам! — воскликнул Лим и повторил уже тише, тверже: — Не отдам. Он выдернул Мико из толпы детей и задвинул его за спину, стараясь заслонить собой. Минья встала рядом, и в глазах отца Кириана промелькнуло смятение. — Воля Создателя непоколебима, — отчеканил кто-то. А в следующую секунду Лим удивленно крякнул и согнулся пополам, хватаясь за торчащие из живота вилы. Толпа, еще недавно наполненная состраданием, ощетинилась рогатинами, косами, вилами и жесткими взглядами. Против воли Создателя не хотел идти никто. Осела на пол вслед за мужем заколотая Минья, а ошалевшего от происходящего Мико схватили и потащили к каменному алтарю. У этого алтаря чаще всего пороли блудниц и пьяниц, а также снимали венец безбрачия у девиц. В первом случае пользовались кнутом или плетью, во втором — розгами. Порка в храме, в отличие от порки на площади, считалась лечебной процедурой, а не наказанием. Мико мог по пальцам пересчитать разы, когда его наказывал отец. Сам процесс заключался в небольшом количестве шлепков, боль после которых проходила сразу же. Самым страшным и действенным ингредиентом такого наказания для Мико было осознание, что отец им недоволен. И вот отец мертв, мать тоже, а самого Мико заголили и перегнули через камень, выставив напоказ перед всей деревней. Как Создатель мог допустить такое? Чьи-то грубые руки стискивали лодыжки, давили костлявыми пальцами на шею, крутили запястья. Как их много, этих рук! А может, это всё пауки? Не могут же люди… В воздухе свистнули розги, и Мико подавился криком. Лим даже в дни всеобщей порки не усердствовал, выдавал по минимуму (пару шлепков сыну и с полдесятка вялых хлопков тоненькой розгой жене), досадуя, что нельзя обойтись совсем без этого. Сам он вместе с остальными мужчинами шел в храм, откуда возвращался понуро, еле волоча ноги, в липнущей к окровавленному телу сорочке, которую потом со слезами отмачивала Минья. Мико подозревал, что отцу доставалось от Создателя за излишнюю мягкость. Отец Кириан всегда говорил, негоже это, жалеть детей — им же во вред. Наверное, он был прав, наверное, если бы Лим был строже, а Мико — привычнее к порке, розги не причинили бы ему таких страданий, тело, усмиренное регулярными наказаниями, помогло бы принять все удары достойно. Но дух Мико не был укреплен поркой, и каждый удар казался невыносимым, смертельным, а розги всё свистели и свистели, и Создатель отворачивал лик Свой от страдальца. В какой-то момент размеренность ударов сбилась, сменилась тишиной, а потом Мико услышал, как упали на каменный пол изломанные розги. Неужели всё? — Еще, — спокойно сказал отец Кириан, и чья-то рука вынула из стоящего у алтаря ведерка свежие розги, помахала ими в воздухе, роняя соленые капли на пол и на ягодицы Мико. Толпа молчала, но Мико чувствовал на себе ее тяжелый взгляд. И вздох, вырвавшийся у нее вместе со свистом розог, показался вздохом удовлетворения, а не ужаса. Каким-то образом Мико перешел черту, оказался вышвырнут из-под крыла Создателя в котел грешников. — Еще! — крикнул кто-то, и нестройный хор принялся вторить: — Еще! Еще! Мико уже не вырывался. Обжигающие удары остались где-то позади, они больше не задевали, и Мико понял, что так и умрет на алтаре. Он с трудом разжал искусанные губы и шепнул: — Создатель, прими… Всё исчезло за миг до того, как он сумел договорить. Мико очнулся оттого, что его окатили ледяной водой. Встать не получилось: цепкие руки тут же снова прижали его к алтарю. Кто-то грубо облапал за ягодицы, и Мико испугался, что сейчас в него засунут острый перец. Это отец Кириан всегда проделывал с блудницами, и крик их был слышен даже за пределами деревни. Рука всего лишь натерла саднящие ягодицы крупной солью, и жжение показалось Мико почти приятным, бодрящим. Он окончательно пришел в себя и на секунду даже посмел надеяться, что всё произошедшее ему причудилось. Быть может, он потерял сознание, увидев над собой золотой шарик? — Встань. Голос отца Кириана был теплым, обволакивающим, как гречишный мёд. Мико осторожно подчинился, чувствуя, как нехотя разжимаются державшие его руки. Колени подгибались, и Мико ухватился за край алтаря, чтобы не упасть. — Создатель милостив, — провозгласил отец Кириан, и Мико медленно развернулся к толпе. Тела Лима и Миньи уже успели привязать к позорным столбам, и вороны, жившие под крышей храма, клевали их глаза, ничуть не боясь прихожан. Мико охнул и зажмурился. — Создатель позволил тебе сохранить жизнь, — продолжал отец Кириан, — дабы ты мог расплатиться за грехи отца своего и матери своей. Мико помотал головой, вышагнул из спущенных штанов и двинулся к выходу. Толпа расступалась и тут же смыкалась за ним, оставляя вокруг лишь крошечный островок свободного пространства. И толпа вытекла из храма вслед за Мико, вилами отрезая путь к дому. Но Мико не хотел домой. Он без колебаний развернулся в единственную сторону, где путь был свободен, и неуклюже побежал к лесу.