Это могли быть мы, но все еще можем.

Таблетки работают… Отчасти. По крайней мере, они вырубают Серёжу на 10-12 часов. Увы, проблему кошмаров это только усугубляет, лишая возможности проснуться и хоть так вынырнуть в реальность, пусть и унылую, но хотя бы не пугающую. Оттого Разумовский просыпается уже уставшим, вымотанным с самого утра. Поднос с завтраком он теперь обнаруживает возле матраса и то, что из-за этого встреч с Олегом стало на одну в сутки меньше, ни настроения не улучшает, ни мотивации не прибавляет. Стаканчик с таблетками тоже тут, и Серёжа не знает, то ли Олег верит, что он их продолжит принимать без присмотра, и это могло бы радовать, если бы из-за этих самых таблеток эмоциональный диапазон не сузился до отупелого равнодушия, то ли ему постепенно надоедает с Серым возиться, и это могло бы огорчать, но медикаментозный дзен неумолим. По инерции, он проглатывает очередную порцию лекарств, запивает водой. Делает пару глотков питьевого йогурта, принюхивается к сэндвичу с индейкой и ложится обратно, вертит в руках яблоко, но, так и не укусив, роняет его, и то катится по полу, покидая поле зрения. Кажется, вчера был банан, он не укатывался. Но аппетита вызывал не больше, чем сегодняшнее яблоко, а, может, и того меньше — темные пятнышки на кожуре вызывали лёгкую дурноту. А может, дело было не в банане, а в таблетках, но думать об этом сил не было. В голове у Разумовского была такая кристально-чистая пустота и тишина, какая только на препаратах у него и бывала. Мысли, если и появлялись, были тягуче-медленными, зачастую обрываясь в никуда, так и не получив завершения. Когда Олег приходит вечером без подноса, Серёжа смотрит на него пустым взглядом, пытаясь сообразить своим до безобразия заторможенным мозгом, что происходит. — Поднимайся. Идём, — коротко командует Волков, но Серёжа только моргает на него с матраса, запрокинув голову и касаясь затылком стены. Мысли формируются слишком медленно и, похоже, устав ждать, Олег наклоняется и здоровой рукой поднимает его на ноги, прихватив за капюшон худи и ворот футболки. — Или идёшь сам, или я посчитаю тобой ступеньки на второй этаж, — предупреждает этим своим новым голосом и смотрит так, что даже сквозь отупение Разумовский понимает, что лучше бы действительно передвигать ногами. И не провоцировать. Вяло пытаясь шагать, Серёжа, так и удерживаемый за капюшон, пошатываясь, бредёт сперва к выходу из своей темницы, затем, придерживаясь ладонью о стену, вверх по лестнице. Смотреть по сторонам внимания уже не хватает, вся концентрация уходит на то, чтобы не путаться в ногах и не спотыкаться о ступени. Олег что-то ему говорит, но смысл слов снова ускользает. Вроде бы, родная речь, все слова знакомые, а в осмысленные предложения сложить никак не выходит. Он медленно сползает по стене, к которой его прислонил Волков, подтягивает колени к груди, обнимает их руками, утыкается в них лицом и в целом старается занимать как можно меньше места. Звук и так тихого голоса замолкает вовсе. Вздох. Серёжа не сопротивляется, когда его снова поднимают на ноги, только с трудом фокусирует взгляд на лице Олега. Лицо Волкова выражает какую-то бесконечную усталость. Больше не пытаясь достучаться до Разумовского, Олег выпутывает его из одежды, чему Серёжа не помогает, хоть и не пытается помешать, усаживает на дно ванны и, настроив воду, поливает из душа. Прикрыв глаза, Серёжа гоняет по кругу мысль, что к нему сейчас прикасаются куда аккуратнее, чем всё предыдущее время его заключения, когда Олег в основном его от себя отпихивал или вот, таскал за капюшон. Он чувствует, как промокают волосы, тёплая вода достигает кожи головы. Струи душа сменяются пальцами, которые осторожно намыливают, а затем промывают спутанные волосы. Следом льется бальзам. И, пока Олег разбирает скользкие пряди, постепенно распутывая колтун, всунув душ с теплой водой Серёже в руки, тот постепенно засыпает. Он не просыпается ни когда его осторожно вынимают из ванны, обтирают и заворачивают в полотенце, ни по пути обратно в подвал. Только уже оказавшись уложенным обратно, на застеленный свежим бельём матрас, Серёжа открывает глаза и успевает увидеть на лице Олега что-то, так похожее на нежность, прежде чем та сменяется уже привычной усталой суровостью. — Оденешься сам, — снова короткая команда, кивок на стопку чистой одежды. К тому моменту, как Волков возвращается с ужином и стаканчиком вечерних таблеток, Разумовский успевает натянуть на себя трусы и футболку, и теперь меланхолично путается в штанах, которые безбожно ему велики. Олег не спешит помогать, дожидаясь, пока тот справится сам. Затем уже привычная рутина: таблетки, поднос с едой. Аппетита всё ещё нет, но Серёжа кусает сэндвич раз-другой, жевать тоже сложно, это требует сосредоточения, и пока он занят борьбой с сэндвичем, упускает тот момент, когда снова остаётся один.