Это могли быть мы, но все еще можем.

Признание дается нелегко. Серёже страшно смотреть на Волкова, страшно увидеть, как тот отреагирует. Кажется, между ними только-только начало устанавливаться если ещё не доверие, то хотя бы его подобие, и вот. Он убеждает себя, что не врал Олегу. Олег ведь ничего у него не спрашивал, только кормил таблетками, которые Разумовский послушно принимал. Но что, если Олег подумает иначе? Если запрёт обратно в темном и мрачном подвале, будет держать дистанцию и перестанет успокаивать, когда эмоций через край? Зачем он вообще признался, зачем сказал про ещё одно альтер-эго? Зачем, зачем, зачем? Чем дольше Олег молчит, тем сильнее в Разумовском сгущается липкая паника, затягивает на дно, захлёстывает с головой. Если бы тот, с чёрными перьями и горящим птичьим взглядом, был всё ещё с ними, он бы сейчас велел бы собраться. Назвал бы Тряпкой. Прикрикнул бы, что раз уж такое ничтожество решилось открыть рот, то истерику устраивать поздно. Он бы подсказал, что сказать. Слова не находятся. Лицо щиплет слезами — от постоянных рыданий кожу, похоже, разъело, но это меньшая из проблем. Олег всё молчит, машину потряхивает на неровностях дороги, и Серёжа надеется, что так будет не заметно, что у него снова тихая истерика. — Ты молодец, что сказал мне об этом, — наконец, произносит Олег ровным голосом, не отрывая взгляд от дороги, и Серёжа рискует на него посмотреть. Видно, что радости известие Волкову не добавило, но… Он не тормозит машину, не даёт выпить транквилизаторов, даже руки Серёже оставляет свободными. — Ты не сердишься? — осторожно уточняет он дрожащим голосом, теребя край рукава своей толстовки подрагивающими пальцами. Олег бросает на него короткий взгляд и снова сосредотачивает внимание на дороге. — Не сержусь. Рад, что узнаю об этом сейчас, а не когда этот третий будет пытаться меня убить, — Волков невесело усмехается, а Серёжу начинает трясти. — Я бы не стал, — говорит он приглушённо, потому что горло перехватило спазмом. — Я бы никогда… Не смог… Олег, прости меня… — из тихой истерика становится громкой, и сдавленно выругавшись, Олег снова тормозит машину. — Мы сейчас не станем это обсуждать, — произносит спокойным ровным голосом, развернувшись к Разумовскому. Ремни безопасности снова отстёгнуты, он тянет его к себе, приобняв за плечи. — Мы через пару часов уже доедем, на ночь остановимся. Там есть кухня. Хочешь, пельмени на ужин будут? С сыром. Попытка переключить внимание работает, и Серёжа перестает всхлипывать. — Хочу, — говорит осторожно. — А… там… не было кухни? — Откуда мы уехали? Не было. Микроволновка и холодильник за кухню не считаю, — Олег недовольно морщится, и Серёжа чуть расслабляется, потому что недоволен Олег не им. — У тебя там ещё твой обожаемый пищевой мусор остался, можешь пока перекусить, — Волков кивает на пакет на заднем сиденье, по нерешительности во взгляде Серёжи понимает, что и это придется брать в свои руки и, не глядя, нащупывает какой-то шоколадный батончик. — Сладкое же поднимает настроение, да? — и, выдохнув, что истерика миновала и не затянулась, снова выруливает на проезжую часть с обочины. Разумовский шуршит обёрткой, пока Волков сосредоточенно обдумывает сложившуюся ситуацию и прикидывает, какие коррективы новая информация вносит в план. Определённо, стоит передать врачам. И, вероятно, лучше познакомиться с этим третьим составляющим Сергея. Зато теперь становится ясно, откуда это несвойственное Разумовскому поведение, затравленные взгляды и ежедневные истерики. О том, есть ли там, внутри, сам Серый, каким Олег его помнил, он сейчас старается не думать. Пока первоочередной задачей остается добраться до их новой базы, с остальным нужно будет разбираться, но уже после. Уже вечером они тормозят у типовой серенькой панельки с не менее типовой вывеской «продукты» у магазина на первом этаже. Немного поколебавшись, Олег снова оставляет Разумовского в машине, чтобы быстро закупить всё нужное. Тот ведет себя спокойно, всю оставшуюся дорогу притихший и потихоньку таскавший из пакета на заднем шоколадки, чипсы и газировку. Про возможность перебить аппетит Олег молчит, даже не косится недовольно, не желая провоцировать еще одну истерику. С собой из машины Волков забирает только сумку Разумовского, небольшой (по походным меркам) чёрный рюкзак и документы. И самого Разумовского, которому достается нести пакеты с остатками еды, которую они брали с собой в дорогу. Квартирка оказывается почти карикатурной, с ковром на стене в комнате и тюлем в цветочек на кухне, зато кухня действительно есть. Отправив Серого в душ с дороги, Олег принимается хозяйничать на кухне, убирает в холодильник пакет молока, из которого на утро планируется овсянка, и тихо радуется, что ещё немного, два дневных перегона, и они будут на месте, где можно будет нормально забить холодильник продуктами и взяться, наконец, за откармливание Разумовского обратно в человеческое состояние. Можно было, конечно, уместить весь путь в сутки с небольшим непрерывной езды, и раньше Олег бы такое осилил, но не теперь. И так к вечеру тело неприятно ныло, да ещё и в сон клонило нещадно, только выпитые две банки энергетика позволяли держать глаза открытыми. Ещё и Серый… Нет, ему точно не пойдет на пользу отсутствие нормального сна, за который считать сон в машине никак нельзя. Не в его состоянии. Серёжа появляется на кухне в длинной пижаме и с босыми ногами, впрочем, устроившись на стареньком потертом стуле с потускневшей обивкой, он тут же подтягивает их на сиденье, обнимая колени руками, и тихо наблюдает за Олегом, который уже почти закончил готовить. — Тут один диван, — произносит он, когда пельмени в тарелке вдвое уменьшают своё количество. Олег ждет продолжения, но его не следует. — И? Я могу поспать на полу, если… — Нет! Нет… я не поэтому… Ну, ты не боишься спать со мной в одной комнате? После того, что я сделал? — Серёжа поднимает на него взгляд, виноватый и снова испуганный. Олег выдыхает. — Ты примешь свое снотворное. Не думаю, что это позволит тебе что-нибудь вычудить, как и сбежать, — говорит он спокойно, кивая на таблетки, уже привычно насыпанные в небольшой стаканчик. Разумовский лишь молча кивает, возвращаясь к еде. Сидя в разваливающемся кресле, Олег подключается к полудохлому вайфаю, набирает короткое сообщение врачам, просматривает маршрут к следующей перевалочной точке, пока Серёжа вертится на продавленном диване под комковатым одеялом, пытаясь устроиться. Ничего, думает Волков, в детдоме у них не лучше постели были. Да и в тюрьме Серого наверняка не на ортопедический матрас укладывали, а на базе уже будет нормальная постель, это в условиях к выбору было. Пару ночей как-нибудь поспят на чём есть. Когда, разметав по подушке волосы так, что лица не видно, Разумовский наконец затихает и его дыхание становится ровным, Олег и сам уходит в душ, после переодеваясь в трусы с футболкой и, выставив будильник, выключает в комнате свет. Пару минут он просто сидит на краю дивана, с абсолютной пустотой в голове. Это же даже не Серый. Тело — его, а внутри практически незнакомец. Устроившись, наконец, под своим одеялом, Волков закрывает глаза, но сон к нему не спешит. Накатывает тревога. Он вслушивается в ровное дыхание рядом, будто действительно боится, что рыжий вдруг проснется и завершит то, что ему не удалось в Венеции. Умом Олег понимает, что это болезнь, что Сергей был одержим своим бредом, но спокойствия это не добавляет. Можно ли ему верить? Если он говорит, что не планирует убивать — можно ли на это положиться, после всех его слёз и извинений, или он в любой момент может переключиться к своему маниакальному состоянию? Серый что-то говорил о том, что та его часть погибла, но Волков, как и врачи, склонен это считать очередной бредовой идеей. Ведь, если Сергей отрицает ту часть, это вовсе не значит, что её нет. Что она больше не проявится. Когда звонит будильник, Волкову кажется, что он едва успел уснуть. Быстро выключив, пока Серый не проснулся тоже, он поднимается, чтобы привести себя в порядок и приготовить завтрак. Вопреки его ожиданиям, Разумовского приходится будить, и за едой он всё еще клюет носом, норовя привалиться к стене и уснуть обратно. Зато овсянка не удостаивается негодования и оказывается съедена почти полностью. Второй день пути не приносит новых сюрпризов, вторая квартира радует более современным ремонтом и даже чистой и белой ванной, и как награду за хорошее поведение Сережа получает разрешение час поваляться в ванне с пеной, от чего непривычно робко улыбается Олегу. Самого же Олега перед сном едва хватает на быстрый душ, после чего отрубается он почти мгновенно. Просыпается до будильника и некоторое время просто лежит, повернувшись на бок и в предрассветных сумерках рассматривает расслабленное лицо Серого. Тяжело не думать о том, что с ним происходит. Олег только надеется, что ему повезет снова. Что из всех возможностей он вытянет шанс помочь тому, вытащить на поверхность настоящую личность. Последний участок пути — самый сложный. Им предстоит преодолеть границу, и несмотря на то, что кто надо получил сколько надо, стопроцентной уверенности, что накладок не будет, нет. Так что перед тем, как спуститься в машину, Олег выдает Разумовскому его комплект документов и не отстаёт, пока не убеждается, что основную обозначенную там информацию Сергей запомнил. Впрочем, предосторожности оказываются напрасными. «Свой человек» без лишних слов ставит им необходимые печати на выпускающем, ещё один — на впускающем погранпунктах, и вот уже родина позади, и путь лежит к новой базе, где на десятки километров вокруг не будет населенных пунктов, зато будет мягкий климат, чистый воздух и окна и внутренние двери с замками, мда. — Значит, Грузия? — спрашивает Разумовский, когда они оставляют границу позади, а документы снова отправляются в бардачок. — Да. Бывал здесь? — интересуется Олег. — Нет, — коротко отвечает Серый и снова затихает. Олег его больше не дёргает, тем более, что приходится достать навигатор, чтобы построить маршрут до базы. Остаётся всего несколько часов пути. И тогда уже можно будет поговорить обо всём.