Это могли быть мы, но все еще можем.

Время до обеда тянется мучительно медленно. Олег успевает провести ревизию их запасов, потренироваться — даже не в половину, хорошо, если в четверть былых сил, приготовить им еду. Готовить — нарезать, главным образом, — всё ещё немного неудобно, но хотя бы уже не травмоопасно. Вечерние таскания Серёги на руках тоже не проходят бесследно, хотя постепенно становится легче. Не думать о том, что тот наконец-то начал приходить в себя, не получается. А думать об этом — и мозг пытается вскипеть от того, что предсказать его дальнейшее поведение фактически невозможно. Поездка к доброму доктору мозголому в гости дала сомнительные результаты: мигрень от бессонной ночи у Волкова и практически ничего нового, кроме названий препаратов в истории болезни Разумовского, кукуха которого не могла поехать как-нибудь по-простому, и тут выпендриться надо было. В целом, следующим шагом было бы неплохо поговорить с Серым, выяснить конкретную расстановку тараканов у того в башке на текущий момент времени, и дальше плясать уже от этого, но ведь, во-первых, тот пиздит, как дышит, а во-вторых… С формулировкой этого «во-вторых», тоже возникали определенные сложности. Хотя бы потому, что признаваться в этой слабости даже себе Олегу очень не хотелось. Он снова вспоминал Венецию, и от этих воспоминаний хотелось отвесить пару оплеух себе из прошлого. Ну как можно было просто оставить Серого наедине с его внутренней борьбой? Как можно было принимать на веру это раздражённое «я в порядке», как можно было, обрабатывая изрезанные осколками руки, не пытаться хотя бы поговорить? Дурак ты, Волков. Боялся, что Разумовский отдалится ещё больше, найдет для своей мести другого исполнителя, отошлёт Олега с заданием, не подпустит к себе ближе. Он и так не подпускал, постоянно подчёркивая, что Волков тут наёмный сотрудник, не более. Олег надеялся, что, как только грандиозная месть будет совершена, постепенно всё наладится. Только вот… правила есть правила, да, Серёж? И вроде бы сейчас ситуация кардинально отличается: сейчас Разумовский полностью от него зависит и деваться ему некуда, но правда в том, что одно остаётся неизменным вот уже сколько? Лет пятнадцать, за вычетом того времени, что они не общались вовсе. Впрочем, если бы Серый написал ему раньше — Олег бы вернулся. Потому что… Потому. Любишь ты его, Волков, несмотря на. И это неизлечимо ни временем, ни другими, никакими таблетками, вон даже пять пуль в упор не справились. Потому и снова нашел, забрал, потому и боишься предстоящего неизбежного разговора. Он же наверняка спросит зачем. Спросит, почему. Спросит, что дальше. И выводы свои сделает. И… Он же знает Олега как облупленного. И Волков боится вовсе не того, что Разумовский перехватит контроль, будет манипулировать, нет, он боится снова его подвести. Как подвёл в Венеции, позволив раствориться в болезни. Когда таймер напоминает, что время приема дневных таблеток пришло, Олег с усилием проводит по лицу ладонью, берёт себя в руки. Он так и не придумал ничего лучшего, чем держать дистанцию, хотя эта тактика уже даёт сбои. И можно пытаться врать себе, что возня с рыжими волосами по утрам — всего лишь профилактика, чтобы они не сваливались в колтун, который потом замучаешься разбирать, а постричь это безобразие коротко мешает тремор в раненой руке, но правда в том, что это — лишняя возможность прикоснуться. Позаботиться. И взгляд этот Олег тоже слишком хорошо знает. Так Серый смотрит, только очнувшись от очередного кошмарного сна, ещё не до конца вернувшись в реальность, ещё не осознавая, что в реальности ничего этого нет. Чего — этого, Олег не знает до сих пор, но теперь хотя бы может догадываться. Серый никогда не горел желанием обсуждать свои кошмары. Олег уже успел пожалеть, что никогда не настаивал. Возможно, раньше бы понял, что что-то не так. Вряд ли, конечно, но все же вдруг? С матраса на него смотрят глаза-океаны, полные боли и ужаса, и Волков сбивается с шага, задыхаясь, будто получил удар под дых. Пока он медленно приближается, в голове Олега успевают пронестись мысли, которым, по-хорошему, стоило появиться намного раньше. Как Серёжа должен воспринимать всё происходящее? Его похитил в прошлом близкий человек, чудом выживший после расстрела в упор. Запер. Не разговаривает. Довёл лекарствами до состояния дружелюбной морковки. Как всё происходящее должно для него выглядеть? Под рёбрами тянет болью. Это Волков знает, что пытается помочь. Это Волков знает, что не стал бы мстить Разумовскому, тем более зная, что в Венеции тот был не в себе. Серёжа этого не знает. Ему неоткуда. Но меньше всего Олег бы хотел, чтобы Серый его боялся. — Ты меня ненавидишь, — это не звучит вопросом, когда Серёжа отводит взгляд, опускает голову, обнимает колени, съёжившись в своём гнезде из пледов и подушек. И выглядит настолько сломанным, как не было ни после Сибири, ни под препаратами. Олег наклоняется, оставляя поднос с едой и таблетками на табуретке, и молча садится рядом. Откидывается спиной на стену, смотрит на каменные своды подвала. Мда, обстановка тут явно не способствует позитивному мышлению. Давно надо было переселить Разумовского в нормальную комнату. Поставить решётки на окна, запирать снаружи, убрать всё потенциально опасное… Вообще, Олег как-то не планировал так надолго запирать его здесь. Но так было спокойнее. Что ж. Этот вопрос он решит немного позже, а сейчас надо было разобраться с другой проблемой. — Нет, — он не смотрит на Серёжу. Не хочет видеть страх и недоверие. Не хочет показывать собственную боль. — Не ненавижу. — Я бы ненавидел, — голос тихий, и в нем сквозит обречённость. — Я виноват, Олег. Я понимаю, что такое нельзя простить. Я понимаю, что уже ничего не смогу исправить. Что мне сделать? Он не смотрит на Серёжу, но краем глаза видит. Тот всё также сидит, сжавшись и глядя в сторону. И Олег его не узнаёт. В этом поведении нет Разумовского, которого он знает. В этом поведении нет даже того Серёжи, которого он знал по детдому. Слёзы — да, обиды, истерики, обвинения, планы мести обидчикам. Потерянность и обречённость — нет. Откуда? Больно становится от мысли, что своими руками доделал то, что не удалось тюрьме, психушке и аду в Сибири — доломал окончательно. Своими молчанием, отстранённостью, подвалом. Опять подвёл. И надо что-то сказать, но по задушевным речам Волков не специалист. — Мы поговорим об этом, когда ты будешь в порядке, — обещает он, сам себе выдавая отсрочку. — Таблетки, — кивает на поднос, и Разумовский послушно выпутывает руки из одеяла, чтобы засыпать в себя очередную дозу препаратов, запить водой. Больше он говорить не пытается. Пока Олег так и сидит рядом, Серёжа вяло ковыряет ложкой миску салата, выбирая из него то маслины, то фету. С явной неохотой съедает половину сэндвича и окончательно залипает, гипнотизируя яблоко, будто силясь решить, с какой стороны кусать. Волков отлипает от стены, забирает поднос с почти нетронутым завтраком. Смотрит, наконец, на Разумовского. — Чтобы до ужина обед доел, — он старается говорить хоть немного мягче, но получается просто устало. В ответ получает ещё один тоскливый взгляд и кивок. Серый отодвигается от еды, снова кутаясь в одеяло. На самом деле, не так уж в помещении и холодно, но не жрёт же ни черта, и организму не хватает, чтобы толком согреться. Вернувшись к себе, Волков открывает ноутбук и включает телефон. Вроде бы, все дела с Россией он закончил, можно перебираться от родины подальше.