Это могли быть мы, но все еще можем.

К вечеру третьего дня Волков думает, что лучше бы Разумовский ругался, требовал и бросался на него с кулаками и обвинениями, чем вот это, хотя так всё равно лучше, чем когда тот почти ни на что не реагировал, пребывая в полубессознательном состоянии. На всякий случай, он снова списывается с врачами, но отвечают те медленнее, чем хотелось бы, а когда отвечают — Волков с трудом сдерживает порыв захлопнуть крышку ноутбука, а свой ответ, четырежды отредактировав, так и не отправляет. Конечно, он не рассчитывал на то, что одна волшебная таблетка разом решит все проблемы Разумовского, ну ладно, две. И на мгновенный результат не рассчитывал, но хотя бы на определенное «это поможет, результат будет через конкретное время», он все-таки надеялся. И советы набраться терпения, потому что судить о том, насколько лечение подходит, можно будет не раньше, чем через десяток-два-три дней, его выводят. И то, что «повышенную эмоциональность» Серого врачи не считают серьезным ухудшением, из-за которого стоило бы срочно менять препараты — тоже. Это, якобы, не побочный эффект, наберитесь терпения, пока новая схема лечения начнет действовать в полную силу. Вы увидите улучшения. Когда? Да кто ж знает. Может, уже к концу недели. Может, через пару месяцев. Напишите, если хуже не будет, как раз через те самые пару месяцев, посмотрим, нужно ли корректировать дозировки. Спасибо, хоть настойчиво рекомендовать сдать сложного пациента в стационар перестали. Под гарантии Олега, что тот под контролем и наблюдением, и никому не навредит, включая себя и самого Волкова, ну и некую сумму в евро, разумеется. Теперь Олег каждый раз приносит еду на двоих. Разумовский не проявляет к нему агрессии, скорее наоборот. Потерянный, напуганный и чуть что — ударяющийся в рыдания. А, ну и не забывающий каждый раз напомнить, что возиться с ним не обязательно, а лучше и вовсе дать уйти. Кому только лучше — непонятно. Олег терпеливо слушает этот поток слов, потому что спорить даже с таким Разумовским оказывается бесполезно: он словно не слышит, или понимает всё как-то очень по-своему, Волков даже не берётся предполагать, как именно, каждый раз просто предоставляя возможность намочить слезами свою одежду и крепко обнимает при этом. К некоторому его сожалению, сам Серый прикосновений и объятий не ищет, и сам же отстраняется, стоит ему успокоиться, а Олегу — ослабить объятия. Во всём этом радует, пожалуй, только отсутствие попыток убедить, что он в порядке и не нуждается в помощи, потому что сложно даже вообразить, насколько бы осложнило ситуацию отсутствие сотрудничества со стороны Разумовского, не говоря уже о попытках оказать активное сопротивление навязанному Олегом порядку вещей. Когда, наконец, приходят координаты — буквально, хотя и с прилагающимся адресом, — он облегченно выдыхает, надеясь, что перемена обстановки немного встряхнет Серого. Следом приходит беспокойство, как везти Разумовского. Олегу совершенно не хочется прибегать к транквилизаторам, как и связывать Серого, но уверенности, что тот не попытается сбежать из-под непрошенной опеки, уцепившись за первую же возможность, у него нет тоже. Так что следующим утром Олег приходит не только с завтраком, но и с большой полупустой сумкой, в которую уже уложил ту часть Сережиных вещей, что были вне подвала. Разумовский, заспанный и явно только сейчас и проснувшийся, потягивается, высовывая из вороха пледов тонкие руки с длинными изящными пальцами и бледные узкие ступни. Олег бы залюбовался, если бы не знал, что Серый сейчас болезненно отощал, и как откармливать, не понятно. — Мы переезжаем, — сообщает ему Волков, пока тот приводит в порядок спутавшиеся за ночь волосы, и пару минут ждет на это хоть какой-то реакции. Губы Разумовского, обкусанные до ранок, беззвучно повторяют это «мы». Он не спрашивает, куда и почему, просто кивает, показывая, что услышал, и продолжает зачесывать потускневшие волосы в хвост. — Сумку принес, сложи всё, что забираешь, сюда мы не вернемся. Выезжаем через пару часов. Сережа снова просто кивает, откладывает наконец расческу и поднимает на Олега этот свой взгляд, который тому теперь приходится видеть каждый раз. — Ты меня накачаешь? — спрашивает, но так, словно ответ уже знает и заранее с ним согласен. — Чтобы от меня не было проблем в дороге. — А они будут? — Олегу очень не хочется поступать так. Он смотрит на Серёжу выжидательно, сам не зная, поверит ли, если тот пообещает вести себя хорошо. И, безошибочно угадывая его мысли, Серёжа отвечает вопросом на вопрос. — А ты мне поверишь, если я скажу, что нет? Пообещаю быть тихим, послушным и не выёбываться. — И не пытаться сбежать, — добавляет Олег, оставляя вопрос для них обоих без ответа. — И не пытаться сбежать, — послушно повторяет Разумовский и натянуто улыбается. Смотри, Олег, я понятливый, не спорю, принимаю правила игры. Принимаю тебя, как главного, видишь? — Не накачаю, — Олег протягивает ему стаканчик с утренними таблетками, себе берет йогурт с иллюзией ягод в составе. — Но, если дашь повод — продолжишь дорогу под транквилизаторами и в багажнике. Под его взглядом, Серёжа проглатывает таблетки, все скопом, запивает водой и выдыхает. — Я понял, — он снова кивает, лишь удивляясь, что Волков решил рискнуть. Разумеется, он вовсе не планирует ему вредить, да и побег… Если Олег сам не позволит ему уйти, это бессмысленно. Найдет, вернет обратно, и кто знает, не обретёт ли при этом новых проблем, а этого Серёжа не хочет. Совершенно точно, нет. Занятый мыслями о переезде и доверии, он, незаметно для себя, свой завтрак съедает почти полностью, к радости Олега и недовольству отвыкшего от такого желудка. Впрочем, это мелочь. Собирать ему не так много, разве что аккуратно сложить ворох пледов и утрамбовать их в сумку к уже сложенной туда одежде. Серёжа проверяет — в сумке нет ничего больше, ни его лекарств, ни тем более чего-то по-настоящему опасного. Возвращается Волков уже застегнутым на все пуговицы всё того же пальто, выдает Серёже уличную одежду — обычные джинсы, кроссовки, неприметных цветов футболку, худи и куртку. И, пока тот переодевается, всё-таки отводит взгляд в сторону. Серёже от этого становится зябко, будто очередное подтверждение, Олегу даже смотреть на него неприятно. Это не удивляет, нет, вполне ожидаемо, но все равно горький ком в горле и резь в глазах. — Готов? Идём. Руки на виду, за спину мне не заходить, ничего по пути не трогать, — как только Серёжа застегивает сумку, убрав туда снятые вещи, Олег подхватывает её и закидывает к себе на плечо. Разумовский послушно выходит первым, поднимается по лестнице до первого этажа и следует указаниям, продолжая держаться на полшага впереди, так, чтобы Олег мог не выпускать его из поля зрения. На улице действительно прохладно, но, столько времени не покидавший закрытого помещения, Сережа подставляет лицо свежему воздуху, щурится от слишком яркого всего после полутьмы подвала, даже в пасмурную погоду слишком светло. — Не тормози, — окликает Волков, уже обогнавший и теперь укладывающий сумку в багажник. — А говорил, я там поеду, — отмечает Серёжа. — Если дашь повод, — парирует Волков. — На переднее пассажирское, — кивает и ждёт, пока Серый загрузится, прежде чем занять место за рулем. К некоторому удивлению Олега, тот не предпринимает попыток понять, где они, не оборачивается даже посмотреть на здание, из которого они вышли, не смотрит по сторонам. В машине отодвигает сидение максимально назад и только после, спохватившись, спрашивает, можно ли. Волков только велит ему пристегнуться и, пока они выезжают на дорогу с подъездной, наблюдает, как тот натягивает капюшон, заправляет волосы и сползает по сиденью, спрятав руки в большой карман худи. Олег не одёргивает — знает, что там ничего нет, и не видит смысла придираться попусту, создавая ненужное напряжение в самом начале поездки. Из колонок звучит старая добрая Ария, не давая молчанию стать неуютным, и Волков сам не замечает, как начинает одними губами подпевать, отстукивая пальцами по рулю.