Это могли быть мы, но все еще можем.

Когда Серёжа снова начинает хотя бы немного осознавать происходящее, он обнаруживает существенно обогатившуюся обстановку подвала. Во-первых, у него возле матраса обнаруживается табуретка, на которой стоит светодиодная лампа на батарейках. Во-вторых, сам матрас обрастает кучей разноцветных подушек, ворохом мягких пледов и большим одеялом в пододеяльнике с геометрическим принтом. Собственно, в это одеяло он и завернут, как в кокон. Кое-как выпутавшись, Серёжа берет с тумбочки резинку, стягивает волосы в хвост, отмечая, что на ощупь те мягкие и не ощущаются спутанными. Точно, к их рутине же добавилось не меньше, чем к обстановке подвала. Утренние вычесывания от Олега, пока он сам заливает в себя по глоткам питьевой йогурт, вечерние походы в душ после ужина, возвращение в подвал у Олега на руках, потому что в процессе Разумовский почти засыпает. Ну и включающийся по утрам и выключающийся на ночь свет. В подвале прохладно, и он снова кутается в одеяло так, что только нос торчит наружу, сворачивается клубком в гнезде из подушек и пледов и думает, что ему нужны часы и календарь, потому что он не представляет, какой сейчас день и сколько времени до прихода Олега. По тусклому свету из окошка под потолком можно предположить, что раннее утро, а значит, до прихода Олега ещё несколько часов. Мысли Разумовского всё ещё заторможены, с эмоциями не лучше: его хватает только на вялое любопытство, принесет ли ему Волков часы, если попросить. И что-нибудь почитать. В конце концов, натащил же тот пледов в ответ на тихое «холодно». На то, что ему выдадут ноутбук или хотя бы смартфон, Серёжа даже не рассчитывает. Подвал, запертая дверь, отсутствие острых и тяжёлых предметов не дают обмануться, табуретка и та пластиковая. К приходу Олега с завтраком, он успевает снова уснуть и просыпается, когда лампа уже включена, поднос стоит на табуретке, а самого Серёжу сидящий рядом Олег аккуратно приподнимает вместе с одеялом и хмыкает, обнаружив волосы собранными в хвост. Серёжа стаскивает резинку и поворачивается было спиной, но ему в руку вкладывают расчёску. — Сам справишься, — голос у Олега все такой же тихий, интонации — все такие же сухие, и Серёжа ёжится, как от холода. Он оборачивается, когда Волков уже поднимается на ноги. — Не боишься, что я с ней на тебя брошусь? — щурится Разумовский, и не то чтобы он действительно собирался. Возможно, просто хотел почувствовать, как Олег будет возиться с его волосами. Вроде бы, это приятно. — Рискни, проснёшься бритым под ноль, будешь протирать макушку салфеткой, — под пристальным взглядом, Серёжа куксится и, опустив лицо, принимается расчёсываться. Не то чтобы волосы было жалко, но… Ему не хочется конфликта. А более того — не хочется чтобы препараты меняли обратно. Что его схема лечения сейчас иная, он уже успел догадаться, хотя бы по тому, что в голове присутствуют хоть какие-то мысли. Забрав расчёску, когда Разумовский снова собирает волосы в опрятный хвост, Волков дожидается, пока тот закинет в рот таблетки и откроет йогурт, проконтролировать, чтобы Серёжа поел, он уже не остаётся. В пустоте подвала хочется выть, но сил на такое выражение эмоций нет. Ругая себя, что не промолчал, Серёжа отставляет обратно на поднос едва ли ополовиненную бутылку йогурта. Аппетита нет, желания есть, чтобы жить — тоже. Какой смысл, если стоило ему немного прийти в себя от медикаментозного полусна — и Волков моментально дистанцировался от него обратно? Приходит мысль, что неплохо бы поговорить. Если не о том, что произошло в Венеции, если уж Олег не желает слышать оправданий и извинений, то хотя бы о том, что происходит сейчас. Зачем его вытащили и, очевидно, пытаются привести в адекватное состояние? Чего от него ждут? Что планируют дальше? Время до обеда проходит в вялых размышлениях о том, как лучше строить разговор, прерываемых сомнениями в том, что разговор вообще состоится. Серёжа снова сворачивается клубком в ворохе пледов, обнимает одну из подушек и обкусывает сухую кожицу с губ. Он так уходит в свои мысли, что чуть ли не подскакивает с матраса, когда слышит лязг засова, и смотрит на вошедшего Олега с таким выражением, что тот спотыкается об этот взгляд почти буквально.