Это могли быть мы, но все еще можем.

Несмотря на то, что с обезболивающим алкоголь комбинируется не особо хорошо, Олег напивается впервые за несколько месяцев. На душе мерзко. Но прежде он рассылает письма всем тем врачам, что его консультируют, и отправляет, перечитав лишь дважды и убрав все непечатные конструкции. Потому что серьезно, какого хрена лысого Серому становится не лучше, а… А вместо этого он превращается в зомби на минималках. Захлопнув крышку ноутбука, Волков с усилием трёт лицо ладонями. Отменять таблетки совсем — не выход, беды с башкой едва ли сами собой рассосутся, как по волшебству. Но и закармливать ими Разумовского до полной потери сознания — не вариант тоже. В таком случае, проще было оставить все как есть и не забирать его из Сибири. Что там дальше ждало Серого: очередной суд, тюрьма, психушка? Где его, вероятно, так же держали бы на препаратах, да. Или смерть, что было бы, вероятно, даже лучше, чем жить вот так. Существовать. По крайней мере, сам Олег так жить не хотел бы. Ещё паскудней он чувствует себя от того, что такой Разумовский удобен. От него можно не ожидать никакой непредвиденной хитровывернутой ерунды с подвыподвертом. Следить, чтобы жрал, спал, пил таблетки и был жив и относительно здоров. Но разве это — спасение? Разве это — в интересах Серёжи? Разве это — не малодушие и трусость? Бутылка отвратительного бренди заканчивается слишком быстро, а на утро Волкова терзает такое зверское похмелье, какого не было, по ощущениям, никогда раньше. Впрочем, раньше и он сам был моложе, и здоровье было лучше. И да, все-таки стоило закусывать. Но кусок в горло не лез. Когда он все же поднимается и приводит себя в относительный порядок, прежде чем спуститься в подвал с очередной вариацией на тему завтрака, Разумовский ещё спит. Поднос с недоеденным ужином лежит возле. Точно, Волков же вечером малость увлекся лечением своих нервов, и ночную уборку подвала благополучно пропустил по причине «запил и забыл». Заменив вчерашний поднос сегодняшним, Олег смотрит на спящего Серёжу, аккуратно убирает с его лица рассыпчатые после вчерашнего волосы, такие мягкие, лёгкие, но ещё не успевшие спутаться, и с неудовольствием отмечает, что то отнюдь не безмятежно: морщинка между трагично изогнутых бровей, побелевшие, плотно сжатые губы, и кажется, челюсти тоже сжаты так, что спасибо хоть зубы не скрипят. Разбудить удается далеко не сразу. Не открывая глаз, Серёжа цепляется за руку, которой Олег сжимает его плечо, мертвой хваткой, бормочет что-то, состоящее на процентов восемьдесят из «прости-пожалуйста-нет-не оставляй» и ещё на двадцать из неразборчивого хныканья и самоуничижений; подтягивает колени к груди, сжимается в комок вокруг Олеговой конечности и утыкается шмыгающим носом в запястье. — Отпусти, — твердо говорит Волков, когда попытка отнять руку оборачивается приподнятым с матраса Сергеем, кое-как разлепившим глаза но, похоже, ещё не до конца проснувшимся. Впрочем, если судить по вчерашнему, этот уровень осознанности во взгляде можно считать на текущий момент предельным из доступных. Не сразу, но Разумовский все-таки стекает обратно на матрас, снова молча, снова с трудом фокусируя взгляд сперва на Олеге, затем — на подносе с завтраком, кое-как садится. Тянет руку к стаканчику с таблетками, и Волков сдерживается, чтобы её не перехватить. Нет, он не станет просто отменять препараты хотя бы потому, что, даже реши он это сделать, дозу надо снижать постепенно, под что схема тоже уже расписана, но перед этим лучше всё равно согласовать с командой «лечащих врачей». Хотя бы чтобы знать, что не делает Серёже хуже. Хотя, кажется, куда уж тут хуже можно? В голову тут же приходит картина лежащего пластом человека с назогастральным зондом для кормления. И, судя по тому, как Серый уже несколько минут просто сидит с открытой бутылкой йогурта в одной руке и крышкой от него — в другой, и воспоминаниям о том, насколько тощим и угловатым он оказался, когда Олег накануне его отмывал, каким лёгким показался на пути обратно в подвал, они уже от этого не так уж и далеки. — Пей, — снова командует Волков, присаживаясь на корточки возле матраса и строго глядя в глаза, в полумраке подвала кажущиеся не голубыми, а выцветшими в серый. Сережа фокусирует на нем взгляд и делает несколько глотков, останавливается. — Ещё пей. Всю. Олег все ждёт капризного «не хочу, не буду, надоело, принеси другой», но вот так, по нескольку небольших глотков, бутылка оказывается пуста. Вымотаны этим небольшим действом оказываются оба: один сползает по стенке вбок, снова укладываясь и закрывая глаза, второй — сбегает из подвала, прихватив всё, что надо выкинуть, и уже в своей комнате тяжело дышит, сжимая край стола. И, только немного справившись с эмоциями, Волков открывает ноутбук. Должны быть другие схемы. Если имеющиеся врачи их не предложат — найдет тех, кому будет также наплевать на «безопасность для окружающих», как и ему самому.