lares and penates

      Чисто теоретически, если бы хоть один человек вдруг решил спросить Чимина, когда всё это началось, какое событие он должен считать началом? Что вообще считается началом? Первая встреча? Поцелуй? Или день, когда купидон пустил тебе волшебную стрелу в голову прямо со своего маленького облачка, с хихиканьем наблюдая, как меняется твой взгляд и отношение к тому, кого не рассматривал как потенциального любовника?       Впервые Чон Чонгука Чимину представляют как милашку первокурсника (и делают это люди, которых он даже с натяжкой не решится назвать друзьями, так что на слово верить уже тогда не стоит) и одного из тех, кого глава студсовета Ким Намджун (читать как «помощник всех юных и растерянных»), обожает почти так же сильно, как лапшу с яйцом в том китайском ресторанчике на углу, где они зависают каждый четверг, перед тем, как отправиться в тур по барам. Он один из джуновых дражайших малышей, выглядит и правда милым в своей клетчатой рубашке и до смешного широких джинсах, шутник, младше их с Джуном всего на два года, а по ребяческой улыбке может показаться, что на все пять, и уже на первом курсе выглядит как влажная мечта большинства девочек. Пак в день их встречи не придаёт значения долгому взгляду и парочке совершенно невинных комплиментов, делая самую большую ошибку, потому что не учуявший опасности мозг не смог отличить обычную любезность от… первых звоночков кое-чего покруче, чем отношения «тонсен и его хён».       Чимин всего лишь думает, что Чонгук красивый и, возможно, совсем немного привлекательный для него в том самом смысле, но не настолько, чтобы переступать через собственное правило: «не связываться с малышами», а через недели так две появляется ещё одна мысль: Чонгук пиздец какой наглый! Чимин всего лишь любезничает с ним, поддерживает созданный собственными силами имидж самого улыбчивого студента в их университете, общается так же, как и со всеми знакомыми, которые ещё не перешли в категорию «друзья» и их пока нельзя шутливо попросить съесть дерьма в ответ на смешки. Но, видимо, это служит для Чона причиной в чём-то убедиться и зарядиться достаточным количеством храбрости, чтобы бросить первое в их отношениях: «поужинаем, малыш?» прямо за столом, приковывая внимание буквально ка-а-аждого присутствующего. Намджун, к пребольшому удивлению, не пытается тут же встрять и настоятельно попросить не лезть друг к другу с подобным. Он на это бесстрашное предложение с таким смелым вариантом обращения смеётся, Чимин хмурится, а никто из находящихся за столом парней виду не подаёт, что что-то хоть немного идёт не так.       Кажется, один Чимин здесь понял фразу: «не суйтесь к младшим», настолько буквально.       — Даже не думай.       Чимин, как старший и более рассудительный, в тот день честно пытается дать понять, что надеяться не на что и «эй, пацан, остынь со своей самоуверенностью», не понимает, что за радар встроен в этом чудаке, как он, чёрт возьми, распознал Пакову голубую ауру, но даже при том, что Чонгук понимающе кивает на не совсем тактичный или, скорее, такой совсем не в стиле Чимина ответ (отрицательный и не приправленный неплохой щепоткой улыбок), то первое предложение вместе поесть становится совсем не последним. Вообще-то в тот момент Чимин наивно полагает: своим отказом он дал понять кристально ясно — ничего никогда не будет. Но живущий по своим правилам и не соответствующий ожиданиям Чонгук решает заменить «никогда» на «пока что» и приглашения на ужин со временем начинают мелькать в их разговорах всё чаще. Плюс время на месте не стоит и безжалостно превращает знакомых либо в воспоминание, либо действительно в друзей. А так уж получилось, что дружба с Намджуном, решение снять вместе квартиру, а не тулиться в стенах обшарпанной комнаты общежития, не даёт Чимину спустя несколько месяцев назвать Чонгука незнакомцем.       Есть такая категория «друг друга, который к тебе пристаёт»? Чимин тогда был твёрдо уверен, что мог бы с лёгкостью её создать и записать туда Чон Чонгука под первым номером.       Но под конец Гукового первого курса со всей их компанией случается выступление местного кавер бенда в одном довольно сомнительном баре на Итэвоне, с пьяными, явно младше двадцати одного года, иностранцами, а с Чимином — майка без рукавов Чонгука и его выставленные напоказ тату. И хоть Пак тот, кто поддержит своих знакомых или собратьев при любых обстоятельствах и в самой жёсткой степени опьянения, в ту ночь камера старенького айфона как-то сама решает снимать только Чонгука, а не чёртову сцену, где парни сбивают дыхание из-за Нирваны и их легендарного «Smells Like Teen Spirit». Всё внимание перетягивают на себя мускулистые руки и закушенная из-за сосредоточенности на песне губа. Уж поверьте, если бы вам довелось увидеть нечто подобное, если бы вы почувствовали те мощные потоки энергии, исходящие от Гука, вы бы поняли, почему Чимин после отличного выступления вдруг даже не закрывается в грязном туалете с тем, кто пытался добиться согласия хотя бы поесть тет-а-тет и почему в ответ на быстрый поток вопросов просто целует приоткрытый в удивлении рот, позволяя себе забыть, что парень в кольце его рук по-прежнему один из малышей и Намджун, возможно, будет недоволен, даже если все попытки младшего подкатить не вызывали ничего кроме улыбки.       Скорее всего, это и можно назвать началом. Чимин вовсе не влюбляется, не подумайте, всё не случается настолько легко и просто, он не из тех, кто относится к чувствам так же несерьёзно, как к заказу в Мак Дональдс. Но факт того, что Чимин в Чонгука вляпывается, отрицать тоже не получится.       В ночь майки без рукавов Чонгук получает то, чего так долго добивался, Чимин — бабочек в животе и удивлённое лицо самого близкого в Сеуле друга, когда тот, отворив по глупости не закрытую на защёлку дверь, обнаруживает их прилипших к друг другу, как жвачка к джинсам. Намертво. И пока у Чимина из-за округлённых глаз крутится тысячу и одно оправдание своей несдержанности, Чонгук просто тянется к двери, не давая ему ни малейших шансов отодвинуться даже на несчастный сантиметр. Руки крепко держат максимально близко к себе, и именно в тот момент Чимин узнаёт, что Чонгук сильный. О, Боже! Восхитительно сильный, если вы понимаете, что это для Пака значит.       — Пиздец, Джун, поверить не могу, что ты обламываешь мне такой момент.       И прежде чем Чимин успевает очнуться, вернуть себе хоть частичное самообладание и сделать или сказать что-то, Гук захлопывает дверь, закрывая её, наконец, как следует.       — Даже не вздумайте там трахаться! — Хорошая сторона, тот самый внутренний паинька-Чимин хочет возразить, объясниться, но Чонгук, закатив глаза, снова целует его, лишая возможности встрять. И, давайте будем совсем уж откровенными, ни один из них не против. — Одному Богу известно, что там можно подцепить.       У Чимина изначально не было в планах ничего больше, чем поцелуи, так что Намджуну волноваться совершенно не о чём. И об этом стоит выкрикнуть хотя бы вот так, ни на шаг не отходя от Чона, но к большому сожалению, то, чем они занимаются, ощущается слишком хорошо для того, чтобы прерываться ещё хоть на одну секунду, даже ради Джуна.       Позже Чимин убеждается, что те самые невырвавшиеся заверения были бы наглой ложью, ведь волноваться всегда есть о чём, если на горизонте маячит Чонгук со своим набитым рукавом и широкой открытой одеждой, потому что совершенно неожиданно можно обнаружить себя прижатым к матрасу, пока тот самый Чонгук трогает тебя сквозь бельё. Чимин в тот вечер не выпил даже пива, умудрился обойтись без алкоголя, а младший и вовсе не сторонник спиртного, но всё происходящее после выступления Пак помнит смутно, будто это просмотренный за завтраком случайный видеоролик из рекомендаций Ютуба. Одно он не забудет никогда, этот момент отложился в памяти чётко, ярко и похоже навечно. То как быстро Чонгук выдыхает: «блять, хорошо» в ответ на заявление Чимина, что он свою задницу отдавать никому не собирается. Сколько раз Чон, осмелев и расслабившись рядом с Чимином, намекал о сексе и о том, что мог бы со старшим сделать, рассматривая себя именно в позиции топа? Это должно было поставить точку, отпугнуть, обеспечить надёжностью, на случай, если оборона падёт уже полностью и до такой степени. Когда Чимин говорит ему после первого оргазма из-за быстрой дрочки о своих предпочтениях и о том, что его нужно безбожно хвалить, он надеется Чонгука спугнуть такими откровенными заявлениями о кинках сходу, но тот не собирается ни на секунду менять своё отношение к крашу.       Пробовал ли Чонгук нижнюю позицию, был ли у него вообще секс с парнями, Чимин не собирается спрашивать, но он находится где-то за гранью реальности, когда Чон Чонгук сначала смывается из комнаты в общую ванную общежития, а потом возвращается в потасканных, кажется, даже не своих джинсах и забирается обратно в кровать, избавляясь от одежды с той же скоростью, что бегут на вызов работники скорой помощи.       Вид крепкой спины, рук, обнимающих подушку, и чёртовой выпяченной задницы навсегда отпечатался на обратной стороне век. Чимин никогда не избавится от воспоминаний об их первом сексе. О том, как бесстыже Чонгук насаживается на плохо смазанные пальцы, уже на таком раннем этапе отдавая тело вместе со всем остальным; доверяет всего себя, хоть и не говорит подобного прямым текстом.       Чимин чувствует себя чертовой Мерлин Монро. Секс символом. Самым желанным. Он настолько сильно упивается этим чувством, что ближе к утру, кончив уже дважды, всё равно откапывает в себе силы продолжать, превратить жаркий секс во что-то даже более чем просто ленивое, ужасно медленное, но не менее приятное. Вот в таком положении, позволяя себе придавить собственным весом затраханного, находящегося между сном и реальностью парня, хочется послать всех и вся, ответить Чонгуку на очередное предложение чего бы то ни было и быть его личным идолом подольше, потому что это чувство пьянит хуже самого выдержанного виски. Но вместо этого Чимин благополучно вырубается, а когда открывает глаза из-за так не вовремя пробивающегося сквозь незашторенное окно солнца, Чонгук уже не обнаруживается не только в кровати, но и вообще поблизости, наверняка потому что сессия у них обоих в самом разгаре и вылететь из-за ночного приключения не хочется. Нет ни тупых записок, ни неуместных благодарностей за ночь, Чонгук, возможно, уже тогда разгадал загадку по имени Пак Чимин и убедил самого себя, что крепость вряд ли можно назвать взятой и это далеко не начало чего-то большего. Но, проснись он рядом, где-то у Чимина на груди, возможно, глупое желание последнего взять и ввязаться в отношения не потухло бы в той же кровати, где и появилось.       Они видятся после этого ещё пару раз, и слава Богу, Чону хватает ума не подавать виду, что что-то произошло или надеяться, будто секс может всё кардинально изменить (он может, Чимин крайне редко ввязывается во что-то даже на одну ночь, но в тот момент внутренний сопротивляющийся консерватор ещё не готов ни к чему непривычному). Вся их компания разъезжается на каникулы, как и все студенты, и Чимин надеется, что на этом их так толком не начавшаяся история закончится, Чонгук получил всё, что хотел (ну или почти всё) и хватит с него. С них обоих. Но как-то неожиданно… жизнь переворачивается вверх тормашками за считанные дни и становится абсолютно пустой, без пожеланий доброго утра и чужого дурацкого селфи сразу после пробуждения.       Пак Чимин в здравом уме и трезвой памяти завязывает общение по переписке с тем, от кого за не полных полгода успел побегать и в чьей постели умудрился побывать.       Чон умеет добиваться своего, он парень не из робких и уж простите, но Чимин настолько лакомый кусочек, что отпускать его никто не собирается. Младший готов признаться Паку в любви сразу после каникул, потому что родственники с ума сводили всё это время, а их общение стало самым лучшим и удачным отвлечением, пусть Чимин и самая упёртая задница из всех существующих. Даже при том, что диалог не умирает, переписка продолжается как раз по инициативе Пака, он, выкручивая на максимум рычажок вредности, не соглашается не то что на видеозвонок, а даже на дурацкую фотку, отказываясь понимать потребность так сильно нуждающегося в визуализации парня. Чонгук из-за его отказов испытывает слишком уж много стресса для свободного от учебы времени, но и это не продолжается вечность.       Будете ли вы в шоке, если узнаете, что после каникул Пак Чимин встречает откровенно надоедающего ему своими намёками на отношения Чонгука распростертыми объятьями? В прямом смысле. Потому что Чонгук именно это и чувствует: удивление и полное непонимание происходящего. Это и есть тот самый второй раз, когда завидная броня Пака ломается и заряжает Чонгука ещё большей надеждой.       Больше он отступать не собирается. Никаких ужинов или постоянных вопросов о них, только настойчивость, непреклонность и собственноручно созданные ситуации с возможностью их общения наедине.       Выпускной год заставляет работать усердней, задерживаться дольше и уставать ещё сильнее, потому что Чимин (к большому сожалению его друзей) не тот, кто махнет рукой на некоторые недочёты и оставит что-то на неопределённое «потом», он будет репетировать до тех пор, пока чёртов шпагат в перекидном прыжке не начнёт выглядеть так же идеально, как у прим-балерин. Не сказать, что поначалу парня сильно радует присутствие Чонгука и его прожигающего взгляда на каждой «репетиции» после пар, но он хотя бы не бесит, а спустя некоторое время танцор настолько привыкает к его компании и, чёрт возьми… похвале, что наверняка даже обычного соте не прыгнет, если Чонгук не будет смотреть.       Природа сотворила с Чимином злую шутку, она наделила его талантом и упорностью, но почему-то решила помимо этих прелестей запихнуть в черепную коробку немалую дозу неуверенности и странной нужды в поддержке, хотя бы на словах. Но, видимо, он был сотворён именно таким для того, чтобы Чонгук сидел на скамейке у зеркала каждый вечер, говорил, как хорошо хён справился, и показывал себя не только, как горячего друга его соседа по квартире, а ещё и ту самую действительно милую сторону. Чонгук — это куда больше, чем вопиющая временами наглость, груда мышц и набор стандартных фразочек, потому что, если узнать этого малыша поближе и копнуть глубже, то окажется, что граней у него больше, чем у каждой существующей фигуры. А ещё грех не признать, что целуется он как бог и до оргазма доводит мастерски.       Сочетание всего этого приводит к тому, что в канун нового года, в самой средине своего четвертого курса, Чимин снова целует Чон Чонгука первым, сразу после того, как признаётся, что он, кажется, по уши и молчать об этой правде больше нет ни сил, ни желания.       Жаль, простые парни с факультета искусств далеко не знаменитости и папарацци за ними, к несчастью, не охотятся, так что… Самое большее упущение человечества — улыбка Чонгука в ответ на Паково признание остаётся незапечатлённой. Её не увидят потомки, не нарисуют маслом, чтобы повесить в Лувре, но ещё совершенно точно, никакой магией или даже самыми смелыми научными экспериментами не сотрут из памяти Чимина.       Романтика начала этих отношений довольно спорная, особенно под определенными углами. Вот Чимин считает Намджунового друга наглым, вот он каждый грёбанный раз пытается отсесть подальше за общим столом, не оказаться слишком близко, ни в каком положении; потом, о боги, трахается с этим самым наглецом! Неожиданно для себя заводит дружбу по переписке на время каникул, а потом вдруг… влюбляется? Такое Дисней не экранизируют, и дети не будут слушать с полными глазами восторга, так же как историю о Русалочке. Но в задницу их всех, слышите? Потому что Чимину и Чонгуку достаточно романтики, а мнение остальных — точно не то, что их колышет.       Джун поначалу удивляется их совершенно не внезапным отношениям (ради бога, все, кто был осведомлён об их дружбе с чуть большими, нежели дружескими чувствами, знали, к чему всё шло с самого первого дня). Но уже спустя какие-то полгода свыкается с мыслью, что да, именно, два его друга теперь в отношениях, и уже без какого-либо дискомфорта называет их противными, когда те, не стесняясь и не волнуясь ни об одном косом взгляде, целуются прямо при нём или не отлипают друг от друга ни на одной вечеринке. Он нисколько не выглядит изумлённым, когда после завершения учёбы и получения дипломов Чимин делится радостной новостью — они с Чонгуком решили съехаться. Квартира, которую Чимин с Кимом делили пополам, видела голого Чона наверняка даже чаще, чем самого Намджуна, так что удивления тут и быть не может, им стоило давным-давно поискать жильё только для двоих, а не травмировать посторонним людям психику своими бушующими чувствами. Больше удивляло то, что съехаться они решают только после того, как Чимин найдёт работу, а с этим, как назло, капитально не складывается.       Пак получает примерно миллион отказов в виде категоричного «нет» или абсолютно не внушающего доверия «мы вам перезвоним», теряя время и неплохие варианты жилья. Оказывается, диплом с отличием и полное тело таланта ещё ничего не значит и найти действительно неплохое место это больше по части везения, чем «посмотрите, как сильно я трудился, возьмите меня к себе! Эй, эй, осторожно, не толпитесь».       Так уж сложилось.       Но даже самым чёрным полосам приходит конец, и на улице угрюмости грузовики с глазированными пончиками тоже время от времени переворачиваются, пусть и намного, намного реже, чем на других. Пока Чимин нервничает и проклинает несправедливо жестокий мир и свою профессию, предложение приходит откуда не ждали, и всего за две недели решаются буквально все вопросы, что так сильно не давали жить.       Так что да, у Пак Чимина есть любимая (хоть и не настолько, как того хотелось) работа, обжитая квартира, совсем небольшая, но с балконом и огромным окном в гостиной и, конечно же, Чон Чонгук, ради которого он готов отказаться от первого и второго, стоит тому попросить. Или написать хоть одну несчастную смс.       Как сегодня.       Отношения этих двоих и правда завязались на том, что Чонгук взял на себя роль того, кто поддерживает, но вообще-то это не всегда так. Такое с ними работает в обе стороны. Иногда, даже в самом паскудном настроении и при полном упадке сил, тебе нужно дать понять любимому человеку, что всё хорошо, и он со всем справится. Вы справитесь. Даже если сам собираешься тяжело вздыхать под песни majiko большую половину пути домой, всего лишь, потому что мама одной из девочек поливала тебя дерьмом прямо при остальных родителях.       У Чонгука сессия. А это всегда самый худший период во время учебы, но на выпускном курсе вообще бьёт все рекорды по уровню раздражения. Преподаватели решают быть говнюками больше обычного и ломаться хуже монашек перед дальнобойщиками, и Чимин всё это уже прошёл, так что он прекрасно понимает: «я их всех ненавижу» от Чонгука и какие эмоции должно передать то обилие восклицательных знаков, что он отправляет следом. В ответ на «надеюсь, их собьет поезд» Пак отправляет три смеющихся смайлика и для себя решает перестать слушать уже даже не оригинал, а кавер «Kokoronashi», напялить воображаемое супергеройское трико и завязывать быть ходящей хандрой, взять себя в руки и обеспечить своему мальчику то, в чем они оба сегодня нуждаются. Последнюю неделю всё, на что хватает их романтики: рассказать о событиях минувшего дня за далеко не полезным ужином и, быстро смыв с себя следы усталости и привычной повседневности, вырубиться в объятиях друг друга, если Гуку везёт закончить с подготовкой к следующему зачёту раньше, чем Чимин уснёт в одиночестве.       Сессия — говна кусок. Чимин соскучился по своему же парню, даже при том, что они делят одну кровать каждую ночь и даже не пытаются разбавить компанию друг друга ещё хотя бы одним человеком. Хочется вернуться в те золотые времена, когда они наслаждались только друг другом, а не забивали голову одной только учёбой.       Настроение сообщений в диалоге и самого Чимина меняется, как только Чонгук отвечает стикером с довольной рожицей на неожиданное даже для Пака предложение об ужине и, может, сексе на кухне в качестве десерта и вот ради этого наверняка и стоит жить. Прелесть отношений (именно правильных отношений) в том, что рядом всегда есть тот, кто разделит с тобой пополам ношу тяжелого дня или раздражения, дошедшего до катастрофической отметки. Хоть чаще всего именно Чимин оказывается тем, кого окружают самой комфортной обстановкой и заботой, это отнюдь не значит, что Чонгук не получает того же в ответ. Это не так. Просто оптимизма или даже здорового пофигизма больше как раз-таки в Чоне. Вспыльчивости ему, конечно, тоже не занимать, но Чимину это, если честно, более чем нравится. Ему много чего в Чонгуке нравится, потому что этот парень, на минуточку, показал ему, что такое взаимность и как сильно можно любить обычного человека.       Так что из-за этой большой любви Чимин, вместо того, чтобы сразу рвануть домой, тащится в магазин за кое-какими продуктами для их сегодняшнего ужина, за которым оба наверняка обсудят, насколько окружающие умеют трепать нервы, а потом… Может быть, примут ванну? Господи, иметь ванну в квартире оказывается такая благодать! Каким бы большим и просторным не был душ в предыдущей квартире, он и в подмётки не годится этому чудесному изобретению, в котором помещаются два влюблённых парня и могут позволить себе вытворять всё, что душе угодно, в окружении вкусно пахнущего пара и абсолютной тишины, которую не встретишь ни в общежитиях, ни если живёшь с Ким Намджуном. Они «окрестили» ванну ещё в первый день, только-только разложив все вещи по комнатам и это было… классно. Им стоит повторить этот опыт сегодня.       Но сначала еда. Долго гадать насчёт возможного меню не приходится, Чимин идёт в мясной отдел, сразу же решая, что сегодня у них будет самгепсаль по-домашнему. Гриля, к сожалению, нет. Они таким добром специально не обзаводятся, потому что не собираются задерживаться в той квартире, что арендуют сейчас, надолго (даже если ванна невообразимо чудесная), а перебраться в Пусан, как только Чонгук окончит университет. Возможно, их мнение ещё сотню раз изменится, возможно, Чимин не захочет расставаться со студией Хосока (в чём он сейчас сильно сомневается), но пока что план такой.       А сегодняшний Чиминов план состоит всего из нескольких пунктов: 1) принять душ, 2) пожарить свинину, грибы и перец, 3) сделать вечер Чонгука настолько хорошим, чтобы он и не вспомнил о своей сессии до самого утра понедельника. У него остались одни лишь танцевальные экзамены, так что кипеть над конспектами он сегодня не должен, а это делает стечение обстоятельств до невозможности идеальным.       С первым пунктом списка нынешних жизненно важных задач всё получается более чем отлично, Пак успевает быстренько ополоснуться и даже кое-как подготовиться к продолжению своей затеи, решая за них обоих: Чонгук сегодня сверху. Ну или сначала сверху. И Чимин собирается позволить ему всё что угодно совсем не потому, что у его парня был плохой день, а совершенно точно из-за того, что Чимин нуждается в разрядке тоже, он соскучился по Чонгуку, по сексу с Чонгуком и ещё много по каким вариантам совместного времяпрепровождения, он остро нуждается в максимальном расслаблении, в том, чтобы буквально отдать себя в руки тому, кто заслужил безграничное доверие каждым своим поступком. Они уже не первый год вместе, но обоим попрежнему интересно друг с другом, и, по секрету, Пак готов признаться: он готов отдать все сбережения, лишь бы это не заканчивалось, лишь бы те чувства, что толкают его на крайне нелюбимую готовку еды, не исчерпывались ни на грамм.       Наверняка было бы весело ещё и встретить Чонгука в чем мать родила или ещё лучше в той портупее, что они вместе выбирали в интернет - магазине и которая по скромному Паковому мнению, вообще-то лучше смотрится как раз таки на младшем, но сегодня у Чимина миссия, не включающая намерение заставить челюсть младшего встретиться с полом прямо у входа, так что выбор падает на любимую голубую пижаму. Дать Гуку испытать хотя бы раздражение явно стоит, потому что именно такой, чуть менее мягкий, чем обычно, парень виртуозно комбинирует властность с учтивостью, каждый раз умудряясь довести до ручки. Тем более, стоит напомнить, что не всегда недовольство должно вызывать желание прикончить кого-то голыми руками.       Жаль, что не всем планам суждено воплотиться в жизнь.       Чимин чистит плавающие в закрытой раковине грибы, когда на кухне начинает подванивать гарью, и, запоздало уловив характерный запах, понимает, что самгепсаль сегодня получится отстойным если свинина пригорит. По сути, для такого жирного мяса масла не требуется много, но, видимо, не сегодня, потому что запах становится всё ощутимей с каждой минутой, а следом ещё и характерный дымок появляется.       — Нет, нет, нет, — Чимин щипцами поднимает один из кусочков, проверить насколько всё критично. — Не смей сгореть.       Но грудинка всего лишь нежно розовая, выглядит аппетитно, и мясо пока что даже не покрылось золотистой корочкой. Что за чёрт? Тогда почему воняет и глаза начинают слезиться? Вытяжка, судя по всему, не справляется и видимость на кухне становится такой же, как осенью в несусветную рань на пробежке. Решив на всякий случай добавить масла, Чимин, несмотря на запах гари, наоборот, увеличивает огонь, Чонгук должен прийти с минуты на минуту, а у него ещё овощи не готовы, так что стоит поторопиться, но прямо в тот момент, когда только попавшее на разогретую поверхность масло начинает шипеть, сковородка вдруг вспыхивает. Открытая бутылка растительного масла летит на пол, когда Чимин испуганно отшатывается от открытого огня и громко матерится.       Стоит ли говорить о невероятном стечении обстоятельств, если именно в тот момент, когда Пак, вместо того, чтобы выключить комфорку и начать тушить пожар, решает поднять уже разлившееся масло, на кухне с громким «Чимин!», появляется виновник сегодняшнего маленького торжества, и старший чуть не роняет чёртову бутылку вместе с собой. Чонгук прямо в пальто и со своим огромным рюкзаком бросается к плите, делая то, что должен был сделать его парень, как только увидел огонь, выключает полыхающее нечто, а следом хватает валяющееся на столешнице полотенце и, не теряя ни единой секунды, быстро бьёт по ни разу не слабее горящей сковородке, пытаясь остановить это дерьмо.       Блять, ну почему?! Это должен был быть вечер чистой романтики, а не внезапная игра в пожарных! Кажется, отвлекатель из Пак Чимина дермовищный. План по разрушению негативных событий повернулся к нему не лицом, а жопой.       Чимин запоздало спохватывается следом за младшим и, уцепившись в прихватку обеими руками, повторяет каждое действие своего парня, параллельно чувствуя, как начинает нещадно пульсировать в голове мысль о том, что его желание развеять их неприятные ощущения от пережитого дня обернулись прямо в противоположную сторону, и он сделал только хуже. В нём, скорее всего, говорит не вышедшее на волю раздражение; те чувства, что копились даже не весь день, а целую неделю, складываются в разрушающий пазл и создают расстроенному парню дурацкую причину вернуться к тому же настроению, с которым вышел с работы.       Как только сковородка перестаёт сверкать языками пламени, Чонгук снимает рюкзак, бросая его прямо на пол и, оставив полотенце там же, где его нашёл, тут же идёт к окну, открывая то настежь, потому что так же как и Чимин прекрасно понимает, если сработает датчик дыма, их выселят уже сегодня.       Настолько поганой попытки помочь у Чимина ещё ни разу не случалось. Разочарование в самом себе нарастает с каждой грёбанной секундой.       — Что произошло?       Чонгук спрашивает уже после того, как снимает верхнюю одежду и запоздало разувается посреди комнаты, пока Чимин, кое-как убедив себя проглотить обиду на матушку-жизнь, бумажными полотенцами пытается убрать масло с пола вместе со следами тотального сожаления со своего лица. С последним парень справляется прям таки паскудно, так что, когда Гук оказывается в парочке шагов от стола, приходится несколько раз сглотнуть противный ком, убеждая себя не расклеиваться, пока его парень рядом.       Сначала Чонгук получает не очень-то радостный смешок, а только потом тихое:       — Я готовил нам ужин?       Мясо на сковородке обуглилось, и после полотенца и прихватки его стоит проверить, и помыть, если они всё же рискнут это съесть, так что Чон, коротко хохотнув, сначала подходит ближе к сегодняшнему неудавшемуся шеф-повару.       — Кажется, сковородка решила, что мы не проголодались.       И только тогда видит, как у Чимина блестят глаза. Нет, это не та же хрень, что и в напичканных метафорами любовных романах, это блеск глаз человека, который вот-вот заплачет. Но причина настолько дурацкая… Чонгук, конечно же, притягивает парня в объятья, но от порции смешков не удерживается.       — Ты чего? — утыкаясь подбородком в плечо, Чимин уже так привычно обвивает руками талию, не оставляя ни миллиметра свободного пространства, так что в таком положении Чонгук прекрасно чувствует, как с трудом поднимается и опускается его кадык, когда парень напряженно сглатывает. — Собрался плакать из-за сковородки?       — Я… — он вовсе не собирался делать этого, но, похоже, испорченный ужин стал его последней каплей в сегодняшнем дне. Вот только Чонгуку этого знать не полагалось. — Это просто из-за дыма.       Гук делает несколько шагов назад, глубоко вздыхая, и по-прежнему не позволяет Паку отдалиться ни на секунду, ни на сотую сантиметра. Он гладит Чимина по ещё влажным волосам, потираясь щекой о висок и наконец чувствует себя по-настоящему в порядке. Вот здесь, дома, рядом с парнем, что только что чуть не сжёг всю кухню вместе с собой, но которого он любит просто до безумия. Чонгук с самого долбанного утра, как только вышел из дома, оставив ещё спящего парня в тёплой постели, нуждался в этих исцеляющих объятьях, он настолько легко прощается с нервозностью, благодаря им и простому присутствию Чимина, что временами это даже пугает. Наверняка, если бы не это, Чонгук орал бы людям в лицо, как те его раздражают и приобрёл бы звание Мистера Агрессии без вот этих рук, обернутых вокруг своей талии.       — Что мы собирались поесть? — вопрос выходит тихим, младший прерывается после каждого слова на то, чтобы оставить крошечный поцелуй у Пака за ухом, и в некотором роде выглядит так же, как успокаивающий малыша родитель, но Чимин и есть малыш. Они оба. Просто в разные дни.       — Свиную грудинку.       На столе лежит миска с уже помытыми листьями периллы и закрытый контейнер с кимчи, в раковине купаются шампиньоны… Чёрт, у Чонгука урчит живот из-за такой картины.       — М-м, — отстраняется всего на секунду, всего лишь проверить не продолжает ли Чимин сверкать бриллиантами слёз в глазах, и они к сожалению всё ещё светятся, но, хотя бы, уже не так критично. — Звучит вкусно. Но, мне кажется, жаренная рисовая лапша и много-много кимчи это ещё вкуснее.       — У нас нет рисовой лапши.       — Я могу сбегать в магазин? — Чонгук сжимает пальцами основание шеи старшего, всё так же не позволяя от себя отлипнуть, и, проверив столешницу на наличие следов пожара, облокачивается о неё, заставив Чимина навалиться на себя, а потом ещё и просунуть ноги между его, чтобы не потерять равновесие. — Или закажем доставку.       — Это должен был быть романтический ужин, чтобы тебя перестало всё раздражать.       Что если бы каждый раз, переживая отвратительный день вне стен вашего дома, вы бы знали: по возвращению вас ждут не только объятия, полные поддержки и понимающая улыбка после каждого импульсивного пожелания всех бед? Что если… Это даже не весь список того, чем Чонгука встречает Чимин?       Романтический ужин только потому, что преподаватель Ким полная задница и забраковал его чёртов конспект? Вот что Чонгук думает: он, Пак Чимина не отпустит никогда и ни за что, это золото далеко не просто попало в его руки и слишком ценно, чтобы разбрасываться им направо и налево.       Когда у Чимина случаются вот такие минуты слабости с блестящими глазами, Чонгук знает, что тут всё исправит только разговор о чём-то совершенно дурацком, в каком-то смысле даже тупом и самые крепкие объятия, без малейших попыток заглянуть в лицо, пока Чимин сам этого не позволит. Этот парень, не любитель демонстрации собственных слёз, даже если рядом один лишь Чонгук, самый близкий и самый понимающий малыш в его жизни. Они оба это знают. Когда встречаешься с человеком, измеряя сроки уже годами, понимать, что и когда делать совсем не трудно, если хватает сообразительности заметить некоторые мелкие и не очень привычки.       — Почему доставка вдруг не романтичная? — продолжает свою миссию по нейтрализации слёз Чон. — Я попрошу, чтобы пакет завязали розовой ленточкой.       Чимин коротко смеётся, а следом глубоко вздыхает пару раз, перестаёт утыкаться подбородком Чонгуку в плечо для того, чтобы повернуть голову так, как ему нравится засыпать: носом касается шеи. От Чонгука пахнет его мятным гелем для душа и тем ванильным кондиционером для белья, что Чимин сначала терпеть не мог из-за чересчур яркой отдушки, но потом остался на ночь в общежитии со своим парнем, укутываясь не просто одеялом, а ещё и ароматом свежевыстиранного белья и с тех пор этот запах не ассоциировался ни с чем, кроме тех утренних поцелуев, полученных ещё до того, как веки успели подняться. Чимин сейчас сам покупает кондиционер именно с таким ароматом, чтобы даже собственная одежда напоминала о его парне.       — Извини.       Чонгук оставляет очередной поцелуй теперь на макушке.       — За что?       — Я напортачил, не надо было тебе писать и обнадеживать.       — Шутишь, — хихикает младший, когда Чимин потирается носом о кожу, чем запускает необратимый процесс щекотки. — Это махом вылечило моё плохое настроение. Я даже с актёрского мастерства свалил на радостях.       Чимин отрывает голову от теплой кожи, позволяет рассмотреть себя получше и…волшебные объятия всё ещё волшебные, потому что никаких следов от слёз не осталось.       — Ты что дурак? Сваливать в зачётную неделю?       — Всё нормально, — теперь Чонгук, наконец добирается до любимых губ, но поцелуй оставляет совсем невесомый, такой же, как десяток предыдущих, потому что тактильная терапия ещё не закончена. Рукой надавив Паку на затылок, он возвращает его в прежнее положение и сжимает руки крепче. — У меня автомат после тех этюдов, что мы сдавали в прошлом месяце.       О, это была ещё одна причина, почему Чонгук адски психовал. Ему нужно было срежиссировать самому себе сценку, разбавив её танцевальными движениями, при чём такими, что передадут либретто, и Чимин соврёт, если не скажет, что в те вечера, когда они оба пытались что-то придумать под выбранную Гуком мелодию, тихо радовался идее своих одногруппников, не заморачиваться с этим дерьмом, а поставить полноценный спектакль по готовому сценарию. Пусть по продолжительности он вышел куда длиннее этюдов, зато сочинять ничего не пришлось. Возможно, плюсы в этом выбешивающем периоде их жизни всё же были, потому что воспоминания о том, как они отминетили успешную сдачу прямо у входной двери, когда терпеть уже сил не было, всегда заставляют желудок сделать кульбит от до сих пор удивительно ярко звучащего в голове Чонгукового «трахни меня в рот».       Стоит это повторить.       — Хорошо.       Чимин снова потирается носом о пульсирующую венку, понемногу отпуская напряжение от всего случившегося за сегодня, но Чонгук будто чувствует это, вдруг спрашивая:       — Как прошёл твой день?       Отвратительно. Он поссорился с Хосоком из-за какой-то ерунды, и потом пришлось извиняться не потому, что он сожалеет, а из-за того, что Хосок старше и Чимин на него вообще-то работает, плюс вишенкой на торте стало замечание и все красочные оскорбления в его адрес от мамы Тэхи о том, что он, видите ли, плохо влияет на детей своими выкрашенными волосами и обилием серёжек в ушах. То, что сейчас он блондин, делает из него плохого человека? Или может серёжки, пронизывающие хрящи — это отличительная черта преступников? Люди бывают такими… придурками.       — Сегодня у меня было много дел с мудаками.       Рука, поглаживающая до этого спину, снова ползёт выше и, пробежавшись короткими ногтями по краю пижамы, а следом по коже шеи, сжимает волосы на затылке, так приятно их оттягивая. Чонгук больше не оставляет маленьких поцелуев на волосах, он утыкается носом парню в висок, звуча из-за этого приглушено, но Чимин всё равно улавливает совершенно серьезное:       — Хочешь я их всех на ноль поделю?       Он хочет. Чтобы Хосок не был временами такой заносчивой задницей, не забывал, чёрт возьми, что даже если танцует он дольше, это не делает его приобретённые знания единой истиной, и чтобы недалёкие родители подбирали слова не только в его присутствии, а ещё и когда, как им кажется, Чимин не слышит. Но больше всего Паку хочется остаться в этом самом уютном моменте, как можно дольше, записать на внутреннюю воображаемую плёнку и нажимать реплей до тех пор, пока мир не остановится; чувствовать объятия любимого человека, слушать его устрашающие математические угрозы и, наконец, не только убеждать себя, а ещё и чувствовать, что всё действительно хорошо. Прямо сейчас. До тех, пока Чонгук обнимает его и остаётся именно тем собой, в которого Чимин так бесповоротно влюбился, у них всё хорошо. Со всеми плохими временами и дорогами тяжелых вздохов.       Сцепляя пальцы за спиной парня, Чимин поднимает голову, встречаясь глазами с целым океаном чувств в зрачках напротив и, надув губы, шепчет:       — Хочу, но на ноль делить нельзя, гуманитарий.       — А я вот поделю, — Чонгук чмокает выпяченную губу и тянет Чимина ещё больше на себя, так, чтобы тот слегка поднялся на носочки и они поравнялись ростом. — Одно твоё слово и они все пожалеют о своём поведении.       На это нельзя не засмеяться. Чимин тихо хихикает, Чонгук подхватывает следом и, наконец, оставляет на губах не тот быстрый чмок, а полноценный поцелуй, который слишком медленный и тягучий, чтобы комната вдруг вспыхнула атмосферой дикой страсти, но неописуемо идеальный для того, чтобы всякие плохие мысли наконец выветрились из головы и освободили место безграничному обожанию друг друга. Так Чонгук целуется по утрам, в те редкие дни, когда ему не нужно бежать в университет с расстёгнутым рюкзаком в одной руке и чем-то смахивающим на завтрак во второй, а когда время у них дома замедляется; спешке не находится места ни в одной комнате, ни в единой минуте и тогда происходит нечто вот такое, неторопливое и полное спокойствия. Вряд ли, реши Чонгук сейчас, что усадить старшего прямо рядом с самовоспламеняющейся сковородкой и переместиться поцелуями совсем в другое место, Чимин начал бы сопротивляться или бурчать в недовольствии, но настроение пока что наслаждаться этой приятной неторопливостью. Он согласен на всё, что предлагает ему Чонгук, и в ответ получает то же безграничное доверие. Моменты, когда этого несносного засранца хочется чем-то огреть за его ухмылки и дурацкие выходки, мелькают в их повседневной жизни так же часто, как и секс в самых неожиданных местах, но они оба не из обидчивых, к тому же, ещё в первые месяцы отношений научились идти друг другу на уступки и различать незначительные разногласия с косяками галактических масштабов.       Оказывается, если ты влюблен, отношения не такая уж сложная штука, особенно, когда чувства не односторонние. Может, поэтому Чимин и избегал всего так долго? Он продолжал твердить всем и вся, что всегда есть тот, кто любит, и тот, кто позволяет себя любить, и не хотелось быть ни первым, ни вторым. Но если анализировать теперь, то самое, с чего всё началось то, получается, Пак тут и есть тем, кто всего лишь позволяет себя любить? Это ведь Чонгук за ним бегал в начале. Поэтому Чимин сейчас, прижимаясь к своему парню, чувствует как привычно желудок делает кульбит в ответ на всего лишь безобидное поглаживание по рёбрам, там, где Чимин набил первую татуировку, пока Чонгук сидел рядом и всеми силами пытался отвлечь от весьма неприятных ощущений, рассказывал историю получения своего шрама на щеке и то, что брат до сих пор над ним за это глумится? Получается, Чимин в этот момент всего лишь что-то там позволяет? Чёрта с два. Он не будет с пеной изо рта доказывать подлинность своей любви и приводить бесполезные примеры, потому что Чонгуку это не нужно, он в своем парне и его признаниях никогда не сомневался, а сам Пак давно пересмотрел свои убеждения насчёт отношений и даже долбаных позиций в сексе. С Чоном стёрлось всё. Они больше не актив и пассив, не «тот, кто любит» и «тот, кто отвечает на чувства», спустя столько времени эти два парня всего лишь Чонгук и Чимин. Просто они, просто влюбленные и наслаждающиеся своим крохотным мирком в не совсем уж дешёвой квартире с лучшей в мире ванной и чокнутой кухонной утварью. Им так хорошо. И если хоть что-то изменится Чимин собирается неистово негодовать.       А пока всё именно так, как им нравится, Пак всего лишь отвечает на поцелуй, первый касается языком чужой губы, без прямых вопросов, спрашивая разрешения для того, чтобы перевести всё в то, что перенесёт их прямо к десерту. Чимин выпутывает руки, вместо талии закидывая одну Чонгуку за шею, а второй упирается в плечо, сжимая в руках ткань тонкой кофты, примерно там, где заканчивается верх вытатуированного рукава. Вот так, совсем хорошо. В какой-то момент Чонгук ещё и чуть сдвигается, опираясь на столешницу теперь не задницей, а делает несколько микроскопических шагов от неё, опускаясь чуть ниже, чтобы поясница касалась края; идеально для того, чтобы старшему не нужно было подниматься на пальцах, а имелась возможность даже расслаблено сгорбить спину.       Когда сквозь поцелуй чувствуется улыбка, Чимин открывает глаза, встречаясь с Гуковыми напротив и, напоследок прикусив нижнюю губу явно веселящегося засранца, прерывается, чтобы спросить:       — Что смешного?       Качая головой, Чонгук проводит раскрытой ладонью от боков к груди, выше, останавливаясь на шее, ощутимо нажимая пальцем прямо на сонную артерию, чтобы почувствовать пульс более чётко.       — Ничего, я просто соскучился.       — Поэтому целуешься с открытыми глазами?       — Что такого? — совершенно невинно интересуется Чон, вторую руку тоже медленно перемещая на напряжённую шею. — Мне нравится на тебя смотреть. Всегда так хорошо выглядишь.       Чушь собачья, Чимин сейчас далёк от того, чтобы выглядеть действительно хорошо, так, как он умеет, если постараться или хотя бы немного заморочиться, но именно в этот момент он в абсолютно обычной пижаме, без грамма макияжа, ещё и с волосами, торчащими во все стороны, но Чонгуку наверняка плевать, пользовался ли Чимин бб-кремом и какой стоимости или качества его одежда, младшему наверняка понравится, даже если он завернётся в скатерть и извозится в грязи чисто ради веселья.       Блять… Чимин так сильно зависим. Тело на этот комплимент всё равно реагирует как на похвалу и покрывается мурашками. А то, что Чонгук зарывается пальцами в короткие волосы на затылке, чуть наклоняя голову Чимина вперёд, и начинает неторопливо массировать как всегда забитые мышцы шеи, не помогает оставаться в настроении спокойствия и их домашнего уюта, потому что тут нельзя не застонать. Младший так хорошо знает Паковы привычки, он настолько отлично умеет угадывать: что сказать, стоит ли коснуться, где и как надавить в данную минуту, что можно взаправду начать подозревать его в наличии экстрасенсорного дара.       Длинные пальцы скользят по задней части шеи вниз, тут же поднимаются обратно, заставляют поморщиться от той самой приятной боли и приоткрыть рот от удовольствия. Он тут собирался заставить Чонгука забыть о сессии и раздражении, как они пришли к… этому? Гук будто не умеет быть тем, кто только получает, ему всегда нужно заботиться, не оставлять без внимания и поддержки любимого человека, даже если события последнего времени указывают на то, что теперь пришло время Пака быть внимательным и комфортящим.       Следует научиться не вспоминать о том, что Чимин вполне мог прошляпить такое сокровище из-за своих идиотских правил, убеждений и табу, потому что от подобного ползут мурашки не просто по коже, а даже внутри, по позвоночнику.       Отвлекаясь от приятных ощущений и дурацких мыслей, Чимин останавливает руки парня и снова тянется за поцелуем, потому что ему срочно нужно не только сказать, а ещё и показать, как сильно он влюблен, так, чтобы Чонгук почувствовал каждую йоту затапливающих внутренности чувств. В этот раз Пак решает не задействовать язык, всего лишь помещает пухлую губу между своих и снова совершенно отчётливо распознаёт улыбку, так что не медля отрывается, чтобы снова спросить:       — Что происходит?       Теперь Чонгук смеётся уже не отнекиваясь дурацкими «ничего».       — Я так сильно тебя люблю, — качает головой, очерчивая костяшкой пальца острую линию челюсти и подбородок. — Стоило мне прийти домой, как всё снова хорошо. Ты из любого дерьма меня вытаскиваешь.       — Я?       Кивнув, Чонгук оставляет лёгкий поцелуй у Чимина под ухом, на что тот тут же дёргается и хихикает из-за щекотки.       — Я тут поджог устроил, о чём ты? — получается смазано, потому что Чонгук, снова притянув парня поближе, выпрямляется и оставляет ещё пару таких же чмоков на коже, заставляя крутиться у себя в руках.       — Хоть весь дом сожги, если ты потом меня обнимешь, я тебе ещё и помогу.       О, это и правда так. Они не просто любовники, если бы Чимин в одно утро решил заделаться Клайдом, Чонгук непременно стал бы его Бонни и дома сжигались бы без малейших сожалений.       — А жить где будем? — теперь Чимин сам оставляет несколько поцелуев у Чонгука на шее, сегодня это особенно легко, его кофта не застёгнута и при желании можно прямо от подбородка провести влажную дорожку языком к самой груди, а потом и вовсе нырнуть ниже.       — Намджун наверняка по нам соскучился, — приходится сглотнуть, чтобы голос продолжил звучать так же ровно, как и до этого, потому что Чимин, кажется, завёлся и решил завести ещё и его, подняв одежду на несчастные пару сантиметров только для того, чтобы абсолютно соблазняюще погладить одними кончиками пальцев пояс свободных серых штанов. — Обрадуем его визитом.       — О да, — Чимин хихикает у ключицы из-за этого «обрадуем». Как же. Намджун помогал им перевозить вещи с таким рвением явно не потому, что был безгранично рад за них, а не за себя, и Чонгук знает об этом так же прекрасно. Он наверняка думает о том же, когда старший поднимает на него взгляд. — Он спит и видит, как моя дурацкая кровать снова грохочет ему в стенку.       Боже, Чимину было слишком хорошо в те времена, он ни разу не пытался поставить себя на место друга и сжалиться.       — Знаешь, с поджогом стоит повременить, мне нравится, что сейчас мы можем быть только вдвоём в каждой комнате, в любое время.       Дёрнув за шнурок на спортивках, Чимин чуть приподнимает ткань Гукового тонкого джемпера, открывая для себя всего лишь маленькую полоску голой кожи на животе, будто не решается увидеть больше. Он видел уже всё. Столько раз, господи боже, но спустя даже такое приличное количество времени ему всё ещё хочется поцеловать каждый открывшийся участок, проверить, не поменялся ли вкус Чонгуковой кожи.       — Я думал о ванной после ужина.       Волосы у Чимина ещё мокрые, он уже определенно чистый, так что все эти поглаживания Чонгук действительно правильно понимает, Чимин пытается свести его с ума своими невинными глазами и такими невзначай брошенными словами.       Этот парень такой… невероятный. Чонгук о хёне много чего сможет сказать, ему вполне хватит лично собранных фактов после такого времени непрерывных наблюдений для того, чтобы описать Пака от и до, составить самую точную характеристику человека, но слов, описывающих всю бурлящую внутри любовь и восхищение, не хватит ни в коем случае, вечно будет недостаточно. Ведь даже сейчас он смотрит на крайне невинное выражение лица того, кто стопроцентно намекает на секс, и единственное, что хочется сказать в ответ, это: я тебя люблю. Всего. Целиком и полностью. Даже ужасную привычку не вытирать долбанное зеркало, если брызги во время умывания попадают на него.       Губы касаются родинки на шее и Чонгук чувствует, как возбуждение становится более ощутимым, обожание своего парня в который раз бьёт в голову неплохим зарядом эндорфинов, а желание набрать ту самую ванну вот-вот заставит его подхватить Чимина на руки и раздевать, пока горячая вода будет медленно поднимать клубы пара рядом.       — Пойдём? — Чонгук сжимает пальцами столешницу позади себя, потому что не до конца понятно, насколько настроение Чимина улучшилось: ему хочется сейчас потрахаться и шагу не делая с этого места или заняться любовью на более удобной поверхности, чем пол, столешница или даже ванна. Чимину нравятся, скажем так, новые места, в то время как Чонгук — самый большой фанат кроватей, ортопедических матрасов и обилия мягких подушек. — Нам определенно стоит повторить тот раз, но теперь чтобы ты уселся на меня сверху.       — Тебе нравится, когда я у тебя на коленях, не так ли?       Так, хорошо, Чимин определённо настроен на секс, что совсем не странно после недельного воздержания, осталось лишь догнать: ему хочется чего-то жёсткого и быстрого или абсолютно противоположного. Если он сам просит себя похвалить Чонгук в любом случае в заднице. Возможно всё как всегда не закончится одним заходом и спать этой ночью придётся катастрофически мало.       — Мне всё нравится, — абсолютно честный ответ. У них ещё не было секса, который Чонгуку бы не понравился, с Чимином хорошо при любых обстоятельства, во всех позах и в каждой позиции. Принимать в себя член, пока его личное божество смотрит прямо в глаза? Боже, пожалуйста. Самому толкаться в разработанную задницу, выбивая сладкие вздохи из мечущегося в удовольствии Чимина? Да, да, да и ещё раз да! — Ты вообще себя видел? Я тут скоро откинусь, а ты даже не голый.       Пак Чимин — самый двуличный человек из всех, кого Чонгук знает. В хорошем смысле этого слова. Или плохом? Для Чона наверняка в плохом, потому что вот Чимин мило улыбается, смотря на него, да и вообще выглядит так, будто обнимашки не до конца исправили ситуацию, не помогли как следует, и ему всё ещё грустно от всяких мыслей, преследовавших весь день, а вот он в тот же момент засовывает своему парню руку в боксеры, не церемонясь обхватывает пока что только твердеющий член.       Маленький невинный дьявол.       — Собираешься свести меня с ума?       — Этого не планировалось, — Пак оттягивает резинку штанов вместе с бельём и как любопытный ребёнок заглядывает туда, где в его кулаке стремительно пропадает в приятной ласке Чонгук. — Я надеялся просто заставить тебя забыть о всех, на кого ты сегодня собирался чуму наслать.       Когда большой палец начинает растирать едва выступившую капельку смазки по головке, держать руки при себе больше не получается, Чонгук слишком нуждается хоть в каком-то дополнительном прикосновении, так что, не отказывая себе в удовольствии, торопливо притягивает старшего за шею, с плохо скрываемым рвением целуя любимые губы. Чимин тут же стонет прямо Чонгуку в рот, совсем тихо, но вполне различимо и теперь улыбается сам, так же, как младший всего несколько минут назад.       Пожалуйста, пусть это никогда не заканчивается, Пак готов отдать не мало, а то и всё до последнего носка только для того, чтобы эти отношения не менялись. Они не менялись.       Именно в тот момент, когда Чонгук касается собственным языком Пакового так привычно и приятно, провоцирует своей попыткой забраться поглубже те самые пошлые звуки, до Чимина доходит, насколько ему этого не хватало. Воздерживаться от секса было крайне тупой ошибкой, потому что прошло от силы пару минут, а у Чимина по венам уже растекается первобытное желание, и он буквально в двух шагах от того, чтобы выпустить наружу мирно сопящего демона. Сейчас кажется более уместным придерживаться вот этой приятной неторопливости, а не срываться с цепи, так что Чимин просит собственную похоть заткнуться и надеется удержать вот такое настроение ещё хотя бы немного. Возможно таки подразнить? Да, определённо, чтобы тормоза отказали сначала у младшего, а потом уже у него.       Языки не перестают неторопливо сплетаться в своём собственном незамысловатом танце, всё повышая и повышая температуру в комнате, но даже во время настолько умопомрачительного поцелуя можно почувствовать уличную прохладу, продолжающую врываться в комнату. Чимин специально открыл дверь спальни для того, чтобы тепло кондиционера добиралось и сюда, а теперь нагревшийся воздух вышел через окно и это нужно срочно исправить. Только… ещё один поцелуй. Дайте Чимину пару секунд, он слишком соскучился по этой ласке и ощущению того, как его парень начинает сбиваться с им же заданного темпа из-за умелой ладошки на члене. Чонгук возможно из-за поцелуя, а возможно из-за того, что декабрьский холод поднимает волоски на его коже, прижимается близко, а это создаёт дополнительные трудности, кроме того, что дрочить в белье и так не верх удобства.       Чёрт. Нужно больше пространства.       — Подожди, подожди, — отстраняется Чимин и получается по правде даже не с первого раза, потому что Чонгук тянется следом за прервавшими поцелуй губами, наконец отрываясь от своей опоры, и снова хватается за крепкую шею в попытке вернуть близость. — Нужно закрыть окно.       Конечно, там далеко не весна и прохладней становится с каждой минутой, но… блять, нельзя было подумать об этом до того, как засовывать кому-то руку в трусы?       — Какое окно, боже, — недовольно тянет Чон, но всё же позволяет смеющемуся парню увернуться от очередного поцелуя и быстро отойти на несколько шагов. — Ты раздражающий.       Так быстро?       Чимин моргает несколько раз, всеми силами заставляя себя оторвать взгляд от заведённого младшего и… Он пришел к этому состоянию так быстро? Кажется, они оба сегодня продержатся позорно мало.       — Ты только что говорил, что любишь меня, — через плечо кричит Чимин, ускоряя шаг.       — Люблю, но это не меняет тот факт, что ты раздражающий.       Пока Чимин, кажется, абсолютно намеренно выпятив задницу, закрывает окно, перекрывая доступ свежего воздуха и звуков реального мира в их маленькую утопию, Чонгук касается себя сквозь одежду, неприятно морщась от того, как член натягивает боксеры и спортивки, но даже не пытается раздеться, Чимину наверняка захочется сделать это самому. У него какой-то странный фетиш на раздевание. У Чимина такого добра вообще, как оказалось, много, и вы правильно подумали, если решили, что Чон в восторге от уже не его, а их грязных секретиков, так же сильно как от выпяченных в шуточной обиде губ или любой попытки сделать эгьё. Раздевание одно из самых безобидных предпочтений этого чуда. Чонгуку определённо нужно подарить ему на день рождения или самую ближайшую годовщину приватный танец, такой, чтобы как в лучших традициях, без прикосновений и с абсолютно кипящими мозгами.       Картинка того, как зависимый от поцелуев и объятий Пак Чимин будет грызть свои невозможные губы из-за запретов, подливает масла в огонь и повышает процент возбуждения как по щелчку. Но пока что Чонгук не теряет голову, просто стоит, наблюдая, как облизывается предел всех его мечтаний пока идёт через всю квартиру обратно к нему.       — Что это? — Чимин пальцем тыкает Чонгуку в грудь.       Он всё ещё на достаточном расстоянии для того, чтобы младший начал осматривать себя на наличие инородных предметов, но на нём всё та же белая кофта и ничего даже отдалённо необычного.       — О чём ты?       Снова подходя почти вплотную, Чимин больше не пытается залезть Чонгуку в трусы и заставить втянуть носом воздух из-за прохладной руки на пылающей коже, всего лишь просовывает палец в отверстие для верхней пуговицы, пока чужие ладони снова перемещаются на своё любимое место — на талию.       — Решил тут показать себя во всей красе?       Шустрый пальчик проходится по гладкой коже, очерчивая края одежды, и ныряет в неплохо выраженную ложбинку, утопая ниже, там, где обзору мешает расстёгнутая тонкая кофта. Чонгук всё ещё возбуждён, он прижимается ближе, ища хоть малейшего облегчения, но Чимин, точно затеяв какую-то игру, не двигается, лишь позволяет прижаться до невозможности тесно, так, чтобы чувствовать всё на максимум.       — Хочешь, чтобы я носил только водолазки под шею?       Морщась, Чимин загибает края во внутрь, открывая для себя ещё больше кожи, и вдруг наклоняется, оставляя влажный след от языка прямо на выступающей ключице, там, где хрупкая кость соединяется с грудиной. Это даже не поцелуй, Пак просто бесстыже облизывает парня как мороженное, будто намеренно пытается ощутить тот самый солоноватый вкус человеческого тела.       — Водолазки обтягивающие, — деловито заявляет Чимин, оттягивая всё так же одним пальцем ткань вниз, так, чтобы показался сосок. — Что насчёт пуховиков?       У Чонгука красивое тело. Настолько красивое, что вспышки эксгибиционизма этого малыша Пак Чимин каждый раз воспринимает как подарок небес.       — Отличная идея.       — Иногда мне кажется, что я не совсем гей, — Пак перестаёт мучать чёртову одежду, ладонями накрывая мускулистую грудь и сжимает пальцы достаточно ощутимо, идеально для того, чтобы Чонгук толкнулся в поиске дополнительного трения. У него чувствительная грудь, он весь одна сплошная эрогенная зона, Чимин знает, как заставить его кончить от одной только стимуляции сосков, но продемонстрирует это точно не сегодня. — Чем больше становятся твои причандалы, тем больше я хочу тебя трогать. У меня не здоровая тяга к твоей груди.       Чонгук всегда был таким. С самого первого дня их знакомства Чимин окрестил его «влажной мечтой» за сочетание отлично сложенного тела, идеального объема мышц и симпатичного лица, но с каждым годом, с каждым Гуковым походом в спортзал всё становилось только хуже и хуже. Для Чимина и его сдержанности. Как только они перешли из стадии «прилипала и его краш» на ступень отношений, Пак понял, какой это подарок — селфи в зеркале прямиком из зала. Потный, или только вышедший из душевой Чонгук с поблёскивающей кожей и обязательно прикрытый только полотенцем или боксерскими шортами. Он определённо знает, как заставить своего парня истекать слюной. Боже, Чимин безбожно дрочил на одну из таких фоток, когда Чонгук на каникулы остался в Сеуле, а Чимин уехал к родителям, лишая себя возможности видеться с его личным убийцей целых две долгих недели. Это был первый и последний раз, когда они расставались так надолго, за весь период отношений. Такой опыт не понравился ни им, ни Намджуну, выслушивающему всё нытьё, теперь не соседа, а его бойфренда.       — Ты что, назвал мою грудь причандалами?       Чимин даже не думает как-то реагировать на эти смешки и блестящие озорством глаза. Ему кажется, куда интересней наконец потянуть подол злосчастной кофты вверх, дабы избавиться от невероятно раздражающей сейчас вещи.       Послушно подняв руки, Чонгук позволяет себя раздеть, всё так же улыбаясь теперь в ответ на закушенную губу его парня. Тут не только Чонгук возбуждён, они как всегда мало чем друг от друга отличаются; верх пижамы Пака кое-как скрывает топорчащий брюки стояк, но всё же это далеко не незаметно, каким бы невозмутимым он не пытался казаться и как сосредоточено не выглядел бы, занятый избавлением Чона от одежды. Волосы у младшего неплохо отросли и Чимин едва удерживается от рвущегося наружу комментария или хоть бы так и просящегося «пу-у-уф», когда поднявшиеся вверх пряди падают на глаза, как только совсем ненужная сейчас тряпка перестаёт скрывать всё то божественное великолепие, что дано узреть не каждому.       Только Чимину.       — Ты же понимаешь, что я шутил? — Чимин поднимает кофту почти на уровень глаз, перед тем, как швырнуть её куда-то в сторону стола. — Носи что хочешь.       Его снова притягивают к себе и больше Чонгук не пытается быть послушным и безобидным со своими руками на талии, теперь он с чистой совестью опускается ниже, сжимая в руках сочную задницу, и снова заставляет приподняться на носочках, когда потирается пахом о чужой.       — И что, пусть все видят мои причандалы?       Чимин снова делает это. Наверняка специально смотрит своими лженевинными глазами прямо в тот момент, когда зажимает сосок между большим и указательным пальцем и посылает дрожь по телу так просто и легко, что Чонгук чувствует себя марионеткой.       — Только если ты сам этого хочешь, — наконец поцелуи возобновляются, начинаясь как всегда с быстрых и кошмарно коротких, но тем не менее даже так пускающих ток по телу, и Чонгук блаженно прикрывает глаза, когда губы снова проходятся по ключице от самого плеча к груди. — Всё равно ты мой.       Так и есть. Чимин прав на все сто процентов. Это вовсе не собственнические замашки, это то невероятное чувство, когда ты осознаёшь, что ты — самое важное для человека, находящегося рядом с тобой, причём не только потому, что тебе это сказали, дело в молчаливых доказательствах, в каждой, даже самой нелепой ситуации, когда ты в таком суждении убеждался. Пусть Чонгук покажется чокнутым фанатом «Игры Престолов», но он точно знает, что свадебная клятва из этого сериала до невозможности идеально описывает их с Чимином отношения, особенно строчка: «я — его, а он мой». Всецело. И будущее — это большая кучка неизвестности, но прямо в тот момент, когда Чонгук стоит полураздетый в их маленькой квартирке, Чимин как никогда уверен, что это не изменится. Потому что он не хочет, потому что они с Чонгуком оба этого не допустят.       Пока один раздражительный студент плавится от всепоглощающей любви и нарастающего удовольствия, Чимин решает добить его ещё другим способом: он путешествует по телу всасывающими поцелуями, оставляя дорожку из розоватых пятнышек, наверняка гордясь собой за то, что сумел так сильно наследить. Чонгук не совсем уверен, стоит ли его прерывать или позволить себе сегодня быть всецело ведомым, но пока решение так и не торопится прийти в его голову, Чимин ладонями снова пролезает под бельё, но теперь сзади, прямо на заднице, заставляя оторваться от многострадальной столешницы и лишая хоть какого-то шанса на побег, позволяет штанам вместе с боксерами спуститься к лодыжкам, теперь раздевая полностью. То, насколько довольным он выглядит, когда член Чонгука, теперь не прикрытый никакими ненужными тканями, дёргается от Пакового поцелуя всё в тот же многострадальный сосок — что-то непередаваемое. Чимин хихикает, на тихое, несдержанное «блять», выпрямляется только для того, чтобы оставить быстрый поцелуй на блестящих от слюны губах и, прежде чем Чонгук соображает о том, что неплохо было бы ответить, опускается на колени, держась за напряженные бёдра.       Ох, чёрт. Кажется, Чонгук был к этому не готов. К сексу — да, но не к тому, что Чимин собирается ему отсосать. Боже правый, они целую вечность не трахались, а теперь бедного парня вот так сходу подвергнут пыткам под названием «попробуй продержаться дольше минуты, пока тебя будет медленно доводить этот невозможный рот». Это Гукова ахиллесова пята. Каждый раз стоит Чимину сомкнуть губы вокруг головки, как самоуверенность испаряется и наружу выходит неумелый девственник, готовый кончить в любую секунду и никто не может его судить за подобное, потому что… Потому что это Чимин. Вот и всё объяснение.       — Значит ванна отменяется? — спрашивает Гук, смотря сверху вниз.       Он собирается быть сильным, собирается не дать этому искусителю раскромсать свою выдержку. Ну… хотя бы попытаться.       — Я уже чист, — посмеивается Чимин между поцелуями в живот, а потом поднимает взгляд, почти не отлипая от прохладной из-за воздуха кожи, приподнимает бровь, добавляя: — Во всех смыслах.       Что ж, возможно, попытки Чонгука такие же бесполезные, как старания его мамы навязать ему любовь к морепродуктам.       Хочется что-то ответить, похвалить в конце концов или разбито спросить, за что боги послали его вот такого прямо Чонгуку в руки, но всё, на что парня хватает, это в очередной раз выругаться и смотреть, как теперь уже совсем не прохладные ладошки оглаживают кожу на боках и упрямо не прикасаются к члену. Что бы не задумал Чимин, Чону нравится, даже если это его прикончит. Он готов увидеть звёзды от почти что невинных прикосновений губами к тазобедренной косточке, и всех последующих к пупку. Время от времени Пак мажет языком по покрывшейся мурашками коже, тут же сцеловывая собственную слюну и, кажется, в миллионный раз исследует любимое тело с тем же удовольствием, что и на первых порах. Каждый чёртов раз. Они оба ведут себя так, будто вот только что, всего мгновение назад, увидели друг друга без одежды и не могут поверить, что всё это реально. Чимину точно не верится. Чонгук тёплый там, где он прикоснулся ладонями и прохладный под исследующими губами, весь такой вкусный и идеальный, созданный только для того, чтобы Пак Чимин вручил ему своё сердце, не требуя взамен ничего, кроме ответной любви. От него пахнет всё тем же мятным гелем, а ещё… Чонгуком. И от Чимина кстати, примерно так же. Хватило каких-то парочки минут в объятьях друг друга, для того, чтобы начать чувствовать от себя запах, присущий младшему.       Это странно. Чимин целует Чонгука, слышит его тяжёлое дыхание сверху, чувствует его или даже их общий запах, видит, как пальцы крепче сжимают края столешницы, но ему всё равно недостаточно. Если была бы такая возможность, он бы ещё и под рёбра к нему залез.       Пусть это не проходит, пусть никогда не заканчивается. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста.       Подняв взгляд вверх, Чимин натыкается на приоткрытый рот, с интересом следящие за каждым его действием зрачки, и, кажется, Чонгуку более чем нравится встречаться взглядом в таком положении, потому что блаженно прикрытые глаза и тяжелый вздох, по всей видимости, говорят именно об этом. Дело не в том, что Чимин сейчас развратно прекрасный, ему всего лишь нравится, как Пак на него смотрит. Настолько, что приходится провести ладонью по лицу, чтобы не уйти с начавшегося представления раньше времени, если вы понимаете, о чём он. Никогда нельзя недооценивать визуальную картинку, когда сходите с ума по человеку, она процентов выдержке никак не добавит.       Да, в задницу это всё! У Чонгука что, были хоть когда-то шансы устоять или как-то сдержаться, если дело касалось Чимина? Этот парень его личный афродизиак, самое прекрасное райское яблоко, следовательно и пытаться противиться его чарам не стоит, нужно просто наслаждаться.       — Ты дьявол.       Лучше бы он этого не говорил.       Боже. Вот так сразу и по оголённым нервам?       Чонгук и так слаб перед хихиканьем Чимина, а то, что парень издаёт такие звуки прямо перед тем, как лизнуть кожу у основания члена, следом оставляя крошечный поцелуй, просто убивает. Хочется захныкать от этих дразнящих манипуляций. Или ещё лучше схватить искусителя за голову, заставив ускорить процесс Гуковой смерти, но тогда не удастся узнать, насколько его парня самого хватит и что он, мать его, вообще задумал.       Определённо что-то грязное. Потому что Чимин не часто вот так высунутым языком касается головки члена, никак не помогая себе руками, а потом, просто пиздец, снова смотрит наверх, ожидая реакции. Всё с так же выглядывающим кончиком языка между зубами. Не пытается улыбнуться или ещё что, просто смотрит, как всегда с маской спокойствия и хладнокровия, создавая потрясающий микс из казалось бы, не сочетающихся вещей — невинности и откровенно блядского поведения. Он нечто среднее между образом праведника и тем, кто пляшет вокруг котла с грешниками. И, кажется, Чон вполне заслуженно будет жарится в этом самом котле, потому что нежные чувства всё-таки уступают похоти, животные желания потихоньку начинают выползать наружу даже не потому, что Чимин снова умудрился сделать нечто взрывное, а просто из-за того, как он выглядит. Если этому засранцу сейчас хочется, чтобы Чонгук сказал, насколько крышесносный вид ему открывается, то стоит перестать изображать ахэгао настолько правдоподобно, потому что у Чонгука начинает плавиться не только мозг, но и каждый внутренний орган и не получается даже сглотнуть образовавшуюся во рту слюну как следует, не то что выдавить из себя хоть слово. Старший прямо вот так, с уже сильнее высунутым языком снова придвигается ближе, опуская веки, и, кажется, милостиво решает перестать дразниться, потому что наконец смыкает губы вокруг головки, не сильно посасывая. В комнате всё ещё прохладно, рот у Чимина невыносимо горячий и Чонгук на волоске от того, чтобы согнуться пополам от собственных ощущений. Ради всего святого, они ведь только начали, почему контроль над собственным телом уже упаковал чемоданы и собирается отправиться в далёкую неизвестную страну? Но какая к чёрту разница, как долго длится всё это сумасшествие, если перед Чонгуком на коленях его парень собственной персоной, играет языком с уздечкой, крайне жестоко, не насаживаясь ниже, а потом, решая окончательно добить, прохладной ладошкой ползёт по боку вниз, к бедру, оглаживает нежную кожу на внутренней стороне, практически невесомо касается мошонки, и, чёрт бы его побрал, всего одним пальцем ведёт по расселине снизу вверх, мгновение спустя уже слегка надавливая на сжатое колечко мышц. Он снова бросает взгляд на Чонгука, теперь с членом во рту, будто спрашивает, не против ли парень испытать сегодня побольше ощущений и принимает дрогнувший живот вместе со сложенными трубочкой губы на выдохе, как молчаливое согласие.       Были вообще хоть малейшие шансы того, что Гук откажется? Боже, ни за что.       Чимин уже целую вечность не делал с ним этого, не заставлял крошиться из-за двойной стимуляции, и сейчас, после перерыва, всех напряжённых ситуаций и распаляющего поцелуя, момент кажется более чем удачным. Просто секса уже не хочется, ничего со словом «просто» сегодня не будет. Чимин так решил. И он ещё не до конца продумал свои действия, не знает, куда всё зайдёт, но точно собирается трахнуть своего парня, хотя бы руками.       Но не насухо.       — Мне нужна смазка, — Чимин с тем самым пошлым чмоком выпускает член изо рта, крайне резко возвращая расслабленного Чона в реальность. — Я хочу вставить в тебя пальцы.       Старший делает попытку подняться, но Чонгук не даёт.       — Ты издеваешься? — сердце колотится так, будто его уже неплохо поимели, но на деле они буквально в самом-самом начале всего веселья, а Чимин крайне жестоко прерывается уже во второй раз. Если это один из пунктов плана по доведению до ручки или даже злости, то работает он прекрасно, Чонгуку прерываться как-то не хочется, вместо этого появляется желание отшлёпать кое-кого прямо здесь, нагнуть над первой попавшейся поверхностью и, не терпящими возражений шлепками, заставить пересмотреть своё поведение. — Окно, смазка, дальше что?       Чимин снова хихикает из-за этих недовольно сведённых бровей и чистого негодования в голосе, но, опираясь ладонью на голое бедро, не может остановить чувство восторга, заполняющее легкие. Он так любит вот такого Чонгука, когда пар вот-вот из ушей пойдёт, в то время как Чимин находится на противоположном берегу от подобного настроения.       Вот и ещё один кинк.       Пак вполне может увеличить процент раздражения, легко и просто, Чонгук сейчас в крайне уязвимом положении, но вместо каких-то выводящих из себя поступков решает с таким же смешком, что и до этого спросить:       — Ты хочешь мои пальцы или нет?       Желание захныкать и угрожающе зарычать одновременно появляется как по волшебству, потому что Чонгук хочет, но так, чтобы не прерываться. Чёрт возьми, им следует запастись этим добром с лихвой, распихать по всей квартире, а не хранить в одной только спальне, чтобы подобных моментов больше не повторялось.       — Блять, — сдаётся младший, протягивая руку, чтобы помочь Чимину подняться. — Пошли в кровать.       — Нет, — Пак оставляет быстрый поцелуй на уже неплохо искусанных губах, но двинуться с места не даёт, даже когда Чонгук обнимает его за талию и пытается отклеиться от столешницы. — Стой здесь.       В меню: секс на кухне. Никакой кровати. Чимин собирается опробовать все поверхности в этой квартире, но спустя столько времени проживания здесь галочку можно поставить только напротив ванной, скамейки в прихожей и спальни.       Они не в замке живут, достать из прикроватной тумбочки злосчастный бутылёк займёт меньше минуты, но оба уже завелись настолько, что не хочется отлипать друг от друга ради таких, как кажется сейчас, мелочей. Чонгук снова заставляет Чимина впечататься в себя невозможно близко, больше не довольствуясь никакими лёгкими поцелуями. Чимину же не только похвала нравится. Он любит, когда Чонгук показывает, насколько спортзал идёт ему на пользу, и что если парень всегда и без условий обращается с тобой как с драгоценностью, это ещё не значит, что он не сможет заставить переходить со стонов на выкрики из-за грубых толчков или оставляющей синяки цепкой хватки. С Чонгуком не было ни единого шанса не полюбить позицию пассива в той же степени, что и топа, кажущуюся более привычной, только из-за него и его невозможных рук у Пака срывает крышу от возможности подчиниться. Только с Чон Чонгуком Чимину начало нравится, когда его берут в самом прямом и пошлом смысле этого слова.       Так что, когда Пак чувствует руки у себя на заднице, пытающиеся, кажется, поднять его над землёй, он совсем не удивлён, ни разу не против и, если честно, готов застонать уже сейчас из-за такой, казалось бы, мелочи, но всё же сам не позволяет пальцам перестать касаться пола. Сейчас на первом месте Чонгук.       Всё именно так, как Пак и планировал, младшего получилось довести до того идеального состояния, когда ему хочется чего-то более дикого, чем то, с чего они начали, но это далеко не то состояние, при котором он собирается сам взять то, чего хочется. Это удаётся понять по поцелую, ставшему вдруг глубже и торопливей, но зубы всё ещё в ход не идут, пока что не превращают вожделение в нечто лишённое контроля и здравой оценки своих же действий.       Чонгук голый, как всегда одновременно властный и податливый, со штанами, держащимися буквально на щиколотках, и быть полностью ведомым у него сегодня явно не получится, если судить по тому, с какой силой он сжимает челюсть своего парня, оторвав одну руку от ягодиц. Чимина ждёт что-то… жёсткое? Ох, да, пожалуйста. А если учитывать то, что Чонгук неровно дышит к засосам во всех смыслах, завтра придётся вставать пораньше и, вооружившись косметичкой, прятать следы веселого вечера перед тем, как отправится к детям. Танцор, конечно, мог бы попросить Чонгука не оставлять следов, но он откажется от этого, только если кто-то махнется с ним мозгами.       Эти двое абсолютно одинаково чокнутые.       Обвивая одной рукой крепкую шею, Чимин принимает тот темп поцелуя, что начинает задавать Чонгук, великодушно разрешает себе расслабиться полностью, не пытаясь бороться за главенство, просто отдаёт поводья несущейся прямиком к эпицентру удовольствия упряжки полностью. Чонгук не пытается лишить их обоих кислорода или заставить задыхаться от поцелуя, но он мажет языком по чужому, касаясь всего секунду только для того, чтобы потом ускользнуть, сразу же переключиться на губы, не боясь начать мягко использовать зубы. Совершенно не исключено, что когда-нибудь они друг друга сожрут, но сейчас, сразу после того как Чимин, утопая в наслаждении, касается ладонью прижатого к своему бедру члена, Чонгук прерывает поцелуй, отталкивая забывшегося из-за чужих губ парня от себя. Между ними даже метра нет, но по ощущениям — целая пропасть. Паку охота вернуться обратно, подставить рот под новый поцелуй и ощутить то же парение ещё раз. Ещё и ещё. Он пиздец как соскучился. Настолько, что романтическое настроение видоизменилось и теперь ему хочется романтически грязного траха.       Оба пытаются отдышаться, недалеко от Чонгука всё ещё блестит лужа не до конца вытертого масла, злосчастная сковородка никуда не исчезла с плиты, но именно такая картинка для Чимина — самое прекрасное из всего, что только можно увидеть. Его обнаженный парень посреди хаоса их кухни. Замечательно.       — Чимин.       Чонгук всё ещё выглядит чертовски серьёзным, когда нагибается, помогая себе выпутаться из собравшихся гармошкой у ног штанов, большим пальцем тянет носок вниз и, если честно, даже за таким занятием выглядит как грёбанное божество из западной мифологии.       — Смазка.       Точно. Из-за поцелуя и такого количества ничем неприкрытой кожи Чонгука Пак, кажется, забыл что собирался сделать.       Гук ещё даже не принимается за второй носок, когда Чимин подрывается с места, игнорируя то, как неприятно член натягивает пижаму и оставляет следы от выступившей смазки на голубой ткани. Куда они с Чонгуком сегодня зайдут — непонятно, но вместе со смазкой он захватывает даже не один, а парочку презервативов, надеясь, что не только его пальцы сегодня побывают внутри кого-то.       Бегать со стояком не слишком удобно, но Паку слишком не терпится вернуться обратно к Чонгуку, туда, откуда сам приказал не рыпаться, чтобы семенить десятисантиметровыми шажочками. И Чон действительно там, с места не сдвинулся, лишь повернулся, обеспечивая отличный обзор на не покрытое татуировками плечо, аппетитную задницу и широкую спину, пока вливает в себя воду из Чиминовой любимой чашки с абстрактным снеговиком. Чертовски горячая картина, особенно, если обратить внимание как двигается его кадык при каждом глотке, волосы открывают лицо, а грудь всё так же тяжело вздымается.       Боже, эта грудь Чимина в могилу сведёт.       Серые штаны валяются на столе рядом с тем контейнером, что вытащил Чимин, готовясь к ужину. По всей видимости поужинают они сегодня друг другом, пропустят основное блюдо совершенно осознано и без малейших сожалений. И, похоже, Гук действительно проголодался, потому что Чимин собирается сказать, что оставлять трусы на столе не очень то культурно, но как только приближается, Чонгук, оставив в покое чашку, снова притягивает старшего к себе, в этот раз меняя их местами, теперь Чимин встречается поясницей со столешницей, причём достаточно ощутимо и даже больно.       Ныряя языком в поддатливый рот, Чонгук больше не пытается удержать голову Чимина в одном положении, но всё равно показывает, что он всё ещё не согласен полностью отказаться от главенства и лучше бы его послушаться; наощупь находит ладошки парня, забирая всё принесенное добро, и Пак, не теряя ни секунды, снова хватается для дополнительной опоры теперь за плечи, а следом впервые позволяет себе застонать. Чимин чувствует прохладу только что выпитой Чоном воды, возбуждение, вызывающее покалывание, и то самое пьянящее чувство парения. Танцор стонет снова, не от поцелуя или того, что Чонгук, оставив презервативы и смазку рядом с Мистером Снеговиком, всё же сжимает его грудную клетку идеально для того, чтобы дышать стало труднее, но слишком уж большого дискомфорта не вызвало; всего лишь потому, что впервые за весь день чувствует себя действительно хорошо. Рядом с Чонгуком всегда хорошо. Даже если они в ссоре и метают взглядом молнии друг в друга, с ним каждый раз лучше, чем без него.       Больше на одних лишь губах Чонгук не задерживается, перемещается ниже, слюнявит умоляющую об этом кожу, рукой проходится по боку, задевая вставший сосок, осторожно перемещается к шее, помогая Чимину откинуть голову назад, как можно выше задрать подбородок, чтобы ощутить напряжение. Теперь понятно, почему дополнительной опорой обеспечили именно Чимина. Чонгук наваливается, заставляя старшего оторвать руки от тёплой кожи и схватиться за единственную твёрдую поверхность, позволяя наклонить себя назад, практически встречаясь затылком с одним из шкафчиков. Ему прекрасно известно, что Чонгук не даст упасть, он просто как всегда включил засранца в ответ на попытки подразнить и теперь мстит вот таким дурацким способом. Чимину приходится напрячь шею и пресс, чтобы удержаться в том положении, он начинает дрожать из-за этого выкидона непозволительно быстро и снова стонет, когда чувствует сначала легкий укус где-то в районе кадыка, а потом как кожу на сонной артерии с силой засасывают. Идеально для того, чтобы Чимин перевел будильник на пораньше. Но на одном таком своеобразном поцелуе Чонгук не останавливается. Пака начинает уже откровенно трясти от перенапряжения, пока младший оставляет следы от шеи к самому плечу где-то светлее, где-то достаточно яркие для того, чтобы напоминать об этом вечере всю последующую неделю.       Они к минету вернутся или нет? Потому что Чонгук, кажется, заигрался, с места сдвинуться не позволяет, всё так же держит в весьма неудобном положении и наслаждается вкусом чистой кожи, пока Чимин убеждает собственное тело не сдаваться и не позволять ему свалиться на злосчастную столешницу спиной.       — Чонгук-а, — всё же не выдерживает Чимин, он пытается как-то облегчить своё положение, закидывая ногу на поясницу младшего, намекает, что неплохо было бы если бы его хотя бы усадили, но младший, вместо того, чтобы понять намёк, отпускает горящую из-за перенапряжения голову, касается ладонью задней части шеи, облегчая положение хоть немного.       Он снова прокладывает дорожку по уже оставленным следам обратно к губам и, больше не пытаясь съесть своего парня, легко проводит языком по пухлой нижней губе, по всей видимости напоследок, потому что следующее, что он делает — шаг назад, чем наконец обеспечивает нужным количеством свободного пространства. Чимин глубоко вдыхает и выдыхает, взглядом встречаясь с не издающим ни звука парнем, позволяет себе отпустить не только физическое, но и внутреннее напряжение, потому что Чонгук похоже не собирается вносить свои правки в Пакову игру, но не в силах сдержаться от того, чтобы выплеснуть эмоции вот таким способом.       Хватка на талии всё ещё железная, следы раздражения на лице больше не проступают. Перебесился?       Когда язык младшего снова находит чужой, поцелуй радикально отличается от того, что происходило только что. Чимина, кажется, успокаивают, причём не только плавными движениями мягких губ на его собственных, а ещё и едва ощутимым поглаживанием большими пальцами по спрятанными пижамой бокам. Или это нечто вроде извинений? Чёрт, за что, за что, а вот за идеально умеренную грубость во время прелюдии перед Чимином извиняться не надо, ему подобное более чем нравится (до тех пор, пока никто не пытается его душить). Что бы Чонгук не задумал, Пак благодарен за то, что ему удосужились вернуть комфортную позу, раз уж они не собираются устраивать что-то ужасно бесстыжее прямо здесь, на гранитной поверхности, между умывальником и плитой; глубоко вдыхает и выдыхает через нос, снова отдаваясь поцелую. Сейчас с чистой душой можно отпустить треклятую столешницу, перемещая ладони сначала Чонгуку на талию, а потом выше, по рёбрам, почти к самым подмышкам, переходя по излюбленному пути к лопаткам и снова вниз.       Когда они только начали встречаться, вернее, когда только перешли к тому, чтобы оставаться друг у друга на ночь, Чонгук как самый славный парень, таскал с собой пижаму к Чимину, до тех пор, пока ему в открытую не заявили, что одному не чтущему приличие танцору спать кожа к коже куда более по душе, чем отделяться друг от друга с помощью ненужных преград, какими бы тонкими и приятными на ощупь они не были. Чимину нравится касаться. Держать руки при себе — совершенно не его фишка, ему куда больше приятно вот так впиваться пальцами в мышцы спины, оставлять на коже красные полосы и чувствовать, чувствовать, чувствовать. А ещё вы наверняка поняли бы, почему любовь к тактильности только усилилась во время этих отношений, если бы ощутили, как невероятно Чонгук реагирует на каждое такое прикосновение. Кожа покрывается мурашками, и он делает восхитительные паузы в поцелуях, когда ему особенно хорошо. Чимин всего лишь проводит ладонью по позвоночнику, надавливая указательным пальцем на позвонки, а Чонгук выдыхает парню прямо в рот, будто на секунду забыл, как целоваться.       Для неровно дышащего к прикосновениям Чимина встретить настолько чувствительного Чонгука — действительно то же самое, что сорвать джекпот. А то, что спустя приличное количество проведённого в постели времени, они изучили друг друга и научились этим пользоваться — самый приятный бонус сорванного куша.       Сколько раз Чимин растягивал своего парня? Господи, как тут вообще посчитать? Но надоедает ли ему смотреть, как приоткрывается его рот, когда он лишь слегка проталкивает палец вовнутрь, а ещё прекрасно знает, где именно им нужно коснуться, дабы Чонгук начал дрожать ещё больше? Если когда-то и надоест, это наверняка будет значить, что здравый рассудок остался лишь воспоминанием.       Чонгук чуть прогибается в пояснице, когда Чимин, оттянув одну ягодицу дразнит пальцами вход и не перестаёт оставлять влажные поцелуи на раскрасневшихся губах. Отвечают ему лишь время от времени, Чонгук давно не брал на себя роль пассива, так что сейчас слишком занят собственными ощущениями и тем, что собирается сделать с ним Чимин. Будто он не тот самый парень, что только что заставлял Пака дрожать от неудобного положения и поцелуев в шею. С такого очевидного доминанта вдруг снова превратился в самого послушного малыша.       Чимин уже говорил, что влюблён?       Не решаясь больше прерывать их занятие, Пак на ощупь пытается нашарить принесённую смазку, снова втягивая младшего в чуть более влажный поцелуй и в этот раз ему отвечают так, как надо, без заминок. Ко всему прочему Чонгук запоздало решает, что неплохо бы перестать быть эгоистом и обеспечить хоть какой-то, даже самой малейшей порцией удовольствия ещё и Чимина, но как только ладонь касается натянутых пижамных штанов, Пак отстраняется как ошпаренный и без лишних слов опускается на колени, открывая смазку только когда оказывается на полу. Больше он не пытается стать похожим на персонажа из хентая, но этот его невинный взгляд, пока пальцы быстро растирают холодную смазку, надеясь согреть побыстрее, тоже, знаете ли, душевного равновесия не добавляет. Если сейчас он ещё и решит сказать что-то невинное и грязное одновременно Чонгук не просто кончит, а сам кончится как человек.       Но Чимин молчит. Ещё раз, бросает вопросительный взгляд наверх и, не произнося ни слова, касается так же, как раньше, пальцами расселины, губами — живота. Оставляет влажный след под пупком в тот же самый момент, когда вводит указательный палец в Гука всего на одну фалангу, не решаясь на что-то большее вот так резко. Отвести взгляд Чонгук не смог бы, даже если бы захотел, даже если бы Чимин был Медузой Горгоной, выбрал бы окаменеть, но насладился бы этим зрелищем, и об этом более чем прекрасно знает не только он, потому что Пак специально целует так, чтобы вид на происходящее открывался превосходный. Он снова оставляет влажную дорожку от живота к паху, растягивая пальцем эластичные стенки, и прикусывает кожу там, где проступает множество вен, прямо под тазовой костью.       — Чимин, — Пак снова поднимает глаза вверх, дыша через открытый рот, наконец отрывается от манящей кожи, не давая закончить предложение, просовывает палец по самое основание, из-за чего Чонгук, подняв руки, упирается в навесной кухонный шкафчик для дополнительной опоры. — Господи, почему ты всегда настолько хорош?       Кажется, спустя столько времени не только Чимин здесь нуждается в похвале, Чонгук, видимо, настолько привык к тому, что его парня надо вот так время от времени поощрять, что превратился в болтуна и ему жизненно необходимо высказаться в те моменты, когда невообразимо хорошо. На пусть и совсем крошечную, но такую необходимую порцию поощрения Пак улыбается, но не позволяет себе отвлекаться на собственные ощущения от этих слов слишком долго, достать до простаты всё ещё его цель, но следует закончить ещё кое-что.       Когда Чимин снова касается губами покрасневшей головки, Чонгук блаженно выдыхает через нос и как-то совершенно неосознанно прикрывает в удовольствии глаза. Палец проталкивается глубже, ногти скребут по дверце навесного шкафчика, а Чимин, выбрав просто идеальный момент, берёт в рот всю длину, утыкаясь носом в кожу у основания. У Чонгука так не получается, он не умеет расслаблять горло и работать языком одновременно, давится, сколько бы не пытался провернуть то же самое, что делает с ним Чимин прямо сейчас: отодвигает голову, позволяет Чонгуку выскользнуть из собственного рта чуть больше, чем на половину, сильно втягивая щеки, только для того, чтобы снова невыносимо медленно скользнуть губами по смазанной собственной слюной члену до упора, двигая и двигая при этом языком. Что за черти его подобному научили или как он до подобного додумался, Чонгук вряд ли рискнёт спросить, он столько времени потратил на попытки повторить каждое действие хёна, но в итоге сдался, изобретая собственные коронные штучки. Он больше не пытается повторить за старшим, а совершенно спокойно позволяет себе наслаждаться тем, что ему дают без каких-либо лишних мыслей, потому что сам тоже неплохо научился выбивать из своего парня те самые умоляющие звуки, но, кажется, сегодня именно его очередь хныкать. Иначе явно не получится, потому что уже сейчас, вначале, у Пака настроение убивать медленным темпом. Он неторопливо двигает головой, каждый раз обводя языком головку, когда та находится на грани того, чтобы выскользнуть из захвата покрасневших губ, снова создаёт этот крышесносный вакуум, пока насаживается поглубже и даже не пытается добавить второй палец, хоть наверняка более чем прекрасно понимает, что одного уже недостаточно.       Он ведь хотел отвлечь Чонгука от напряжения из-за университета, а не прикончить, разве нет?       — Чимин, — Чонгук отрывает одну руку от шкафчика только для того, чтобы откинуть уже почти полностью высохшую челку старшему с глаз, и тот бросает всего лишь секундный взгляд наверх, но даже этого короткого действия достаточно, чтобы ситуация стала ещё более невыносимой. — Клянусь, в этом мире нет ни одного человека, который умел бы сводить с ума так же, как ты, малыш.       Чонгуку невыносимо хочется опереться на долбанный кухонный гарнитур не только руками, но ещё и головой, потому что темп не меняется, всё такой же невыносимо медленный, Чимин на коленях до чёртиков прекрасен и всё это не очень играет на руку Гуку и его выдержке. Руку с головы старшего Чон не убирает, но так же пока не спешит задать собственный темп, сейчас всё ещё не настолько критично, но не исключено, что станет таким в ближайшие пару минут, потому что в тот же момент, когда Чимин со смачным чмоком выпускает влажный член изо рта, в достаточно разработанный вход ныряют уже два пальца, воздуха в комнате оказывается катастрофически мало.       — Вот так хорошо?       Чимин нуждается в кислороде не меньше, ему жизненно необходимо отдышаться как следует перед тем как продолжить, но всё же полностью остановиться парень себе не позволяет. Губы мажут по оставленной метке на гладкой коже, язык снова прокладывает влажную дорожку вверх, пока Чонгук пытается привыкнуть к двум пальцам и сгенерировать более-менее внятный ответ одновременно.       — С тобой не бывает плохо.       Люди недооценивают грязные разговоры. Да и разговоры во время секса в целом, потому что, увы, невероятно развитой интуицией обладает далеко не каждый и чтобы понять не сделал ли ты ошибку в своих суждениях насчёт «нравится» и «не нравится» для большей достоверности стоит использовать слова, так что да, Чонгук ни секунды не врёт, с Чимином всегда хорошо, потому что они не затыкаются даже в самые интимные моменты.       Чимину не нравится асфиксия даже в самых мягких её проявлениях. Или просто когда шеи слишком грубо касаются, но он получает странный мазохистский кайф от возможности быть подчиненным Чонгуком в постели.       Пак упрямый, он любит держать под контролем всё, что с ним случается, строит планы и придерживается их, но время от времени нуждается в том, чтобы отдать всего себя под чужой контроль и позволить покомандовать другому. Откуда Чонгук это знает? Потому что они не боятся сказать о таком друг другу, потому что не принимая или стыдясь себя и собственных предпочтений в чём бы то ни было, никаких крепких отношений у людей построить не получится, а этим двум слишком уж не хотелось терять друг друга после продолжительных отрицаний того, что они две так невероятно удачно нашедшие друг друга родственные души. Ну, может, это только Чимин отрицал и ему стоит не забывать благодарить своего парня каждый день за то, что не сдался на полпути к завоеванию такой неприступной крепости. Мысль о том, что сейчас этого всего могло бы не быть, если бы каждый из них не был… собой, — отторгается каждой клеточкой тела. В тот момент, когда Чимин оставляет ещё один засос практически у самого пупка, Чонгук не собирается даже представлять, какой была бы его жизнь без этого парня.       Им стоило переместиться на кровать или хоть куда-то, где Чонгук не боялся бы потерять равновесие из-за согнутых пальцев в заднице, давящих прямо на простату и от довольной улыбки Чимина в ответ на крайне неожиданно для потерявшегося в ощущениях парня, вырвавшееся наружу «а-а».       Может именно этого Пак и ждал? Вот такого вербального одобрения? Потому что, не переставая двигать пальцами внутри Гука, он снова облизывает оставшийся без внимания член от самого основания к головке и, больше не церемонясь, с первым же движением головы даёт своему парню почувствовать стенку горла, начиная двигаться куда более быстро, чем до этого. Атмосфера меняется, хоть на пытку всё происходящее меньше походить не начинает. Но Чонгук ведь сам на это подписался, не так ли? Он ведь прекрасно знает, что Чимин умеет вытворять своим грешным ртом, но всё равно захотел дополнительного удовольствия, не смог отказаться от двойной стимуляции и теперь, когда интенсивность происходящего начинает душить ощущениями, понимает, что долго он вот так точно не продержится. Пальцы как-то сами зарываются в волосы на макушке, но это больше рефлекторно, Чонгук урвёт свою порцию контроля, старший явно не просто так намекал, что чистый во всех смыслах и, несмотря на то, что растягивают сейчас, как раз его, роль принимающего сегодня выпадет Чимину, так что сейчас явно не стоит пытаться соваться к раскрасневшемуся парню со своими условиями. Он абсолютно точно не сделает ничего такого, что могло бы Чону не понравится и мозги вышибет в любом случае, так что… надо всего лишь расслабиться и получить всё, что танцор собирается ему дать.       У Чимина слёзы собираются в уголках глаз, как бы умело он не контролировал собственное тело и насколько бы не пытался сдержать такую реакцию на затруднённое дыхание и по собственному желанию раздразнённое горло. Если всё это было слишком для него, Пак бы наверняка остановился или хотя бы прервался ещё раз, но, судя по тому, что амплитуда движений головы увеличивается, простату безжалостно стимулирует уже порядком затёкшая рука и так искусно сводящий с ума парень не собирается давать себе никакой передышки. Всё хорошо, даже если с глаз срывается первая слезинка, когда срабатывает рефлекс и Чимин таки давится, но член изо рта не выпускает.       — Остановись, — делает попытку Чонгук, стирая вырвавшуюся влагу со щеки. Как бы ему не хотелось лишать себя этих ощущений, если его парень начинает прощаться с комфортом, значит пора прекращать. Слёзы из-за члена в горле — не редкость, но не сказать, что в этом есть что-то приятное. — Дай мне трахнуть тебя.       Гук, если честно, на грани. Он делает попытку позаботиться и здесь, хоть до оргазма буквально рукой подать, но даже если Чимину не больно или что-то в этом роде, стоит позволить ему передохнуть. Или скорее обеспечить взрывным удовольствием не одного себя. Но у его парня на этот счёт совершенно другое мнение.       Пак накрывает свободной ладонью налившийся кровью член, снова отстраняется и после парочки коротких вдохов с самым невинным выражением, что только имеется в его арсенале, этими своими, чуть блестящими от слёз глазами, смотрит наверх, абсолютно бесстыже выдыхая:       — Кончи мне в рот.       Как можно произносить подобное, выглядя настолько ангельски, даже со слезами из-за… минета?       Вот это Чонгук и имел ввиду. То, что вылетает из этого сладкого рта, иногда не вяжется с внешним видом и не исключено, что именно такой Чимин прикончит его в конце концов.       Сегодня Пак Чимин хочет быть диким. Кажется, они собираются развести тут грязь в самом приятном смысле.       Прежде чем Чонгук придумывает, как не перейти на позорный ультразвук от такого предложения, Чимин, больше не теряя не минуты, снова касается простаты прямо во время этого откровенного зрительного контакта, одним уголком рта улыбается в ответ на очередной шумный вдох и… сосёт. Пусть хоть сам дьявол заберёт его душу, но Чонгук никогда в жизни не откажется от такого Чимина, разошедшегося не на шутку с красными щеками и чётким намерением не оставить от своего парня сухого места этим насыщенным чувством. С дыханием у старшего всё наверняка становится ещё хуже, потому что он ни на секунду не перестаёт всасывать в себя весь лишний воздух, пока ускоренно двигает головой, снова заставляя Чона сжать волосы в кулаке и несдержанно пройтись кончиками пальцев второй по глянцевой поверхности дверцы.       — Клянусь, твой рот это самое райское из всего, что есть на Земле.       Святые угодники. Этим своим комплиментом Чонгук не собирался заставлять Чимина стонать, но именно это и происходит. Старший невнятно мычит прямо вот так, с членом во рту, посылая стаю приятных мурашек по всему Гуковому телу, даже не подозревает, как ощутимо начинают двигаться волосы на затылке от всего происходящего. В тот момент Чон думает, что вот оно, он на финишной прямой, но Чимин, похоже, понимает это так же прекрасно и, собираясь ускорить приближающийся взрыв, перестаёт помогать себе ладонью у основания, вместо этого опускается ниже, сжимая мошонку, и это добивает. Тетива лопается, тот самый последний волосок рвётся и Чонгук скользит вспотевшей ладонью по гладкому лакированному дереву, со всей дури шлёпает ей по столешнице, чуть не сметая Чиминову чашку, и кончает без предупреждения.       — Чёрт бы тебя побрал, Пак Чимин.       Прелесть того, что танцор сам предложил или скорее попросил кончить ему в рот, в том, что оргазм Чонгука продлевается. Всё вроде бы закончилось, та самая точка кипения удачно случилась, но горячий рот никуда не пропал и пока парень стоит, пытаясь унять собственное сердцебиение, Чимин не спешит подниматься, он проглатывает каждое последствие лично устроенного веселья, не переставая выписывать круги на ещё твердой плоти до тех пор, пока не чувствует, как Чонгук начинает поначалу дрожать, а потом и обмякать на языке.       Пространство между столешницей и согнувшимся младшим не такое уж большое, но Чимин всё равно умудряется протиснуться, морщась от того, как неприятно ноет поясница от смены положения и хрустят колени.       Все танцоры превращаются в рассыпающихся стариков так рано или только они с Чонгуком?       Младший чуть разгибается, когда Чимин с нескрываемым удовольствием умещает руки на его задницу и заглядывает в глаза, улыбаясь тому эффекту, что каждый раз умудряется произвести. Чимин обожает делать Чонгуку хорошо. Во всех смыслах, без каких-либо исключений. Ужин был не слишком неудачной попыткой, но с остальным, похоже, удалось на отлично, потому что его малыш даже на поцелуи не сразу реагирует. Не пытается поднять вдруг потяжелевшие веки, или сделать хоть что-то, кроме как подставить губы под торопливые поцелуи, явно забавляющимся одним его видом змея-искусителя.       — Всё ещё хочешь меня трахнуть?       — Да, — не медля ни секунды, соглашается Чон, быстро моргает и даже находит в себе силы оставить поцелуй на виске. — Но мне нужна минутка. Из-за твоего рта мне всегда нужна минутка.       Чонгук чуть отодвигается, как раз идеально для того, чтобы ненасытные к прикосновениям ладони всё ещё могли сжать его задницу, но так же появилась возможность рассмотреть испачканный уголок рта Чимина. Чёрт… Он не чувствует этого? Или специально пытается завести снова за рекордно короткое время вот таким нисколько не безобидным доказательством всего только что случившегося?       Стирая большим пальцем собственную сперму с гладкой кожи, Чонгук снова хочет признаться в любви своему личному сокровищу, в который раз напомнить, что его сердце больше не его вовсе, но Чимин, как самый лучший в мире бесстыдник приоткрывает рот всё шире по мере того, как подушечка большого пальца спускается от рта до подбородка, снова добавляя своему внешнему виду процент развратности. Ладно, кажется, Чонгуку и правда хватит несчастной минуты, чтобы завестись снова.       — Хочешь, чтобы я отсосал тебе тоже? — Чонгук засовывает грязный палец в просто умоляющий о подобном безобразии сейчас рот и Чимин, будто только этого и ждал облизывает всё, что осталось на коже, обеими руками хватаясь за запястье.       Палец, член, любая часть тела… ощущение от малейшего прикосновения Пакового языка просто непередаваемое. Он прикусывает Гукову костяшку перед тем, как выпустить руку из кольца собственных пальцев и качает головой в ответ на крайне заманчивое предложение. Чонгук готов целую вечность смотреть на то, как пухлые губы складываются трубочкой вокруг чего бы то ни было или как заманчиво на них начинает блестеть слюна, того как юркий язычок быстро мелькает, собирая остатки гукового вкуса с одного уголка до второго.       — Стол.       М?       Чонгук не сразу понимая, что тот имеет ввиду, вполне ожидаемо надеется на продолжение или разъяснения, но на деле получает лишь прикушенную губу и не очень внятную улыбку.       Стол? Это ещё что значит?       Гук оборачивается на то, о чём говорит парень, и его штаны всё ещё там, где он их оставил, — на массивном деревянном столе, прямо рядом с неубранной едой и только после этого возвращает себе ясность ума, поднимает брови, наконец сложив два и два, но Чимин всё равно с улыбкой уточняет.       — Трахни меня на столе.       Да, именно об этом Чонгук и подумал, но из-за того, что Чимин произносит первую мелькнувшую догадку вслух, перспектива становится ещё более заманчивой.       — Мать твою.       — Мы ведь ещё не делали на нём ничего такого, не так ли?       Ничего такого? В смысле не оттирали смазку и любые другие следы секса с места, за которым каждый божий день ужинаем? О да, такого ещё не было.       — Я за ним ем, — озвучивает свои мысли Чонгук, но категоричности нет ни в одном произнесенном слове, так что вряд ли такой ответ даст Паку понять, что его вызывающую новый прилив сил просьбу будет отвергнуто.       — Можешь съесть меня, — со смешком предлагает Чимин, обвивает руками шею младшего, тянется как за поцелуем, но вместо ожидаемого потирается щекой о чужую, блаженно прикрыв глаза. — И желательно побыстрее, потому что у меня сейчас член отвалится из-за перевозбуждения.       Чонгук отвечает почти таким же смешком, рисуя в голове картинки того, как именно он это заманчивое предложение в скором времени воплотит в жизнь, у него на подобные раздумья есть время, Чимин только что довёл его до оргазма и нетерпеливостью страдает только один из них. Конечно, снова включить говнюка и заставить хёна умолять хотя бы прикоснуться к себе было бы очень весело, они уже пробовали подобную практику, при чём практически по очереди, но сейчас, после очередного умопомрачительного минета, это будет жестоко. Очень, очень жестоко, так что Чонгук не даёт своей шальной мысли как следует задержаться или развиться, выбирая вместо этого обвить талию своего парня руками, снова зажимая его между столешницей и собственным телом. Между ними и до этого было расстояние неполного шага, но стоит Чимину только почувствовать более ощутимую близость, как улыбка исчезает с лица. Вместо неё губы призывно приоткрываются, готовясь встретить очередной поцелуй, но Чонгук не торопится исполнить это желание, он снова касается щекой теперь виска, сгребает в охапку всё, что Чимин принёс из спальни и только потом всматривается в некотором смысле потерянное выражение напротив.       Ох. Чимин такой… нуждающийся. Настолько, что, когда младший снова увеличивает между ними дистанцию, Пак тянется следом, бесцеремонно закидывая ногу практически на самую талию, в тот же момент позволяя себе наконец взять то, что сейчас кажется просто до чёртиков необходимо: касается губами чувствительного местечка в нескольких сантиметрах от острой челюсти и засасывает кожу именно так, как Чонгуку нравится. Так, чтобы метка осталась, но лишь ненадолго. Восхитительно розовая и не болезненная. Повторяет то же самое, как только выпускает из плена собственных губ влажный участок кожи, двигаясь по направлению к мочке, украшенной излюбленными гуковыми серёжками-колечками.       — Ох, блять, — теплая ладонь перестаёт путешествовать по гладкой ткани штанины, как только уха и самого ближайшего украшения, касается сначала язык, а потом зубы, довольно ощутимо прикусывая место, где ничего не мешает добраться до тела, там, где мочка переходит в хрящ. Это снова обезоруживает, потому что, поверьте, Чон не просто так называет этот рот грешным, Чимин умеет заставить очутиться в аду сразу после облаков с видом на врата рая, не удивительно, что после такого своеобразного поцелуя в животе что-то переворачивается с ног на голову и обратно, а возбуждение снова даёт о себе знать. — Не знаю, за какие заслуги ты мне достался, чертёнок, но спасибо.       Звук, который издаёт Чимин прямо в ушную раковину, заставляет Гука наклонить голову ближе к плечу из-за щекотки, но такая смена положения ни в коем случае не останавливает старшего от того, чтобы на таком же расстоянии прошептать «за настойчивость», самостоятельно запрыгивая парню на руки, потому что намёк в виде закинутой ноги, по всей видимости, снова недостаточно прозрачный. Чонгук не может сделать то же, что всегда, сжатые в кулаке презервативы и смазка мешают впиться пальцами в подтянутые ягодицы, а это совершенно точно означает: им нужно срочно добраться до чёртового стола, дабы продолжить только начавшийся праздник на двоих. И хорошо, что идти туда не сто метров, потому что Чимин, оказавшись в том идеальном положении, когда над младшим можно возвышаться (что уже большая беда для одного голого Чонгука), оставляет в покое покрасневшую мочку, снова выпускает зубы, сначала кусая за самый верх уха, а потом широко мажет языком по тому же месту, выбивая из своего парня сначала блаженный вздох и следом очередное шипящее ругательство.       Как не стать от этого зависимым? От одной лишь мысли, что ты точно знаешь, как доставить любимому человеку достаточно удовольствия для того, чтобы каждый чёртов раз получать именно такую восхитительную реакцию на любое продуманное действие и хоть ненадолго начать считать себя именно тем, кем Чонгук Чимина частенько называет. Пак действительно чувствует себя божеством.       Всё началось с доверия, такого важного для парня ощущения ментального комфорта, а теперь, спустя не один десяток месяцев рядом с Чонгуком, Чимин не чувствует ни одной эмоции из категории «крайне негативные». Даже при том, что они оба могут вести себя как засранцы время от времени и даже намерено раздражать друг друга до пара из ушей. Но это даже не злость, и человека, который временами не доводил бы до закатывающихся глаз, не существует, да и к тому же подобные моменты быстротечны и в большинстве случаев Чимин наполнен чем-то таким же прекрасным, как сейчас.       Будь вы парой, друзьями, соседями или даже семьей, живя под одной крышей и проводя огромное количество времени друг с другом, ссор избежать не получится, даже если где-то на полке в стареньком шкафу стоит награда за невозмутимость и спокойствие с вашим выгравированным именем. Люди восхитительно разные, у каждого свои особенности, отличающиеся реакции на одну и ту же ситуацию и полностью конфликтов избежать не получиться, они часть нашего существования. Каким шикарным бы не был секс и как хорошо вы бы не сходились во мнении насчёт персонажа Эрвина Смитта, что-то, да выбесит вас в ничем неприметный четверг, сразу после летнего тёплого дождика и это нормально, несмотря на то, что ничего по-настоящему хорошего в такие моменты не получается испытать. Важно лишь, чтобы подобные ситуации не отнимали большинство вашего времени наедине.       Кажется, это и есть секрет отношений Чонгука и Чимина, они не боятся высказать своё недовольство, чем бы то ни было, но при этом достаточно влюблены для того, чтобы чувствовать друг к другу что-то прямо противоположное злобе или даже обиде во время своей повседневности. Человеческие отношения — это целая наука, это вам не один профессор подтвердит, но если упростить всё до самых примитивных примеров, то формула начнёт казаться довольно простой, всего лишь чувства к определённому человеку и взаимное желание делать вашу совместную жизнь хорошей для обеих сторон. Получается, к пребольшому сожалению, далеко не у многих, но процент неудач всё же далёк от числа сто хотя бы потому, что у них получилось. Чимин научился замечать важные Чонгуку мелочи, Чонгук приспособился к тому, без чего не может существовать его парень и, знаете, нужно быть последним идиотом, чтобы не ценить то, что между ними сейчас, даже если сковородки на их кухне самовоспламеняются, а люди из вне пытаются потратить достаточное количество нервов для того, чтобы сорваться может прямо за этим столом, но в какой-то момент оба парня выбрали быть отдушиной друг для друга, ходячим уютом и природным успокоительным и, похоже, это был самый верный выбор сразу после того первого предложения поужинать от Чонгука. Измени они сейчас хоть одну составляющую Чимина, возможно, не заставляли бы придвинуться к самому краю, чтобы прикоснуться каждой клеточкой тела, а Чонгук не бродил бы тёплыми ладонями по спине под пижамной рубашкой.       Всё что у них есть только их заслуга. Обоих. Тут ни магия, ни потусторонние силы не приложили руку, дело только в двух парнях.       С тех пор, как Чонгук кончил, прошло катастрофически мало времени, но если они продолжат целоваться ещё хотя бы минуту и к Чимину не прикоснутся так, как ему нужно, он просто взорвётся. Да, конечно, он знает, чтобы возбудиться нужно какое-то время, но войдите и вы в его положение, Чонгук без одежды, тёплый, всё ещё самый любимый из всех существующих и не существующих людей, и под ладонями до чёртиков приятная кожа его груди, так что хватит пыток-прелюдий, он тоже нуждается в порции удовольствия.       — Хочешь… мгхм… — вопреки всем мелькающим в голове желаниям, Чонгук делает что-то абсолютно противоположное. Он, спасибо ему от расшатанной Паковой выдержки, прерывает поцелуй, но только для того, чтобы расстегнуть пуговицы на рубашке Чимина, так же как всегда с открытым ртом и слегка выпяченной из-за сосредоточенности губой. Ну или из-за того, что с каждым новым открывшимся участком кожи поужинать своим парнем в прямом смысле хочется всё больше и отказ Чимина от минета кажется какой-то очень не смешной шуткой. — Хочешь взять меня сзади или вот так?       В этом вопросе вроде бы нет ничего такого, обычное уточнение, но Чонгук из-за него сначала останавливается, а потом, так и не удосуживаясь ответить, оставляет в покое оставшиеся две пуговицы, тянет подол рубашки вверх, запоздало додумываясь снять мешающую вещь через голову. На вопрос Чимину всё же отвечают, пусть и без слов: Чонгук окончательно стаскивает гибкое тело со стола, чем заставляет старшего удивлённо охнуть, снова касаясь стопами пола.       — Ты же предлагал мне тебя съесть, разве нет?       Чимин приземляется раскрытыми ладонями Чонгуку на плечи, когда младший наконец пролезает руками за пределы резинки пижамных штанов, словно желая проверить всё, что было скрыто от его глаз, перед тем как избавиться от мешающей обоим вещи. И чувствуется это невероятно, получить долгожданную возможность посветить собственной наготой почти что подарок для неплохо возбуждённого Чимина, а то, что руками снова можно переместиться на грудь со вставшими сосками, — крайне приятный бонус их положения.       Пока Чонгук любезно позволяет штанам самостоятельно сползти от бёдер вниз, старший наклоняется, в который раз оставляя на шее влажный след, и сжимает пальцы аккурат для того, чтобы впиться ими в гладкую кожу и протянуть ногтями не слишком заметные полосы до самых сосков. И снова наверх. Коснуться ключиц и шеи только для того, чтобы, не задерживаясь ни одной лишней секунды, опуститься туда, где мышцы выделяются лучше всего, сжать пальцы, в который раз не отказывая себе в удовольствии насладиться любимым телом как следует. Останавливать его никто не собирается, Чонгук всего лишь опускает голову, наблюдая за тем, как любовно парень в который раз касается его груди убеждаясь в том, что да, кажется, Пак Чимин действительно не ровно дышит к его причандалам. Возможно, ещё более не ровно, чем к заднице.       Будь его воля, Чимин бы не отрывался от своего вспыльчивого и временами наглого бойфренда, каждый день проводил бы за вот таким не хитрым занятием, возможно, так же как и сейчас, — нагишом и с полной готовностью ощутить эту грудь своей спиной, когда Чонгук будет выбивать из него блаженные вздохи. Жаль, профессии «лапальщик Чон Чонгука» не существует и Чимину не удастся доказать, насколько трудолюбивым и влюблённым в свою работу может быть обычный человек. Увы, за то что он, проверив реакцию парня, наклоняется для очередного поцелуя, сначала в ключицу, а потом последующих в плечо ему ни копейки не заплатят, но так уж и быть, Чимин продолжит делать всё, на что его толкает это прелестное создание, чисто ради собственного удовольствия. Ну и возможно для чонгукового, но тут одно без другого не происходит. Вот ради этого тяжелого вздоха и языка всего на секунду выставленного на показ хочется не останавливаться даже на самое короткое мгновение.       — Ты сможешь кончить дважды? — неожиданно спрашивает Гук, ни на миллиметр не давая отстраниться. Он всё с тем же интересном наблюдает за любопытными ладошками, не оставляющими ни одного сантиметра грудной клетки без внимания и не в силах заставить себя оторваться от двух больших пальцев у себя под сосками, даже когда Чимин поднимает взгляд, с интересом рассматривая сосредоточенное лицо. — В смысле раз за разом, — только после того, как язык несколько раз проходится по внезапно пересохшим губам Чонгук наконец, удосуживается поднять голову. — Пока я буду внутри.       Сможет ли Чимин? Да, чёрт побери! И Чонгук прекрасно осведомлён об этом, но этот вопрос значит не совсем то, что произносят опухшие губы, потому что они оба проверили на себе такую способность, но именно в данный момент, несмотря на то, что вопрос начинается со «сможешь», Чон имеет в виду немного другое, он спрашивает хочет ли Чимин кончить дважды, разбиться под умелыми руками, а то и вовсе превратиться в нечто желеобразное из-за гиперстимуляции и двух оргазмов подряд. Черт, это ещё больше бьёт по извращенному мозгу, чем их обычная передача полного контроля.       Чонгук знает, что делать. Чимин знает, что его тело к подобному должно быть готово (сегодня он не может назвать себя вымотанным), так что отбрасывая каждое воспоминание о том, как его размазывало по кровати от подобной практики в прошлые разы, старший делает самую восхитительную вещь: кивает, ногой отталкивая мешающие штаны подальше.       Это и есть то самое: «делай со мной всё, что захочешь». Только Чонгуку позволено подобное. Никому и никогда Чимин не доверял настолько же, как этому парню, так что если его тело придётся соскребать с этого самого стола, то пускай так и будет.       Ни единого намёка на страх или противное чувство преждевременного сожаления не появляется, когда Чонгук, всё так же не позволяя отлипнуть от себя, помогает старшему повернуться спиной только для того, чтобы впиться губами в шею и дать почувствовать сполна, насколько сильно они хотят друг друга. Дело даже не в том, что член Чонгука снова твердеет, тут самыми откровенными доказательствами становятся прикосновения. Чимин, оказавшийся лицом к пустоте больше не может ощутить под ладонями те участки, что ему хочется, сейчас всё, что он может, это накрыть вездесущие руки своими, двигаясь по той траектории, что выбирает младший: по подрагивающему в предвкушении животу, вверх, к груди, ключицам и основании шеи, только для того, чтобы обнять себя за рёбра, прижать к горячему телу теснее, чтобы быть всё так же восхитительно приклеенными друг к другу по пути к столу. Встречаясь бёдрами с деревянной поверхностью, Чимин коротко выдыхает через нос, даже не замечая того звука, что доносится из-за проехавшихся по полу ножек, всё чем занято его сознание — Чонгук.       Чонгук, Чонгук, Чонгук.       Его невозможный парень и горячая ладонь, бесстыдно накрывающая, нуждающийся хоть в малейшем прикосновении член.       — Я планировал отвлечь тебя, — со сбившимся дыханием начинает Чимин, опуская взгляд туда, где кулак сжимается так восхитительно тесно, накрывает собственной ладонью чужую, не до конца понимая, как собирается пережить то, что предложил Чонгук, если дрожь начинает путешествовать с головы до пяток, поднимая волоски на коже уже сейчас, всего лишь от легких поцелуев в плечо и неторопливых надрачиваний. — Как мы снова пришли к тому, что я получу больше?       Чонгук перехватывает старшего поперёк груди, с таким удовольствием втягивает воздух, зарывшись носом в волосы на затылке, что Чимин даже вот в таком положении, лишённый возможности увидеть лицо наверняка с ничем не прикрытым выражением полнейшего удовольствия, прикусывает губу, мысленно приказывая самому себе быть сильным. Предвкушение вызывает приятную дрожь и те самые мурашки, что превращают кожу в гусиную.       — Кто сказал, что ты получишь больше? — не переставая прижиматься, украшенной красными полосами грудью к спине, Чонгук заставляет старшего наклониться, оторвать руки от своих для того, чтобы опереться на стол. — Это я буду смотреть, как ты извиваешься от удовольствия. Ты хоть представляешь, чего стоит такая картина?!       Блять. Чимин представляет, он всё ещё слишком хорошо помнит то зеркало, что висело прямо напротив душевой кабины в его с Намджуном квартире, и как они с Чонгуком оба выглядят, когда мокрые заставляют стеклянную стенку шататься. Но сейчас, даже с руками оглаживающими бока, даже с напоминанием о том разе, когда Чонгук впервые позволил себя отшлёпать прямо там, под струями горячей воды, несмотря на то, что ванная далеко не подходящее место для подобной практики и Намджун после этого не вынимал наушники из ушей, пока не убеждался, что Чимин в квартире один, Пак всё равно хочет больше.       Он хочет кончить и чтобы ему не дали этого сделать одновременно. Чимин собирается слететь с катушек.       — Я хорошо выгляжу, когда ты трахаешь меня?       Острые лопатки как-то сами прогибаются, когда Гук, оставив ещё один поцелуй под самой линией роста волос, напрягает язык и касается сначала позвонка, а потом им же прокладывает дорожку вниз, при этом не забывая касаться губами. Чимин всё ещё чувствует, как возвращается возбуждение младшего, член невообразимо приятно утыкается ему в расселину, горячий, увитый венами и не прикрытый даже презервативом.       — Да, — на выдохе шепчет Чонгук, едва ощутимо толкаясь в Чимина, больше для того, чтобы подразнить подобным, чем доставить удовольствие хоть одному из них. — Настолько идеально, что иногда мне не хочется вылезать из постели ближайшие пару лет. Возможно даже лучше, чем когда ты трахаешь меня.       Вопреки тому, что говорит младший, тепло чужого тела внезапно пропадает и Чимин, вместо того, чтобы продолжить подливать бензина в и без того полыхающий костёр, непонимающе поворачивается, проверить, куда делся Чон и выбирает просто невероятно удачный момент для этого, потому что падающий на колени Чонгук заставляет выдохнуть дрожащее «боже», а его самодовольная усмешка вызванная такой искренней реакцией даёт понять, что все подозрения насчёт того, что до кровати, возможно, придётся ползти вполне обоснованы.       На что Чимин подписался? Да, его тут предупредили и даже спросили мнение насчёт гиперстимуляции в качестве основного блюда, но будто совершенно случайно забыли упомянуть о языке. Это не то же самое, что обычный секс, знаете ли. Он до сих пор страстно желает послать тормоза куда подальше, но это… Чонгук и римминг это…       — Блять, — первое прикосновение чувствуется почти на внутренней стороне бедра, младший проводит ладонью между ног, большим пальцем касаясь расселены, а ртом — чувствительной светлой кожи, причём настолько мягко, что подобное можно сравнить с чем-то невинным или даже случайным, вот только это не так; Чонгук знает что и как делать, он каждый раз убивает лично изобретенным коктейлем нежности и резкости и, святые угодники, начинает именно с этого, намеренно заставляет локти своего парня дрогнуть и стукнуться о стол. — Я тебя люблю.       Чонгук хмыкает, оставляя ещё парочку таких же, казалось бы, неуместно осторожных, поцелуев-бабочек на покрывшейся мурашками коже ягодиц, затем выше, ещё и ещё, параллельно надавливая подушечкой большого пальца на сокращающееся из-за ожидания колечко мышц, легко массируя круговыми движениями, но не делает ни малейшей попытки проникнуть внутрь.       — Меня или когда я делаю вот так?       Чимин говорил, что эти крошечные поцелуи, заставляющие дыхание учащаться, ему нравятся? Да, нравятся, но для них стоит подобрать другое слово, потому что Чонгук оставляет один такой прямо на морщинистой кожице, раскрывая и так находящегося в до чертиков откровенной позе парня ещё больше, а Чимину хочется исчезнуть прямо под этими губами. Хорошо, что они не в Джуновой ванной; хорошо, что Пак не видит ничего, кроме темноты из-за крепко зажмуренных глаз, потому что имей он хотя бы малейшую возможность взглянуть на них со стороны, спустил бы от этого одного единственного поцелуя.       — Чонгук, — голос непривычно низкий, а дыхание сбилось настолько, что сердце вот-вот не выдержит.       Младший вопросительно мычит, вслед за губами позволяя почувствовать уже язык, но так же как поцелуй, всего на крошечное мгновение.       Сейчас бы за что-то схватиться, заглушить подушкой или другим посторонним предметом те звуки, что грозятся вырваться на волю с самого дна гортани, насквозь пропитанные похотью и обожанием того самого парня, что бесстыже впивается в мягкие полушария, обеспечивая самому себе максимально комфортный путь к, кажется, уже подготовленному для Чонгука анусу.       — Ты растягивал себя?       Как Чимин должен ответить, если теплый язык сразу после вопроса касается там, где он сейчас адски чувствительный уже куда более ощутимым мазком? Все силы уходят на то, чтобы не шлепнуться на твёрдое дерево под собой и не расплакаться от того, насколько сильно хочется кончить, забрызгав пол собственной спермой. Настолько же сильно, насколько хотелось бы продержаться подольше и ощущать как язык Чонгука всего на пару несчастных миллиметров врывается внутрь подольше. Ему стоит отодвинуться, стол уже сейчас неприятно давит на тазовые кости и ощущения наверняка станут невыносимыми спустя пару минут, но для этого придётся прерваться, попросить Чонгука отодвинуться, а это значит на какое-то время перестать чувствовать горячее дыхание собственной кожей и, будем откровенными, такой расклад нравится Чимину куда меньше, чем возможность кончить с минуты на минуту.       — Чимин-а?       Чонгук всё же отрывается, видимо, требуя ответ на свой вопрос и Чимину хочется выругаться из-за потери тех приятных ощущений, что секунду назад кипятили кровь в венах.       У него уже лет сто стоит, такие жестокие перерывы это не смешно.       — Растягивал, сам же видишь, — с недовольством бросает Чимин, оборачиваясь. — Кто теперь раздражающий?       Первое, чем отвечают Паку — смачный шлепок обжигает правую ягодицу, вырывая больше неожиданностью, чем болью, резкое «ай» его же голосом, а следом доносится тихое, совсем неуместное сейчас хихиканье прямо напротив того места, на которое только что приземлилась ладонь.       — Это месть за окно, — всё с тем же весельем говорит Чонгук, прикусывая полыхающую кожу, чем провоцирует уже не вскрик, а громкий стон удивительно далёкий от того, чтобы назвать его болезненным. — И отвечай, если я спрашиваю, я люблю как ты звучишь, когда тебе хорошо.       Это не похвала, не совсем комплимент, но чувствуются эти слова так же, как галлон ледяной воды прямиком в костёр недовольства. Чимин, хоть и хмурится из-за нежелательного перерыва для Гуковой идиотской мести, продолжать препираться не настроен. И, судя по тому, что удовольствие к нему возвращается в двойном размере, теперь не только из-за рта, а ещё и пальца по прежнему не пытающегося проникнуть внутрь, но так же идеально надавливающего на вход прямо рядом с горячим языком, Чонгук продолжать копировать поведение Чимина до минета тоже не собирается.       Задница вполне ощутимо горит из-за шлепка, там наверняка остался розоватый след, и, возможно, цвет изменится уже к тому времени, как они закончат, потому что Чонгук сначала вонзается ногтями туда, где жжение ощущается сильнее всего, а потом с силой сжимает пальцы, не задействуя ногтей, всего на какое-то мгновение, лишь для того, чтобы вспышка боли смешанной с наслаждением разнесла искры по всему телу.       Руки с бёдер пропадают в тот же момент, когда сжалившийся парень наконец пробирается языком внутрь. Настолько глубоко, насколько это оказывается возможным. По спирали, очерчивает кожу снаружи, только для того, чтобы легко скользнуть вглубь с самым пошлым из всех возможных звуков, зацепиться кончиком за верхнюю стенку, заставляя Чимина дёрнуться, и сомкнуть губы вокруг податливой мышцы, посасывая, окончательно лишая возможности думать хоть о чём-то помимо того, насколько хорошо чувствуется происходящее.       Пак держится. Он молодец, он сильный, он… Хочет раствориться в воздухе. Упирается лбом сцепленные в замок ладони и скулит, когда его начинают трахать языком, прощаясь с доминирующей до этого нежностью, и, видимо, стараются прикончить уже окончательно, жестоко не касаясь больше нигде и никак. Только Чонгук и его рот, но даже из-за этого притворяться невозмутимым катастрофически не получается, звуки вырываются слишком высокие, пальцы на ногах поджимаются, и нестерпимо хочется двигаться, почувствовать тепло любимого тела не только там, где орудуют чужие губы. Прикосновений ужасно мало, настолько, что парень даже не совсем понимает, что толкается в воздух, самостоятельно насаживаясь на то, что пока что предлагает ему Чонгук. Глаза всё так же закрыты, ладони по прежнему не позволяют стукнуться головой о стол и Чимину невероятно хорошо даже в таком положении, на не слишком удобной поверхности, пока его парень всё кружит и кружит чёртовым языком по раскрывшемуся ещё больше входу.       Чимин сможет кончить вот так. Ему даже много времени не потребуется, всего провести пару раз по члену и не сдерживаясь достигнуть того самого освобождения, к которому со скоростью самого лучшего спорткара стремится тело. Но Чонгук вряд ли хочет отходить от плана, пусть и знает, что старший куда более чувствительный к оральному сексу, чем любому другому, и надолго его не хватает никогда, так что если предложение о двух оргазмах ещё в силе, то явно стоит поторопиться с растяжкой и, мать его, перестать настолько фантастически вылизывать уже без того находящегося в другом измерении Чимина.       До Пака словно через толщу воды доносится характерный щелчок открывшейся бутылочки, всё внимание по прежнему там, где Чонгук делает его влажным от собственной слюны, и ему настолько приятно, что вставь в него Чонгук пальцы вот так, без лубриканта, уже испытанное удовольствие наверняка почти заглушило бы дискомфорт. Но лучше не проверять. Они ни разу не трахались без смазки. Какими бы безумными они время от времени не были, как бы сильно не любили эту грань между болью и удовольствием, то, что может оставить неприятные последствия, как-то даже не сговариваясь решили не практиковать. Так что когда ануса касается прохлада смазки Чимин ни одну мышцу не напрягает из-за страха почувствовать боль или даже малейший дискомфорт. Он расслаблен (настолько, что кости стали жидкими), уже неплохо растянут и готов к ещё большим вспышкам удовольствия.       Пак не удерживается, елозит по столу, когда указательный палец сначала осторожно проникает лишь на одну фалангу, а потом полностью тонет внутри, входит до самого основания только для того, чтобы сразу же скользнуть обратно. А следом повторить то же движение, пока язык продолжает выписывать замысловатые узоры уже не внутри, а снаружи. Чонгук не пытается надавить пальцем на стенки, найти простату, или хотя бы немного поторопиться с подготовкой, он, кажется, всё так же продолжает мстить за такой же медленный темп старшего, чуть ранее недостаточной заполненностью.       Нужно больше. Больше Чонгука.       В тот самый момент, когда Чимин уже готов возмутиться, пропадает даже то, что он считал недостаточным. Чонгук отрывается, садится на пятки, не обращая ни малейшего внимания на боль в коленях, снова хватает бутылочку смазки, щедро выдавливая уже на два пальца. Его грудь тяжело вздымается, нижняя губа, как всегда очаровательно выпячена и Чимин очень удачно решает перестать играть роль внезапно ослепшего идиота, ложится на раскрытые ладони щекой, наконец удосуживаясь взглянуть на то, что происходит за его спиной.       Чонгук… великолепный. Очаровательный, прелестный, самый чудесный мальчик на планете, даже если вся рука забита татуировками, тренированное тело выглядит настолько аппетитным, что хоть сейчас бери запечатлей всю природную красоту на бумаге или вытёсывай из камня, для потомков и от его нахмуренных бровей в сочетании с напряженными желваками люди принимают его за того, кому не чужд любой вид насилия. При всём этом, когда парень поднимается с затёкших коленей, пытаясь согреть смазку на пальцах, Чимин считает, что настолько сладкого малыша ещё не встречал.       Чонгук целует его между лопаток, снова прикасаясь рукой к упругим половинкам; Чимина вот-вот вылюбят до того прекрасного состояния, когда соображать плохо получается и всё это случится благодаря тому, кого он сейчас называет малышом.       Больше Пак не пытается нырнуть с головой в спасительную темноту, теперь выбирая смотреть. Как угловатая ладонь опирается о поверхность стола, всего в нескольких сантиметрах от послушно ждущего следующих действий Чимина; снова вставший член блестит каплей предэякулята, а крепкое бедро напрягается в тот же момент, когда Чонгук снова нагибается, чтобы коснуться губами спины и входит уже двумя пальцами. Так уже лучше, из-за этого вырывается очередной невнятный набор гласных, но Чимин всё равно хочет больше. Как бы хорошо Чонгук не умел доводить до срывающихся с губ мольб своими невозможными руками, Чимину хочется не совсем этого. Точнее совсем не этого. Он, конечно, прогибается в пояснице, позволяя доставить себе удовольствие и таким способом, подмахивает тазом, помогая Чонгуку входить до конца, максимально глубоко, но желание побыстрее справиться с подготовкой и наконец почувствовать себя действительно заполненным никуда не пропадает.       — Не терпится? — Вопрос пропитан искренним интересом, Чонгук не пытается съехидничать или снова подразнить, всего лишь интересуется, так же как милый дедушка, живущий этажом ниже, хорошо ли спалось вам этой ночью.       — Да.       Коротко и искренне. Хочется ещё добавить «верни свой рот обратно», потому что не терпится это даже не то слово. Если бы не стол и невозможность дотянуться к паху, Чимин уже давно помог бы себе сам и, возможно, сейчас уже смог бы достичь хоть одного оргазма.       Пак отчетливей чувствует насколько Чонгук твердый, когда тот снова наклоняется ниже, по прежнему не убирая руку со стола, и оставляет целую кучу поцелуев на спине, между лопатками, выше, почти на шее и плечах, до сумасшествия восхитительно сгибает пальцы внутри, наверняка специально намереваясь заставить Чимина открыть в удовольствии рот и снова опустить веки.       — Если бы твои друзья знали как ты выглядишь в такие моменты, они никогда в жизни не назвали бы тебя милашкой снова.       Чонгук больше не пытается отстраниться для дополнительной порции смазки, её в Чимине вполне достаточно для того, чтобы без каких-либо предупреждений добавить третий палец и, боже, создать те хлюпающие звуки, от которых у Пака крыша улетает каждый гребанный раз. Не важно, это из-за того, что Чонгук растягивает его или наоборот, происходит всё именно тогда, когда они меняются ролями, как только смазки становится достаточно, стоит ей в дуэте с пальцами начать чавкать, ощущения обостряются, что бы с ними не творилось.       Хочется что-то сделать. Инстинкт сам подсказывает начать двигаться, воздух как-то сам выходит со свистом или через сжатые зубы, пока заполнившие его пальцы ускоряются с каждой секундой, не позволяя Чонгуку оставаться в том же положении. Младший выпрямляется, больше не пытаясь коснуться губами, он, похоже, намеренно подводит Чимина к краю семимильными шагами, всего лишь из-за пальцев, заставляет снова приподняться на локтях и наверняка неосознанно откинуть голову в удовольствии.       — Я сейчас кончу, — сквозь зубы выдыхает Чимин, сжимая руки в кулаки.       Видимо, Чонгук только этого и ждал, потому что как только танцор это произносит, пальцы из него пропадают сразу же, в ту же самую секунду и чувствуется это одновременно божьим благословением и крайне жестоким наказанием. Пустота после языка и пальцев слишком непривычна и в какой-то мере неприятна, но Чимин даже не пытается возразить или потребовать не останавливаться на таком моменте, он глубоко дышит, не издаёт больше ни одного лишнего звука, периферийным зрением улавливая, как Чонгук тянется за ждущим своего часа презервативом. Во рту пустыня, руки дрожат скорее от то приближающегося, то отдаляющегося оргазма, чем от перенапряжения, но больше всего Чимина интересуют не собственные потребности и желания, а тот звук, с которым Чонгук выплёвывает оторванный зубами краешек от пакетика с презервативом и его тяжелое дыхание.       — Я тебя люблю, — снова повторяет Чимин, не поворачиваясь, да и вообще не двигаясь.       — Я тоже люблю тебя, малыш.       Когда Чонгук спустя целую вечность, наконец, растягивает старшего не пальцами или языком, а восхитительно заполняет членом, внутри бурлит столько всего, что хочется признаться в любви ещё раз. А то и больше, раз за разом, пока голос не пропадёт и разум не затуманится окончательно.       Чимин эмоциональный, и удовольствие — это одна из тех вещей, что делает его не просто таковым, а ещё и ужасно уязвимым. Подобная особенность заставляет его входить в ту категорию людей, что не часто осмеливаются на случайный секс или полную открытость во время интимных моментов с посторонним человеком. Чонгук стал исключением. Тем самым одним единственным и Чимин не жалеет ни про одно своё нетипичное решение относительно этого невозможного парня. Он благодарен. И влюблён. А сейчас, в эту самую секунду чувствует себя настолько хорошо, что готов заплакать. Ужасный день, снова исправил его личный супергерой. Пока Питер Паркер катается на паутине по улицам Нью-Йорка, Чимин нашёл спасателя только для себя одного, здесь, в Сеуле.       Нужно повернуться, сменить положение, так, чтобы легко притянуть к себе для поцелуя, потому что Чимин нуждается в подобном сейчас, возможно, даже больше, чем в разрядке.       Как только Чонгук до смешного осторожно входит на всю длину, Чимин отталкивается от стола, выпрямляясь полностью, снова врезается в крепкое тело своим, притягивая опешившего младшего, чтобы соединить губы хотя бы вот так, через плечо. Угол проникновения меняется, оставаться внутри полностью в подобном положении не получается, но Чонгук и не думает жаловаться, он после секундной заминки отвечает на чертовски развязный поцелуй, удерживая бёдра старшего на месте, не пытается двигаться в таком положении, но и полностью выйти сам себе не позволяет.       Похоже, Чимина сегодня неплохо встряхнули в эмоциональном плане, если настроение меняется так часто и такими-то рваными волнами. Он хватается одной рукой за шею, не позволяя отстраниться и целует, целует, целует. Не самое удобное положение нисколько не мешает ворваться в любимый рот языком и сцеловать каждое несдержанное «м-м-м», вырывающееся из Гука, наверняка неосознанно. Чимин касается чужого нёба, открывает рот шире, надеясь сделать всё ещё глубже, ярче, так, как требует того вдруг поддавшаяся сентиментальности и безграничной любви душа, он к пребольшому сожалению, не умеет поворачивать голову, как сова.       Что с ним сегодня? Почему всего настолько недостаточно?       Чонгук протестующе мычит, когда Чимин, не прерывая того хаоса, что должен был быть поцелуем, выгибается, намеренно заставляя горячий член выскользнуть из себя, и, несмотря на вцепившееся в него ладони, всё же умудряется сначала отстраниться, а следом торопливо повернуться.       Да, так значительно лучше. Вот так, лицом друг к другу, можно свободно закинуть руки на плечи, обнять теснее, стать ближе (хотя казалось бы куда уже), смешивая собственный пот с чужим, снова ощутить парня всем телом.       Не прекращая насиловать Гуков рот своей усилившейся жадностью, Чимин делает короткий шаг назад, врезаясь в стол, и, не придумав ничего лучше, наклоняется назад, утягивая младшего за собой. Тело танцора позволило бы прогнуться достаточно для того, чтобы коснуться выступающими позвонками стола и при этом остаться стоять пятками на полу, не чувствуя явного дискомфорта, но Чонгук, пусть и не до конца понимающий, в чём причина такой резкой перемены, перехватывает его под бёдра, чуть поднимая, а следовательно, позволяя лечь полностью.       Запах кимчи чувствуется невозможно отчетливо, когда Чимин, потащив Чонгука за собой, почти встречается затылком с деревянной поверхностью и начинает задыхаться уже не из-за всего, что бурлит внутри, а из-за куда более привычной причины: катастрофической нехватки кислорода. Младший касается, очерчивает своим языком чужой, несколько раз проходится по нижней губе, полностью разделяя внезапную ненасытность Пака, но потом, с секунду пососав ту самую пухлую губу, отстраняется, даже несмотря на то, что Чимин тянется следом, не желая прерываться. Как бы он не пытался не дать парню ускользнуть, это всё равно происходит, Чонгуку тоже нужно подышать, а ещё, возможно, спросить, что это только что было, но Чимин, приняв поражение, всё же откидывается на стол полностью и с огнём в глазах предупреждает:       — Если ты не доведешь до оргазма в ближайшие пару минут, я тебя прикончу.       Чонгуку, если честно, не хочется уточнять, что старший имеет ввиду или, упаси господь, смеяться над этой угрозой. Он, помогая обвить себя длинными ногами, оглаживает заднюю часть бедра от самой коленки к заднице и, не отрывая взгляда от разрумянившихся щёк, сначала касается растянутой дырочки пальцами, а потом, направив себя рукой, по прежнему с той же осторожностью толкается вперёд, настраиваясь на выполнение Паковой просьбы-приказа.       Хочется кончить? Кто Чонгук такой, чтобы не дать то, о чём его просят?       Угроза старшего более, чем обоснована, это можно понять хотя бы по тому, как начинает дрожать губа всё больше и больше по мере того, насколько глубоко Чонгук пропадает внутри горячей узости. Чимин на грани, тут не нужно блистать умом или обладать ученой степенью, чтобы понять почему, несмотря на довольно пассивное положение, оставаться без какого-либо движения парень не намерен, Чонгуку удалось довести его соскучившееся по ласке тело до того состояния, когда-то самое желанное освобождение сейчас самая важная вещь, куда более значимая, чем комфорт или малейший намёк на стыд. Даже если утром спина раскрасится синяками и показывать, как правильно делать переворот через себя в младшей группе будет далеко не так же легко, как всегда, Чимин, не в силах перестать подмахивать каждому поступательному движению, слепо пытаясь ухватиться хоть за что-то. Чонгук нависает над ним на вытянутых руках, находясь непозволительно далеко и маняще близко одновременно, так что это единственный вариант опоры для мечущегося парня.       — Ты охренительно узкий, — младший никак не реагирует на ладонь, ползущую по его раскрашенной чернилами коже, от локтя к плечу, затем к шее и затылку. — Не больно?       Волосы Гука, влажные у корней и, как всегда, идеально мягкие, отросшие пряди спадают на лицо, прикрывая лоб, и если бы Чонгук наклонялся не настолько сильно, закрывали бы не только лоб, но и глаза. Почувствовать, не сожженные никакими осветлителями пряди в сжатом кулаке почти так же приятно, как услышать негромкий стон в ответ на последнее, а может, всё дело в том, что Чимину нравится Чонгук с отросшими волосами, то как они превращаются в плавные волны, если не пользоваться феном и делают Чона ещё большим мальчишкой, чем его выпяченная губа и угрозы поделить живых людей на ноль. Или восторг из-за подобной прически наполняет тело Пака, потому что контрасты заводят его далеко не по-детски и готовое вот-вот выйти из берегов удовольствие, усиливает осознание того, что тот самый парень, что смотрел на него в зале своими искренне восхищенными глазами и каждый раз расставался не обычным прощанием, а словами поддержки и милой улыбкой, сейчас трахает его на столе, посреди беспорядка, устроенного самим Чимином?       Не обманывайте себя насчёт Чонгука, он будет улыбаться вам, как самый послушный соседский мальчишка, что посещает церковь каждое воскресение и на все христианские праздники, а потом как-то невзначай поинтересуется, что вы думаете о вибраторах кроликах. Чимин в первую встречу принял его именно за милашку, но посмотрите, где он теперь? Вот-вот рассыпется на части из-за того, насколько приятно в нём скользит горячий член.       На вопрос младшего Чимин только качает головой, прикусывая губу, вместо того, чтобы снова втянуть их обоих в поцелуй, потому что он действительно на финишной прямой, уже видит, как желанное машет ему флажком и приветливо улыбается, видимо неплохо заждавшись. Каждый толчок отдаётся глубоко внутри, ноги затекли из-за не слишком удобного положения, так что продолжать встречать каждое чёртово движение уже не получается, но Чонгуку и не нужна помощь. Снова выпрямляясь, Чон отрывает ладони от своей опоры, хватается за бока, приподнимая следом за собой ещё и Чимина. Боясь потерять контроль на вот этих последних порах, Пак всё же разжимает кулак в волосах, но руку даже не думает убирать, пальцы впиваются в шею, пока его заставляют принять почти сидячее положение, и… доводят. Чонгук касается носа своим, дышит загнанно и частенько втягивает воздух через зубы, выдыхает тяжело, прямо в лицо старшему и не пытается больше что-то говорить, выбирая без лишних слов, наконец, выполнить первую часть своего же задания.       Если хоть кто-то мог бы узнать, насколько сильно ему нравится наблюдать за этими падениями с самой вершины. Не отрываясь наблюдать за вполне ощутимой дрожью, гримасой сладостной боли и, самое любимое, как Чимин теряет дотошного себя, того, у кого всегда всё четко входит в рамки и двигается по списку.       Чонгук обожает показывать Паку какой он на самом деле, когда барьеры в голове рушатся, оставляют самые сокровенные желания полностью обнаженными, а парня, задыхающегося от всего происходящего, невероятно честным не только перед Чоном, но и перед собой.       И он снова делает это. На пять балов, сто из ста, десять довольных Намджунов из десяти. Потому что Чимин кончает с той самой реакцией: протяжное ругательство растворяется в высоком стоне, веки опускаются, а дрожать начинают не только приоткрытые в удовольствии губы, но и руки, всё пытающиеся удержать парня, не дать снова распластаться по столу. Чонгук чувствует, как кожу живота заляпывают белёсые следы Пакового оргазма, он примерно представляет, насколько грязным сейчас выглядит, но всё равно опускает взгляд вниз, замедляясь до того самого неспешного темпа, позволяющего Чимину хоть немного отойти. Сейчас это ещё не вызывает те же ощущения, что должны появиться всего через неполную минуту, вот тогда то и начнётся реальное веселье.       — Я тебя заляпал, — голос звучит не то, чтобы устало, но Чимин будто… спросонья. Всё так же полусидит, любезно разрешая придерживать себя в таком положении и часто моргает, как всегда стараясь за рекордные сроки прийти в чувство, словно у них нет времени и сейчас придётся собираться куда-то второпях. — Хорошо выглядит.       Чонгук улыбается, наблюдая как сперма стекает по напряженному прессу из-за, пусть и по ленивому медленных, но непрекращающихся толчков вниз, и на Чимине наблюдается та же картина. Внимание расслабившегося парня приковано только к Гуку, его животу и груди.       Получить второй оргазм, не прерывая половой акт, не так легко, как первый, и если быть на сто процентов честным, то Чонгук каждый раз сомневается, хватит ли его самого на такое, а сейчас, когда Чимин, оставляя в покое шею, снова касается груди, с удовольствием сжимая мягкую плоть именно с той силой, что требует вырвавшийся наружу откровенный Пак Чимин, ситуация становится в разы хуже.       Пак задевает одну из влажных дорожек на коже, когда опускает руку на стол, сначала хватается за край, а потом помогает себе лечь так же как вначале, а не шлепнуться со всей дури, заставляя те немногие предметы на поверхности подпрыгнуть. Чонгук не пытается перейти на что-то более резкое, ему может и хочется вернуться к тому, что происходило до того, как Чимина расхреначило впервые за сегодня, но заломленные, как от боли брови и с силой сжатые губы так и кричат о том, что стоит пока что придерживаться этого плавного покачивания. Даже их вполне достаточно, чтобы тело покоряющееся сейчас не уму, а скорее инстинктам, начало извиваться, даже при том, что Пак явно пытается не двигаться и не издавать тех же нуждающихся звуков, что всегда. Но это, блять, невозможно! Член опал, на восстановление сил нужно хоть немного времени, но простату продолжают стимулировать уже сейчас и хочется… плакать.       Всё ощущается до одури хорошо и адски плохо одновременно. Живот подрагивает, Пака всего пробивает дрожь, стоит только Чонгуку проехаться по чувствительной железе и не важно быстро или медленно он это делает, скорость практически не влияет на ощущения, так что танцор в любом случае реагирует на происходящее так, будто каждая часть его всего распадается на атомы.       Когда Чонгук делает первый, чуть более ощутимый, чем до этого толчок, Чимин закрывает глаза рукой, вполне возможно пытаясь сбежать подальше от чужого взгляда, потому что сдерживаться больше не получается и не всхлипывать — элементарно не хватает сил. Стон, больше похожий на жалобное подвывание, крайне точно описывает то состояние, в котором парень сейчас находится, и он вполне мог бы Чонгука отпугнуть или подкинуть вполне резонную идею остановиться, но они уже проходили подобное, причём не один раз. Так что Чонгук чувствует себя вполне уверенно, когда, подхватывая старшего под задницей, тянет его на себя, так, чтобы на самом краю осталась только поясница, пока всё, что находится ниже будет висеть в воздухе, держаться в нужном положении только благодаря Гуку.       Будто гиперстимуляции было мало и Чимин нуждался ещё и демонстрации того, что Чон Чонгук может трахнуть его на весу.       Мысль о том, что чуть ранее Чимину чего-то там было мало, сейчас кажется просто абсурдной.       Оторвать лопатки от стола Пак пока что не решается, не пытается больше закрыть себе лицо ладонью в попытке спрятаться невесть от чего, вместо этого хватается за край стола и умоляет себя справиться с тем безобразием, что оголяет нервы и с размаху бьёт по ним же барабанными палочками. При подобном раскладе не получится ни отдалиться, ни вывернуться в попытке избавить самого себя от истязающего чувства, Чонгук крепко держит его именно в том положении, которое нужно ему и, помоги ему боже, начинает ускоряться. Хотя, нет, не так. Он отстраняется всё так же медленно, скользит назад почти целую вечность, а потом, создавая потрясающую смесь нежности и грубости, врывается обратно, одним мощным движением, выбивая из поблёскивающей груди хныканье и шипение каждый долбанный раз.       — Всё хорошо? — всё же решает уточнить Гук.       Из-за этого чёртового вопроса Чимин только сильнее теряется в собственных ощущениях, снова разбито хныкает, но каким-то образом умудряется ответить скулящим «да», развеивая даже самые малейшие опасения.       Это зелёный свет. Всё хорошо. Они не придумывали стоп слов и ни один из них не выкрикнет нечто вроде «сундэ» или «сороконожка»; чтобы обозначить предел скучных, но куда более привычных «да» и «нет» вполне достаточно для возможности честно ответить о своих пределах.       Перехватывая парня поудобней, Чонгук даёт себе добро на то, чего хочется сейчас именно ему, великодушно разрешает себе поставить на первое место не Чимина и, наконец, совершенно сознательно перестаёт осторожничать. Чимин, в любом случае, сейчас слишком чувствительный, чтобы Гук не сделал, как бы не пытался успокоить или дать время на восстановление, так что… Почему бы не попытаться наградить его, очередным коктейлем с бешеным градусом чуть быстрее, чем всегда? Лишь бы у него руки в процессе не отказали.       Когда Чон наклоняется для поцелуя, находящийся между раем и адом, танцор нисколько не сопротивляется, не пытается оттолкнуть или хоть как-то показать недовольство, наоборот, охотно отвечает, хоть дрожь никуда не пропадает и воздух на выдохе выходит всё с тем же вибрирующим «мхгм». Попытка отвлечься от всего окружающего мира таки удалась для обоих. Чимин вообще не помнит ни одного лишнего имени, забыл лица и возраст всех знакомых, память оставила четкий образ только его парня и цель сегодняшнего вечера — выжить в этой сумасшедшей погоне за ощущением полного блаженства.       У Чонгука всё почти так же, в голове, только Чимин, в руках он же и ни один конспект или предстоящий зачёт сейчас точно не важнее того, насколько расплавило мозги его парню. До такой степени, что даже поцелуй не удаётся назвать таковым. Пак, всегда глумящийся над тем, как Чонгук вечно сосредотачивается только на чём-то одном, сейчас сам примеряет на себя ту же шкуру. Пытается отвечать, изо всех сил старается встречать каждое движение языка ответным, но на деле всё это лишь отдалённо напоминает их обычные поцелуи. Чонгуку настолько нравится, что слов подобрать не получается. Именно сейчас, вот в таком уязвимом положении Чимин и доказывает, что они чуть больше чем те, кем стали, когда всё только начиналось, потому что какой сильной не была бы симпатия, полную передачу руля можно провернуть только с тем, кто сможет с легкостью удержаться на всех крутых поворотах, таща тебя за собой на буксире, и обязательно не подведёт, не умудрится разрушить такое же шаткое, как карточный домик доверие.       — Чонгук, — младший отрывается, неожиданно обнаруживая, что даже в таком не выигрышном для себя положении Чимин, кажется, начинает снова двигаться. Брови всё ещё заломлены, зубы всё так же впиваются в мягкую губу, но, чёртов Пак Чимин пытается встречать толчки, умудряясь проворачивать подобное даже в полувисячем состоянии, и окончательно лишает дара речи сперва протяжным стоном, а после этого не прося, требуя: — Быстрее.       Просто пиздец.       Ни о каких поцелуях больше и речи не идёт, Чимин похоже окончательно попрощался с крышей и Чонгук собирается отправить свою туда же, абсолютно осознанно и намеренно.       Восхитительное чувство.       Сухой воздух квартиры и работающий в спальне кондиционер, подсушивает оставшиеся следы спермы, стягивая кожу в том месте, где Чимин запачкал их обоих, но заострить внимание на такой дурацкой мелочи не получается, потому что Пак всё ещё теплый, под исследующими руками, всё так же не может убедить себя не выгибаться из-за каждого касания к простате и взять себя в руки, поучаствовать, чёрт возьми, в происходящем как следует. Чимин, возможно, и вверяет собственное тело в распоряжение другого человека, но это нисколько не делает его любителем бездействовать. Так что да, он хочет ответить Чонгуку, та самая странная боль, граничащая с непередаваемым наслаждением или нечто вызывающее дикий дискомфорт пусть медленно, но начинает отступать и это вроде как должно помочь, зарядить нужным количеством недостающего адреналина, или банально обеспечить овертаймом, но сил как не было, так и нет. А что будет после второго?       Как бы Чонгук не пытался удержать Пака на месте, не позволяя коже тереться о не совсем глянцевую поверхность стола, это всё равно происходит. И в тот момент, когда возбуждение спустя целое столетие (по ощущением так уж точно) вытесняет то разрушающее нервы чувство, боль удаётся различить куда четче. Не подумайте, Гук всё ещё хорош! Возможно, сегодня он даже лучше, чем обычно, и стонет Чимин теперь далеко не из-за слишком высокого концентрата разрушительной страсти в венах, ему хорошо от каждой сладостной фрикции, но блядский стол… был плохой идеей. Он неудобный. Самое неудобное место из всех, где они с Чонгуком только занимались сексом. Даже лестничная площадка третьего этажа Гукового спортзала, куда мог войти кто угодно прямо в разгар их горячего секса у стены, была ближе к понятию «комфорт», чем это дубовое безобразие.       Откуда в Чонгуке берётся столько энергии и как он умудряется не просто не устать от их позы, а ещё и спустя несколько минут сцепить пальцы под поясницей старшего в замок и приподнять его чуть выше, навсегда останется загадкой. Потому что Чимина размазало, вошёл он в эту квартиру уже порядком вымотанный или полон энергии, реальность по прежнему такая, как она есть. Он из последних сил напрягает мышцы, лишь бы не повиснуть на Гуке бесформенной кучей, но из-за того, что его ноги больше не обвивают бёдра, а перемещаются почти что на талию, угол меняется, мышцы живота горят, и без того страдающие в танцевальном зале позвонки неприятно упираются в раздражающую твердость и, несмотря на почти что ежесекундные вспышки удовольствия, не отвлекают от физического дискомфорта, никак не связанного ни с сексом, ни с этим вызовом выдержке обоих парней.       Стараться не замечать тоже не получается. Чонгук входит невозможно глубоко, растягивает так пиздячески приятно и двигается, двигается, двигается, не давая ни секунды на передышку и хоть происходящее наполняет комнату новой порцией рваных высоких всхлипов попытки сконцентрироваться на том, каким приятно большим чувствуется Чонгук в такой позе полностью не получается и раздражённая кожа гореть не перестаёт. Чем дальше, тем хуже, как сильно не пытайся абстрагироваться.       — Стой, — всё же сдаётся Чимин, касаясь напряженного предплечья, ему не хочется прерываться или переставать чувствовать то, насколько глубоко Чонгук ощущается внутри, но боль становится невыносимой и, возможно, перетерпеть её получилось бы, но какой смысл в этой бесполезной жертве. Чонгук встречается взглядом с поморщившимся Чимином, но не останавливается полностью, всего лишь замедляется, тяжело дыша. — Я… — очередной толчок снова заставляет проехаться шеей по дереву и гримаса боли становится более отчетливой. — Мне больно.       Последнее не даёт ни малейшего шанса не послушаться. Чонгук снова опускает его на стол спиной и обеспокоенно оглядывая сначала лицо старшего, резко выходит из растянутого ануса, всей душой надеясь, что из Чимина не начнёт литься кровь. Они заигрались? Растяжка была недостаточно долгой и тщательной? Возбуждение вернулось, но неприятные ощущения не ушли?       — Что не так? — собирая все вертящиеся в черепной коробке вопросы в один, самый простой и понятный, Чонгук помогает Чимину сначала приподняться, а потом принять сидячее положение, обеспечивая внезапным головокружением из-за не дающего нормально функционировать чувства в совокупности с резкой сменой сейчас уже привычного положения.       — Стол.       Ответ такой же, как и на Гуково предложение ответного минета, — почти та же интонация, такие же блестящие словно от веселья глаза, но теперь это явно значит, не то же самое, что раньше, потому что Чимин, хоть и пытается придать собственному виду как можно больше непринуждённости, теперь двигает плечами с не до конца скрытой гримасой боли и сгибает спину туда-обратно. Так что Чонгук, накрывая руками плечо и заднюю часть шеи, решает уточнить, пока Пак, лишившись какой либо стимуляции, делает глубокий вдох и выдох, теперь уже полностью приходя в себя.       — Что?       Ни намёка на приятные чувства на лице старшего не наблюдается, больше похоже на дискомфорт неземных масштабов.       — Стол ужасно неудобный, кажется, я набил синяки.       Чонгук цокает, прикрывая глаза. Он наверняка ждал чего-то про взявшееся из ниоткуда внутреннее кровотечение или анальную трещину, а реальность, как всегда, оказалась до невозможности простой, но от этого не менее выводящей. И дело даже не в том, что они опять, в который раз за сегодня прервались; «я набил синяки», подразумевает то, что чувство тотального дискомфорта не появилось из-за последнего, действительно грубого толчка, просто Пак Чимин — засранец и видимо хочет, чтобы его задница в конце концов начала полыхать по понятным причинам из-за своей дурацкой игры в молчанку.       О каком удовольствии может идти речь, если одному из вас просто неудобно?       — Потому что на кой чёрт нам сдались какие-то столы, если в спальне по нам скучает кровать? — недовольство проскальзывает в голосе, но Гук вовсе не кажется таковым. Он, поняв, что в том самом мне больно виноват не совсем он (или не только он), заключает парня, что за рекордные сроки пытается восстановить дыхание в объятья и поднимает теперь для того, чтобы уйти подальше из кухни, рухнуть на свежие, только утром смененные простыни, доводя начатое до конца.       Всё-таки Чимин был прав, до кровати он на своих двух не доберётся.       Чонгук оставляет несколько коротких поцелуев на губах, с удовольствием позволяя обнять за шею; руками обвивает задницу и талию, удерживая Чимина в воздухе с такой легкостью, что голова начинает кружиться. Он отчего-то не торопится унестись в другую комнату, как можно скорее, шагает медленно, будто опасаясь наступить на что-то и не перестаёт вызывать у Чимина смех этими своими детскими чмоками куда придётся: подбородок, всё ещё горящие из-за возбуждения и удовольствия щёки и конечно же самые быстрые и неуловимые на губах. Так, чтобы и шанса не было ответить.       Тормозит младший у самой двери, вдруг разворачиваясь в обратную сторону, прерывая свой беспорядочный поток поцелуев ради нескольких довольно неуместных смешков.       — Что ты делаешь? — спрашивает старший, оглядываясь.       Смешки становятся громче. Это если не самый долгий секс за всё время, что они встречаются, то хотя бы один из таких. И дело ведь даже не в том, что получается не кончить так же долго, как некоторым порноактерам, просто они прерываются непозволительно часто.       Попытка довести старшего до второго оргазма, не давая ни себе, ни ему времени на передышку канула в лету. Чёртов стол.       Но плевать. Какая разница, насколько сильно Чимина разобьёт вторая доза чистейшего кайфа, если он по прежнему будет находиться у Чонгука в руках? Это будет всё тот же, задыхающийся от удовольствия Чимин, не менее прекрасный при любых обстоятельствах. Но оттого, что они делают очередную паузу от веселья не спасает даже полностью обнажённое божество в руках Чона, потому что… они будто в начало вернулись.       — Мне нужна смазка.       Пак поворачивается, перестав рассматривать стол-убийцу, и только, когда натыкается взглядом на откровенно веселящегося младшего, прыскает тоже, но на таких же безобидных смешках не останавливается, он куда более великодушно позволяет себе запрокинуть голову назад из-за повторяющейся сегодняшней ситуации.       Дурацкая смазка, дурацкая сковородка и стол, дурацкие мелкие проблемы, врывающиеся в повседневность через закрытую дверь и пробивающиеся даже через стены.       Но какими бы бесячими не были люди, до тех пор, пока рядом будет Чонгук, Чимин справится со всем и каждым, переживёт, перетерпит и забудет, потому что куда приятней смеяться вместе с любимым парнем, прижиматься взмокшим от пота виском к чужому, такому же влажному и чувствовать себя действительно на своём месте.       Чонгук кряхтит, переступая порог спальни, потому что руки вокруг его шеи из-за очередного наплыва внезапно усилившейся любви сжимаются до одури крепко и кислород поступает с трудом, Чимин из-за этих звуков и парочки шлепков по локтю уже даже не пытается прощаться с улыбкой и в комнате становится тепло не только из-за кондиционера, а ещё и от очередной порции разлившихся внутри чувств. Пак всё ещё не избавился от ощущения марионетки, ему вряд ли хватит сил сейчас забраться верхом на младшего и объездить того как следует, потому что, кажется, переоценил свои способности и в который раз запамятовал то, что моральная усталость даёт почти те же последствия, что и физическая.       Пак с пребольшим удовольствием позволяет уложить себя на дурацкое фиолетовое одеяло с россыпью эмоджи и всё с тем же блаженством встретить очередной поцелуй.       На кой чёрт ему нужен был стол?       Они засыпают на этой самой кровати каждый вечер, иногда намертво сплетенные конечностями, иногда обнимающие подушки, или в случаи Чимина, свисающие с кровати головой вниз, но именно сейчас, в тот самый момент, когда Чонгук позволяет себе чуть углубить поцелуй и прижаться бедрами к чужим, Пак, как никогда рад оказаться в этом облаке из запаха порошка и Гуковых прикосновений. Уют стремительно достигает потолка, заполняет каждый свободный сосуд, снова поджигает ещё не до конца потухший костёр, но теперь чуть более спокойным огоньком.       Слов не хватит передать, до чего же приятно обниматься вот так, распластавшись на удобной постели под своим парнем, превратить поцелуй в нечто ленивое, но в тоже время неимоверно чувственное. Чонгук шумно дышит через нос, пытаясь одновременно не придавить собственным весом, но и не переставать чувствовать тепло любимого тела всеми доступными участками. Чимин, мягкий там, где того требуется и удивительно твёрдый из-за тренированных мышц, гладкий, время от времени покрывающийся гусиной кожей и восхитительно его. Чонгука. Созданный для того, чтобы оправдать все требования одновременно, разрушив их.       Ещё никогда естественный звук их же поцелуя не усиливал возбуждение так же, как сейчас. Они и так стремительно приближались к финишной прямой еще там, на кухне, но сейчас такая резкая смена, переход от полного сумасшествия к неторопливости заставляет Пака постанывать прямо во время их сладостного танца языков. Чонгук не перестаёт ласкать такую чувствительную сейчас из-за пережитого стресса кожу, едва ощутимо двигается, потираясь упакованным в презерватив членом о Чиминов и настолько крышесносно целуется, что танцор вот-вот задохнётся от избытка эмоций.       Когда младший, отстраняется, для того, чтобы добавить лубриканта и вернуться к тому, на чём они закончили, Чимин всё никак не может понять, чего ему хочется больше: продолжать гнаться за тем убийственным удовольствием, что они испытывали до этого или позволить себе притормозить, посмаковать каждую минуту теперь на удобной кровати, с потрясающе возвышающимся над ним Чонгуком.       Единственный источник света в комнате — светильник из кухни-прихожей и, может, обзор теперь будет не таким же шикарным, но зато атмосфера за считанные секунды стала интимней.       Полумрак только добавляет ощущений, превращает каждое животное желание во что-то романтичное и боже, это невероятно, но заставляет Чимина влюбляться снова, чувствовать ещё больше того, что, казалось, уже достигло предела.       Чёрт. Свечи. Почему они, никогда не занимались сексом при свете мерцающих свечей? Чонгук так вовремя встречается с ним взглядом, добавляя смазки теперь прямо на себя, Пак представляет как выглядело бы его лицо в мягком желтом свете зажженных свечек. В глазах-галактиках наверняка отбивались бы крошечные блики, преращая его во что-то неземное. Вполне возможно, Чонгук в таком освещении станет настолько красивым, что у Чимина остановится сердце.       Стоит добавить это желание в список того, что обязательно стоит испытать перед тем, как умереть. Секс на кухонном столе в этот список тоже вообще-то входил, но оказался полнейшим разочарованием, а вот ванна до сих пор одно из самых приятных воспоминаний, так что свечи определенно нужно купить.       Возбуждение никуда не делось, желание получить долгожданную разрядку всё ещё не собирается покидать парней и когда Чонгук, опустив сосредоточенный взгляд, помогает себе ладонью снова протиснуться сквозь сокращающееся в предвкушении колечко мышц, в который раз заполнить восхитительно и идеально по всем существующим и не существующим параметрам, Чимин прикусывает губу и касается ладонью щеки, таким простым жестом заставляя поднять на себя взгляд. Ох, ладно, если Чонгук будет смотреть на него вот так откровенно, с ничем не прикрытым обожанием, долго Чимин не продержится. И тут нельзя точно знать, не выдержит и кончит, или, расчувствовавшись, выкинет нечто адски смущающее.       Чонгук возвращается к тем же плавно-резким движениям, с которых начал после первого оргазма танцора. Фантастически неторопливо позволяет себе выйти, почти что полностью, растягивая стенки одной лишь головкой всего лишь для того, чтобы жестко встретиться пахом с гладкими ягодицами, кожа к коже, теперь, приправляя всё теми самыми легкими прикосновениями губ. Чимину теперь тоже есть где разгуляться, он опирается пятками о матрас, приподнимаясь теперь без болезненных ощущений и наслаждаясь каждым толчком. Ладошки удобно устраиваются на боках, позволяя облегчить себе движения и снова чувствовать больше точек соприкосновения, а значит выхватывать ещё больше усиливающегося удовлетворения всем и сразу.       Они снова начинают с чего-то медленного и в меру резкого, но нужно подумать, лучше ли такой темп той бешенной гонки, на которой они прервались на кухне, потому что проходит не так много времени, Чонгук всё так же держится заданной скорости, не перестаёт касаться губами, и Пак с удивлением обнаруживает, что много для того, чтобы кончить ему явно не потребуется.       Боже, ему так… хорошо. Раздражённая спина хоть и не даёт о себе забыть, но ничего не портит, не перетягивает внимание на себя и Чимин не морщится от болезненных ощущений, но поцелуй всё же прерывает.       — Кажется, я близко, — со смешком на выдохе признаётся старший, заглядывая в поддернутые дымкой страсти глаза и он никак не ожидает, что на подобное откровение услышит в ответ низкий стон и таким простым признанием заставит увеличить обороты, снова начать привычную гонку с чистым удовольсвием в виде приза.       — Слава Богу.       Похоже, не один Чимин тут на грани. Чон шире расставляет ноги, коленями разъезжается в стороны для лучшей опоры и больше не пытается быть неторопливым, даже когда выскальзывает из этого восхитительного жара, окутывающего его по всей длинне. Он останавливается всего на секунду, врезается влажным торопливым поцелуем прямо в приоткрытый рот, а потом таки решает сосредоточится на их конечной точке всей поездки.       Всё, на что Чимина хватает — это хватать ртом совсем крошечные порции кислорода, когда это предоставляется возможным и стонать, стонать, стонать, пока Чонгук вытрахивает из него последние силы, как всегда вместе с малейшими остатками плохих мыслей. Чонгук сдерживаться тоже не пытается, ему хорошо и скрывать это не за чем и не от кого, здесь только его Чимин и комната наполнена звуками шлепков кожи о кожу, так что он с чистой совестью позволяет себе время от времени ругаться и ни в коем случае не проглатывать, то рвущееся наружу полное искренности «а-а-а», когда член пропадает внутри старшего особенно глубоко и всего нескольких таких глубоких толчков хватает, чтобы понять: он сейчас буквально на волоске. Так что не остаётся ничего другого, кроме как просунуть руку между двух несущихся прямиком к освобождению тел, помогая Чимину получить желанное первым.       И это происходит. Пак с высоким «Чонгук-а» впивается пальцами в напряженную задницу, замирая на месте и, наконец, кончает во второй раз, снова пачкая их обоих.       Это будто самый сложный уровень в игре, что-то над чем вы пыхтели несколько дней, а сегодня, наконец, смогли пройти, разгадали загадку, получили долгожданный кубок. Чонов приз — Пак Чимин. Он и задание, и награда одновременно. И его трогательно приподнятые брови на моменте взрывного оргазма — одна из самых прекрасных картин, что только может представить человечество.       Чонгук изливается в презерватив вслед за старшим, теперь спокойно ложась полностью, прямо поверх всех красочных последствий того, что заставил своего парня кончить на себя, умещая голову поверх на скоро придвинутой прохладной подушки, и блаженно сопя, Чимину в ухо. Дыхание, напрочь сбитое, они потные и измазанные спермой, но ни одного не посещает мысль, что поднять сейчас задницу и прогуляться до ванной комнаты будет куда лучшей идеей, чем разваливаться на кровати, рискуя словить приступ сонливости. Вот только в таких объятьях почему-то невообразимо уютно и шевелить хотя бы пальцем нет ни малейшего желания.       Возможно, Паку тяжело после всего ещё и быть укрытым таким одеялом, но вес младшего сейчас странно не чувствуется, и просить подняться нисколько не хочется. Хочется как раз противоположного, остаться в таком положении подольше, сделать небольшой перерыв, дать себе передышку, хотя бы на пару минут и Чимину думает, что его желание вполне взаимно, но Гук неожиданно отстраняется, вызывая недовольный стон.       — Эй, эй, — пытается помешать, не дать парню улизнуть, но тот всё равно умудряется увернуться, вызывая недовольное, почти детское хныканье. — Ну не будь говнюком!       Но складка между бровей надолго на лице не задерживается, Чимин со свистом втягивает воздух, когда член выскальзывает из него и Чонгук смеётся то ли из-за просьбы, то ли из-за реакции Пака.       — Мне всего лишь нужно снять презерватив, — со смешком бросает парень, не переставая улыбаться. — Расслабься, малыш, никто не оставит тебя без обнимашек.       И пусть обещание вполне себе заманчивое, говнюком Гук всё-таки выглядит с этой своей улыбкой одним лишь уголком рта, с чёртиками пляшущими на дне зрачков.       Самый обаятельный негодник из всех ныне существующих.       Пока Чонгук стягивает с себя использованный кусок латекса, Чимин даже не пытается осмотреть собственное тело и не заляпали ли они ещё и самое дурацкое на всём белом свете одеяло, но не успевает даже как следует приподняться, когда тяжесть его парня снова придавливает к матрасу и наваливается от плеч до самых пяток. Чонгук заключает в кольцо собственных конечностей, лишая не только возможности вздохнуть поглубже, а ещё и двинуться с места, и издаёт при этом почти что мурлыканье, противореча тому выражению, что красовалось на его лице с минуту назад. Чимин жалобно стонет, но, кажется, Гуку до лампочки, его наигранное недовольство, он удобней устраивается верхом на Паке, не удерживаясь от очередной порции быстрых чмоков на этот раз в щеку.       — Ты весишь, как слон, — всё же не удерживается от комментария старший. Он кое-как освобождает одну руку, но даже не думает столкнуть навалившегося парня или хотя бы ущипнуть, чтобы жизнь таким уж мёдом не казалась.       Вместо того, чтобы хоть как-то возразить или хотя бы попытаться сказать что-то в своё оправдание, Гук коротко хохочет, поднимая голову, и выглядит совсем не как Чимин. После того как Чимин поднялся с колен, пока младший отходил от первого минета, его вид казался куда больше расслабленным, а то и вовсе потерянным, но сейчас…       Он что не убиваемый? Где в этом энерджайзере батарейки?       — А это я ещё не ужинал, — с приподнятыми бровями отвечает Чон, проходясь губами по подбородку. — Видишь, как нам повезло с горящей сковородкой? Если бы мы поели, ты бы стал одним целым с матрасом, а это значит что?       Будь у Чонгука хвост, он наверняка сейчас вилял бы им как самый игривый щенок, ожидающий продолжения игры. Почему он не выглядит как Чимин? Паку с трудом удаётся даже веки поднять достаточно высоко для того, чтобы картинка не размывалась, не говоря уже о хоть каких-то попытках перехватить вездесущие губы на полпути и снова испытать то вязкое наслаждение от медленного поцелуя. Между ними ведь два несчастных года разницы, почему же поведение так отличается?       Кошмар, в кого Чимин превратился?       — Что? — поторапливает Пак, подталкивая закончить мысль.       — Всё, что не делается всё к лучшему.       Чимин хихикает, не сдержавшись.       — А как же то, что мы всё ещё голодные?       Чонгук приподнимается на локтях, этим подкидывая ещё больше причин чувствовать себя стариком, осматривает танцора так, будто не понял вопроса с таким невинным взглядом, ещё больше становясь похожим на милашку. Рассматривает лицо с деловитым видом, а затем хмыкает, удерживая маску не очень то правдоподобной серьёзности.       — Ты голодный? Больше похоже на то, что тебя вырубит с минуты на минуту.       Что ж, примерно так Пак себя и чувствует, но он не хочет сваливать на Гука уборку всех последствий неудавшегося ужина, так же как не горит желанием засыпать в одиночестве и боже, ему снова катастрофически необходимо помыться. Они слиплись, превратили лужу в россыпь клякс на коже и как бы Чимину не нравилось чувствовать не только приятную истому от пережитых телом потрясений, но и собственные следы оргазма, надо поскорее наведаться в ванную. По крайней мере, пока сознание ещё не отключилось от блока питания с концами.       На кухне остались овощи. Грибы там всё ещё играют роль нетонущих жертв в бассейне-раковине, всё остальное спокойно дожидается своего часа на столе и прежде чем бездумно заваливаться спать, хорошо бы не только помыться, а ещё заставить себя привести кухню в подобающий вид и, возможно, заставить поесть хотя бы Чонгука, потому что его режим питания из-за недели аттестационных пар оставляет желать лучшего.       — Ты всё ещё хочешь заказать доставку?       — Конечно, — Чонгук снова делает попытку подорваться с кровати, но в этот раз Чимин умудряется удержать его на месте, используя подмогу в виде ног, обёрнутых вокруг бёдер. — Мне нужно притащить телефон, Чимин-а.       — Пять минут, ладно? — пользуясь замешательством младшего Пак, высвобождает и вторую руку, наконец обнимая своего парня в ответ: — Дай мне пять минут вот так.       Чонгук покорно принимает предыдущее положение, укладывает голову на подушку, носом касаясь уха, и вопреки тому, что всего секунду назад пытался куда-то унестись, с хорошо читаемым наслаждением, наблюдает, как подрагивают ресницы хёна, и каким расслабленным он сейчас выглядит.       В Чоновой постели валяется самый невероятный парень из всех, что ему только посчастливилось повстречать.       Чимин красивый. Он умеет быть развратным, включать свою ангельскую сторону, когда того требует ситуация и, кажется, Чонгук заинтересовался им именно из-за этой его суперспособности, как только увидел, как друг-милашка Намджуна улыбается всем и каждому, явно нуждаясь для полноты образа ещё и в нимбе на ободке и, возможно, парочке искусственных крыльев, а потом, сразу после того, как желает Намджуну удачного вечера, входит в пустой класс и не оставляет внутри себя места для стеснения или хоть чему-то отдалённо напоминающего образ милашки.       Чонгук влюбился в него так легко, настолько просто, что это вполне могло бы его напугать, если бы он запрещал себе чувствовать что-то подобное или сторонился бы отношений, но когда это произошло, когда, то самое осознание треснуло его по голове, в ничем не отличающийся вечер в баре, прямо за столом, в окружении подвыпивших студентов, Чонгук с готовностью принял эти чувства. Любить Чимина самое естественное из всего, что ему только доводилось испытывать. Дело наверняка в том, что чувства не остались односторонними, до старшего, пусть и позже, но пришло такое же понимание, давая возможность двум, казалось бы, ничем не отличающимся от миллиардов таких же парням, выделиться даже из круга друзей, стать той самой парочкой — пусть временами и противных, но взаимно утонувших друг в друге счастливчиков, нашедших если не вторую половинку, то зеркальное отражение внутреннего себя. Дополнение себя.       Пак Чимин единственный в своём роде, он говорит Чонгуку «я люблю тебя» в ответ уже почти два года и всё, что Чонгук чувствует в такие моменты — безграничное обожание и благодарность самому себе за чертовски правильный выбор. Он влюблён настолько, что будь у него такая возможность, женился бы на этом парне так скоро, насколько подобное вообще возможно. Но, увы, мир не все чудеса умеет исполнять.       Хотя…       На пальцах Чимина все кольца отлично смотрятся, что если на безымянном сверкало бы одно особенное? Подаренное Чонгуком.       Мысль неожиданно пускает корни внутри и стремительно прорастает, заполняет собой всё пространство, рисуя в воображении картинки… их. Вместе.       Каково бы это было жениться на этом парне?       Чё-ё-ёрт. Чонгук хочет этого. Он всё так же глаз не сводит с умиротворённого лица, но новая идея наполняет тело неизведанной до сих пор энергией, настолько стремительно, что хочется сорваться с места, не только воображать всё, что они смогут пережить, если Пак Чимин станет не просто любимым парнем, а мужем. Перспектива настолько заманчивая, что появляется острая необходимость уже сейчас, в эту самую секунду срочно начинать действовать. Образ того, как старший, держа его ладони в своих, скажет то самое, «согласен», заставляет сердце пропустить удар.       Чимин, даже не подозревая, что происходит, внутри головы его парня, поворачивается, закатывая глаза, и тяжело вздыхает.       — Даже пяти минут спокойно полежать не можешь?       Что?       Гук, потерянный в своих мыслях, даже не замечает, как нога в предвкушении от новой идеи начинает дергаться из-за плохо контролируемого нетерпения и, похоже, Чимин решил, что не терпится ему именно купить еду.       Чёрт, это смешно.       Ему не терпится сделать предложение, не включающее никакие дурацкие продукты. Это должно быть интересно. Чонгук понятия не имеет, что и как он провернёт, это стоит обдумать не одну тысячу раз, при чём так, чтобы всё оставалось сюрпризом до того самого момента, когда Чон убедится, что всё идеально, звёзды сошлись и… пора. Время перейти на ступень выше.       — Ты уже успел что-то придумать?       Да, но это явно не то, о чём стоит сейчас трепаться, так Чонгук ещё с некоторое время позволяя себе тормозить, снова осматривает лицо, находящееся всего в парочку сантиметров от его, быстро моргает, за рекордное время, сосредотачиваясь на чём-то помимо Чимина в классическом костюме под пока что воображаемой свадебной аркой, а потом выдаёт первое, что попадается на языке.       — Поужинаем в ванной?       Сейчас неимоверно играют на руку те уже привычные им обоим шутки и не стоит переживать, что Пак на такое предложение пальцем у виска покрутит, это наверняка даже менее странно, чем обычные Гуковы предложения. Но, конечно, Чимин смеётся, как всегда, оценивая новую глупость этим самым чудесным хихиканьем, только усугубляя ситуацию с пульсирующей в самих висках любовью и дергающейся в нетерпении ногой, другой реакции и ждать не стоило. Это не из-за того, что рассмешить этого парня — раз плюнуть, а ещё потому, что предложение максимально тупое (кто вообще ест в ванной?), но потом вдоволь насмеявшийся парень делает нечто невероятное. Он сжимает руки на талии младшего крепче и не прекращая веселиться от прозвучавшего предложения, соглашается.       Ужин в ванной? Что за чудесная идея, что за невероятный парень…       Боже мой! Чонгук должен срочно придумать, как ему жениться на Пак Чимине.