Это могли быть мы, но все еще можем.

Видеть его таким — тяжело. Хочется плюнуть на всё, поднять с пола, прижать к себе и пообещать, что все будет хорошо, что они со всем этим справятся. Олег только стискивает зубы, напоминая, что один раз он уже налажал, и если снова поведет себя, как влюбленный балбес, всё может закончиться ещё хуже: Серёжа всё-таки доведёт начатое до конца и угробит их обоих. Поэтому в первые дни Волков оставляет еду на полу возле двери и спешит уйти, не слушая завывания Серого, приглушённые дверью. Поэтому он не даёт к себе прикоснуться, перехватывает за запястья и с силой отталкивает, чтобы в следующий раз Серый подумал дважды, прежде чем снова попытаться на нём виснуть. Очевидно, что так не может продолжаться бесконечно. Серому нужна квалифицированная помощь, ему нужно лечение, теперь Олег в этом уверен. Он изучил записи и из российской тюрьмы, и из итальянской, и консультировался, пока пытался найти, куда пропал Разумовский. Теперь он почти наверняка знает, что без лечения тому будет становиться только хуже, но… Он не уверен, что станет делать, если Серый откажется пить лекарства. Нет, всегда можно насильно запихнуть все нужные препараты в глотку, и даже оправдать себя тем, что это для его же блага, но от таких мыслей на душе всё равно паскудно. Приятным сюрпризом становится, когда на второй день без истерик и завываний Олег рискует принести Разумовскому утром с едой ещё и таблетки, и тот молча, даже не особо рассматривая, просто засыпает их себе в рот, запивает и сам, без каких-либо просьб, демонстрирует, что действительно их проглотил. Ну как, без просьб. Под пристальным взглядом он быстро соображает, что от него требуется. И не выкобенивается. После этого дышать становится как-то легче. Но Волков все равно ждёт подвоха. Каждый раз следит, не пронёс ли Серый таблетки мимо рта. Каждый раз, замирая по ту сторону двери, прислушивается, чтобы удостовериться — нет, избавиться от лекарств иначе тот тоже всё ещё не решил. Впрочем, и это не гарантирует, что Разумовский не избавляется от них позже. Олег с сожалением отмечает, что едва ли сможет снова верить ему безоглядно. Точно не в ближайшем будущем. Как минимум, потому что тот болен. Как максимум, потому что свежие шрамы ещё болят, напоминая, чем это закончилось в последний раз. Но про таблетки он всё равно уточняет у всех тех психиатров, с которыми консультируется, и ещё через пару дней препарат Разумовскому меняет. До того тот продолжает с какой-то покорной обречённостью пить, что дают, даже не пытаясь скандалить, и его апатия вызывает беспокойство. Впрочем, заметив изменившийся состав вечернего набора таблеток, он бросает на Волкова короткий благодарный взгляд и произносит «спасибо» так тихо, будто это у него повреждены голосовые связки. Олег медлит, уже стоя на пороге, уже взявшись за ручку двери. Ловит вопросительный взгляд и, качнув головой, снова уходит. Сбегает, чтобы ночью, когда Разумовский уснет, забрать из подвала и пустые подносы, и мусор, минимально наведя порядок. Впрочем, так тоже не может продолжаться бесконечно: оставляемые узнику-пациенту бутылки воды, чистая одежда и влажные салфетки решают проблему личной гигиены лишь отчасти, волосы Сергея все больше сваливаются в один неопрятный колтун, и похоже, что его будет проще состричь, чем распутать. И питание… После вылазки за новыми препаратами, оно становится несколько разнообразнее, но это не способствует увеличению аппетита: напротив, Сергей и булки-то не доедал, а теперь ест и того меньше. Может, это побочка от каких-то из колёс, а может в целом пребывание в подвале действует на него угнетающе — Олег не спрашивал, как-то не до бесед. Увы, знать, что Разумовский болен, да даже принять его болезнь, лечить и следить, чтобы пил все свои таблетки — это одно, а вот как с ним при этом взаимодействовать — это совершенно другое. Врачи советуют исключить стрессы, поддерживать по мере возможности морально, при этом пресекая на корню любую дичь. Но вот беда: у самого Олега несколько размытое представление о том, где начинается эта самая дичь. Вспоминая ту же, будь она неладна, Венецию: самому Олегу казалось, что ликвидировать всех причастных, и дело с концом, но это же Разумовский, ему же надо, чтоб было красиво и с размахом, простые решения недостойны его гения. Стоило встряхнуть его за шкирку и потащить к мозгоправу ещё тогда, не дожидаясь пяти пуль. Но само желание Серого отомстить обидчику Олегу вовсе не казалось дичью, да и сейчас, если бы можно было отмотать назад, уже зная, чем всё закончится, только несколько больше внимания уделил бы самому грандиозному плану мести, чтобы не оказаться в итоге в клетке и с ошейником. Может, поставил бы ультиматум, что или Серый согласует с ним весь планируемый пиздец, либо Волков в этом не участвует. Ведь чувствовал же, что не к добру, но нет, как пацан радовался, что Серый о нём вспомнил вообще, был счастлив реализовывать его план, охранять сон, да просто видеть его снова был рад, не в новостях и на обложках журналов, а на расстоянии вытянутой руки. Мда. На исходе первого месяца, когда по предварительным прикидкам таблетки уже должны были сделать Разумовского относительно безопасным если не для мира в целом, то хотя бы для себя самого, с условием, конечно, что он исправно принимал лекарства, Волков решает, что пора рискнуть и если не выпустить его из подвала окончательно, то хотя бы сводить в душ, может, дать немного на свежем воздухе прогуляться. Посмотреть на поведение, а дальше уже решать. Заодно и понять, насколько добросовестно это рыжее несчастье употребляет лекарства.