Это могли быть мы, но все еще можем.

За окном бежит лес, уносятся назад фонарные столбы, и Серёжа считает про себя: один… два… двести сорок восемь… Голова чуть в сторону повёрнута, щека упирается в ремень безопасности, из-за капюшона ему не видно Волкова за рулём. И сам он старается быть как можно незаметнее, не думать о том, как его присутствие Олегу в тягость. И почему Волков такой упрямый? Упёрся в это дурацкое «своих не бросаю», и мучается с ним теперь. Таблетками кормит. Есть заставляет. Заботится. Бросил бы уже, Серёжа же сейчас даже не чемодан без ручки, он чемодан, набитый нелегальщиной, с яркой наклейкой «наркотики, оружие, расчленёнка». Без него Олегу наверняка было бы в разы проще. Без него Олег мог бы жить своей жизнью, которая, Серёжа уверен в этом, была бы в разы счастливее. Но нет, Волков упорно продолжает причислять его к своим. «Серый, ну сам подумай, кто у меня ещё есть, кроме тебя» — говорил он в один из минувших дней, и Серёжа не мог сдержать слез, ведь в той группе наемников, которые были с ними в Венеции, могли быть друзья Волкова. Могли быть близкие ему люди. Он тогда как-то этот вопрос не потрудился уточнить. А теперь и спрашивать страшно, и ему кажется, что чувствовать себя ещё более виноватым просто невозможно, но каким-то образом и так неподъемное чувство вины давит бетонной плитой, и всё, что ему остаётся: снова и снова шептать «прости», уткнувшись в подставленное плечо. Он сбивается со счёта, когда смаргивает подступившие слезы, но не тянется их стереть — так по крайней мере есть шанс, что Волков не заметит и не примется его успокаивать. Разумовский закрывает глаза.

***

Два мальчишки, прячущиеся от старших в шкафу. Олег крепко его обнимает, прижимая лицом к своему плечу, одними губами над ухом «тише, Серый, найдут и ещё вломят, тише.» Они же, накрывшись одним одеялом, и снова Серёжа заглушает всхлипы в чужом плече, потому что если заметят воспиталки — разгонят по кроватям, а кошмары только так и отступают, если к Волкову покрепче прижаться, спрятать ледяные пальцы к нему под майку и так и уснуть снова, слыша почти беззвучное: «я рядом, Серый, и кошмарам тут места нет», и главное утром проснуться пораньше, чтобы не спалили. Они же, но уже старшеклассники. Серёжа уже почти никогда не плачет, но по-прежнему лучшее средство от кошмаров — плечо Олега вместо подушки. Серёжа один, просыпается среди ночи, бросает вороватый взгляд на соседа по общаге и крадётся к шкафу. Тихо-тихо, вытащить оставленную Олегом толстовку, прошмыгнуть обратно под одеяло, зарыться лицом в темную ткань с эмблемой какой-то очередной рок-группы, и дышать, просто дышать. Старшекурсник Разумовский и военный красивый-здоровенный Волков в их первой относительно своей квартире и логичное «да ну, Серый, зачем нам второй диван, всё равно спать отдельно ты разве что до первого кошмара будешь, а прятаться нам тут не от кого.» Венеция. Просторные комнаты, раздельные. Нет, Олег, ты на работе. Ты телохранитель, изволь занять свою комнату и не вести себя так, будто ты заботливая мамочка. Сергей повторяет, что он в порядке. В полном порядке, Волков, тебе не обязательно знать о крылатой тени, тянущей когтистые лапы, подсказывающей слова. Ты же привык доверять Разумовскому, да? Вот и продолжай, пропускай мимо все звоночки, буквально орущие о том, что твой Серый не в порядке. Это так легко — не замечать, как за стенкой Сергей ругается сам с собой, не спрашивать, почему у него руки изрезаны осколками. Хмурый сосредоточенный взгляд, пока Олег тщательно и осторожно удаляет стекло, промывает, бинтует ранки. Было ли Волкову тогда ещё не всё равно? Было ли ещё не поздно опомниться и вместо отстраненного «Неплохо. А теперь приведи наших гостей», спрятать израненные руки у него на груди, уткнуться лицом в плечо и рассказать всё-всё-всё? Они бы, наверное, нашли выход. Олег бы, вероятно, смог бы удержать его отлетающий чердак. Может, вот так же бы нашел врача, стал бы следить за приемом таблеток, успокаивал бы, только без почти убийства между ними. Без недоверия. Без той стены, которую Сережа сам возвел, своими собственными руками, пятью выстрелами почти в упор. Но всё, что он тогда сумел — набрать 911, пока тот другой, со злым золотым взглядом, упивался своей игрой, своей якобы победой — он же отнял у Разумовского единственного, кто сумел бы удержать на краю.

***

Автомобиль тормозит на бензоколонке, и Серёже приходится повернуться, потому что Олег окликает его, опускает руку ему на плечо, будто осторожно разбудить пытается. — Я не сплю, — Серёжа трет лицо ладонями, будто только проснулся, и надеется, что следы от слёз так будут не слишком заметны. — Останешься в машине. Ничего не трогать, окно не открывать, не высовываться, — он только кивает, мол понял, не беспокойся, но Волков медлит. — Тут кафе, тебе что-нибудь взять? Мы не будем останавливаться на обед. — Возьмешь мне кофе? — просит. Наверняка, кофе тут дрянной, но за прошедшее время, что ему вообще никакого не доставалось, он и на такой согласен. — Врачи не рекомендуют, и это не еда, — с сомнением выдает Олег, на что получает жалобный взгляд. — Один стаканчик. За хорошее поведение. И я съем всё, что будет вместо обеда, — выдвигает предложение Разумовский. — Я подумаю. Сиди тихо, — Волков, наконец, оставляет его одного, заперев в машине, и Серёжа сползает еще ниже по сиденью, чтобы стать совсем незаметным.