Это могли быть мы, но все еще можем.

Серёжа чувствует, как его затягивает всё глубже в трясину липкой беспомощности. Если бы у него все ещё была та часть, которую сожрал Кутх, та бы несомненно уже прикрикнула бы на него. Напомнила, что вообще-то он планировал с Олегом поговорить, выяснить, с какой целью он их вытащил и что планирует дальше, стребовать себе улучшение условий проживания и, если не доступ к ноутбуку и интернету, так хоть что-нибудь, чем можно себя развлечь, а не ныть и мямлить жалкое подобие извинений, но того больше не было. А был лишь тихий голосок, напоминавший, что они всё это заслужили, что должны быть благодарны уже за то, что живы и не получили ответной пули в лоб, а Олег, наверняка, если и не ненавидит их, то как минимум презирает. И даже если и нет, они не заслуживают к себе хорошего отношения, ничего не заслуживают. И спорить с этим голоском не выходит, потому что память, будто сговорившись с этой его жалкой и беспомощной частью, услужливо подкидывает новые и новые воспоминания о том, как отвратительно он вел себя с Олегом после того, как Волков устроил ему побег из тюрьмы. И ведь не только за пять пуль ему следует просить прощения, вовсе нет. И можно бы сказать, что это был не он, что это всё его злое и ныне мертвое альтер-эго, но будет ли это правдой или лишь утешительной ложью самому себе? А точно ли он не хотел? Нет-нет, не стрелять в Олега, конечно же нет, но всё прочее… С самого того момента, как Олег пришел за ним сам — Серёжа раз за разом проводил между ними границу, не упуская возможности указать Волкову его место. И сейчас он едва ли мог ответить на вопрос: зачем? Укусить его за момент собственной слабости и страха в ожидании — ты опоздал, почему так долго? Не посвятили в план освобождения — ты что, не подумал по транспорт? В ответ на его беспокойство и проявление заботы — переход к разговору о задании и Громе. Нет-нет-нет, не смей думать, что я — без тебя — не справляюсь. Какая часть его стремилась не подпускать Олега ближе? Только ли тот, что хотел захватить его тело, отодвинув самого Серёжу на место простого наблюдателя? Только ли? К тому моменту, как дверь вновь щёлкнула замком, оповещая о возвращении Волкова, он так и не притронулся больше к еде, только бутылку с водой опустошил. — Не ел, — констатировал Олег, наблюдая почти в точности ту же картину, от которой уходил несколько часов назад, и было поднявший на него глаза Серёжа отвел взгляд. — Прости. Не было аппетита, — проговорил, глядя в сторону, крепче обнимая руками свои колени. В помещении повисла неуютная тишина. Серёжа изучал уже знакомую до последнего камня в кладке стену, Олег напряженно размышлял, как кормить Разумовского в имеющихся возможностях. — Если решил заморить себя голодом — я в этом участвовать отказываюсь, — заговорил он наконец и, переставив лампу на пол, переставил принесённую еду на табуретку, уселся на край Серёжиного ложа и, забрав себе почти не тронутый с обеда и слегка уже заветрившийся салат, приступил к ужину под растерянным взглядом Серого. Насмотревшись на невозмутимо работающего челюстями Волкова, уже расправившегося с салатом и стянувшего с табуретки в опустевшую тарелку одну из котлет, Серёжа осмотрелся и нахмурился. — А таблетки? — После душа выпьешь, достал в ванной вырубаться, — короткий взгляд, и Олег снова возвращается к еде. Ответом ему становится тихий вздох и ещё ниже опущенные плечи. А между тем, притихший было голосок нашептывает Серёже, что в этом нет ничего удивительного, наверняка Олегу неприятно их касаться. И тем более на руках таскать, натягивать пижаму, заботливо укладывать… Вон, отказался утром помогать с волосами же. Почему вообще помогал? Чтобы потом не слушать недовольных истерик, когда Разумовский попытается расчесать безнадёжно спутанные волосы? Едва ли почему-то ещё. — Почему ты меня забрал? — вопрос срывается с губ прежде, чем он успевает себя остановить, и Олег встречает снова испуганный взгляд, а сам Серёжа спешит оправдаться. — Нет, я благодарен, что ты меня не оставил там, хотя мне и самое место сгинуть после всего, что я натворил, но я не понимаю, почему после всего ты не оставил меня, почему со мной возишься, от меня же столько проблем, я бы понял, если бы ты теперь просто отпустил меня на все четыре стороны, я справлюсь, Олег, можно я уйду? Тогда тебе не придётся больше… Что? — он сбивается, когда Волков, до того смотревший на него со сложным выражением, закрывает лицо ладонью и сипло смеётся, закашливаясь затем. — И откуда мне придётся забирать тебя в следующий раз? — прокашлявшись и попив водички, нервно подсунутой Серёжей, Олег снова смотрит на него серьезно и поднимает руку, предупреждая надвигающийся поток слов. — Серый, я своих не бросаю, — отвечает он сразу и на заданный вопрос, и на всевозможные возражения. И, в сущности, находит это идеально подходящим объяснением. И можно уже ничего не объяснять о своих неуместных чувствах, которые так и не прошли. Удобно. А то ещё станется с Разумовского выдать что-нибудь об оплате натурой за спасение, раз к счетам доступа нет. И не важно, насколько в шутку — менее паскудно от этого не будет. — Съешь давай хоть что-нибудь, мне твой гастрит не нужен после лекарств на пустой желудок. Серёжа молчит и снова смотрит куда-то в сторону. Есть не хочется совершенно, но он все равно берет лоток с разогретым в микроволновке и уже немного остывшими пюре и оставшейся котлетой, ковыряется в еде, подносит немного пюре ко рту, опускает обратно. Смотрит на Волкова несчастными глазами, а губы его начинают дрожать. Он не заслуживает этой заботы. Ничего не заслуживает. Когда вместо того, чтобы поесть, как нормальный человек, это чудо начинает трястись в беззвучных рыданиях, Олег теряется, не зная, что с этим вообще делать. — Другой еды все равно сегодня не будет, — устало выдыхает он. — Уж извини, мы вне зоны доставки фастфуда, и ресторанов поблизости нет. Давай, съедаешь половину — и в душ. Про то, что из кухонной техники здесь только холодильник и микроволновка, и спасибо, что есть хоть это, Олег молчит. Вопрос с переездом уже почти решен, так что эта проблема у них ненадолго. Осталось дождаться подтверждения и координат их следующей базы, и можно будет выдвигаться. Однако, Серёжа не успокаивается, низко опускает голову, но Олегу не надо видеть его лица — между ними слишком малое расстояние, чтобы не слышать едва сдерживаемых всхлипов. Закатив глаза к потолку, Волков отбирает у него лоток с едой, в которую с подбородка капают слезы, и, отставив тот в сторону, тянет это недоразумение к себе, утыкая лицом в плечо (а давно ли он начал сюда спускаться в бадлоне, а не застёгнутом на все пуговицы пальто?), спешите видеть, международный террорист, безжалостный к своим и чужим убийца, пропитывает слезами одежду, судорожно комкая плед, не решаясь даже за Волкова уцепиться. Всхлипы сперва становятся громче, когда Серёжа перестаёт пытаться их сдерживать, но через некоторое время утихают. Олег, до того молча и крепко его обнимавший на случай, если надумает взбрыкнуть, ослабляет хватку и отстраняется, когда рыдания переходят в тихое сопение. — Успокоился? — Серёжа отводит покрасневшие глаза и кивает. Сам чуть отодвигается и, не дожидаясь очередного напоминания, всё-таки ест. Медленно, мало, но хоть что-то. И пусть в итоге в лотке остается больше половины, Олег не настаивает.