Это могли быть мы, но все еще можем.

— Это наш дом, — говорит Олег, когда они останавливаются перед небольшим — действительно небольшим, по сравнению с дворцом в Венеции, на два этажа с чердаком, — домиком. Серёжа смотрит на этот дом из окна машины, смотрит на мрачный в вечерних сумерках пейзаж (навигатор им в какой-то момент отказал, пришлось поплутать по едва заметной, ненаезженной дороге в поисках поворота на ещё менее заметную), и думает, что это в любом случае лучше, чем подвал. Кажется, стоит закрыть глаза — и он сможет воспроизвести в памяти каждую трещину в каждом камне в его стенах. Это «наш» отдается болью внутри. Когда-то, когда они были детьми, они мечтали, что у них будет свой дом. — Маленький, уютный и только наш, — говорил Олег, глядя в облупленный потолок общей спальни. — Большой, просторный, с картинами на стенах, — поправлял Серёжа, ткнув его в бок не сильно. — Большой и уютный, — соглашался Олег, потому что действительно, какая разница, какой будет дом, главное, чтобы уютный и их. Не такой уж и маленький. Не такой уж большой. И едва ли — уютный в тот момент, когда Разумовский, наконец, переступает порог. Волков уже успел проверить помещения и включить свет прежде, чем вернуться и забрать из машины Сергея и вещи, так что в доме хотя бы не темно. Светлые стены, пустая гостиная, сложенные в центре картонные коробки и упаковки, деревянная лестница наверх с резными перилами. Серёжа останавливается возле этого склада и ждёт, пока идущий следом Олег с его сумкой на плече не даст ему инструкции, куда дальше. За время поездки он почти расслабился, почти позволил себе забыть о своем статусе не то пленника, не то подопечного Волкова, и теперь чувствует себя ещё более неуютно и потерянно. — Наверх, — развеивает его раздумья Олег. — Там две спальни, выбирай. Серёже все равно, какую комнату выбрать. Замки врезаны в обе двери, на полу свежие стружки. Обе закрываются на ключ, и он не сомневается, что оба будут не в его руках. С оконных рам сняты ручки. И это тоже напоминает о его несвободе. Он выбирает ту, что слева от лестницы, и Олег только кивает, сгружая сумку в выбранной комнате на полу, осматривается. Кровать уже собрана, матрас в упаковке прислонён к стене, ещё несколько коробок у стены напротив. Ситуация во второй комнате аналогична. Что ж, с тем, чтобы собрать остальную мебель, они как-нибудь справятся, а вот то, что лечь спать можно будет нормально и на кровати, не может не радовать. У Волкова от нескольких дней за рулём ноет примерно всё. Олег помогает распаковать и уложить матрас на кровать, обещает позже принести постельное бельё, которое тоже должны были уже доставить. Что-то говорит про диван в гостиную, про то, что если чего-то будет не хватать — можно будет докупить, позволяет воспользоваться санузлом, который в доме один, и оставляет Серёжу «устраиваться на новом месте», запирая за собой дверь его спальни на ключ. Серёжа открывает сумку, вываливает на матрас свой ворох пледов, усаживается на краю и обнимает себя руками. Иллюзия того, что что-то с переездом изменится, рушится и осколками острыми режет его изнутри. Когда эта иллюзия взялась, откуда? Потому что Олег не рассердился, когда узнал, что Разумовский ему недоговаривает? А может он теперь просто ничего от Серёжи не ждёт, может, он теперь просто совсем ему не верит, от того и не злится на очередную недомолвку? И отдельные спальни… Не то, чтобы Серёжа действительно рассчитывал, что Олег снова захочет быть с ним, после всего, но в пути он же спал с ним рядом. Совсем близко. Так что, проснувшись утром, Серёжа мог протянуть руку и коснуться ещё теплого места на той половине, откуда совсем незадолго до поднимался Олег. Впрочем, а чего он ожидал? После всего, что он натворил, вообще удивительно, что Олег с ним возится. Зачем только? В память о прошлом? Из жалости? Вот таким стал Сергей Разумовский. Жалким. Бесполезным. Беспомощным. За дверью слышатся шаги, скрип, стук. Снова шаги. Олег переносит остальные вещи из машины в дом, что-то в комнату, что-то забрасывает на чердак. Звуки с кухни Серёжа не слышит вовсе. Когда шаги снова останавливаются за дверью, он быстро стирает следы слёз с лица. — Ужинать. Идём, — бросает ему Волков, и Сережа вздрагивает, от того, что это снова звучит приказом. Как в самом начале его заключения. В последнее время он начал замечать проскальзывающую в интонациях мягкость, теперь же от неё не осталось и следа. Под внимательным хмурым взглядом, Разумовский поднимается, держит руки на виду, выходит из комнаты. Кухня тоже обставлена просто, никаких занавесок на окнах, никаких украшений, стол без скатерти и, похоже, тоже новый, как и всё в этом доме. Простые белые тарелки уже стоят на столе, от макарон с обжаренным фаршем поднимается ароматный пар. В чашках остывает чай и, оббежав кухню взглядом, Сережа замечает заварочный чайник. Но то, что чай наконец-то нормальный, а не из пакетика, его не радует. Его сейчас, кажется, вообще не радует ничего. И аппетита он не чувствует, хотя Олег, наверняка, приготовил вкусно. У него всё вкусно получается, не то что у самого Серёжи. Устроившись за столом, он тихо желает приятного аппетита и вяло ковыряет вилкой в тарелке. Олег сидит напротив и молча ест. Затем придвигает к нему стаканчик с таблетками. — Съешь немного, чтобы не на пустой желудок, — велит он, и Серёжа слушается, отправляет еду в рот, жуёт медленно и мучительно, и с трудом находит в себе силы, чтобы проглотить. Аппетита нет, еда вызывает отвращение. В виски бьётся мысль, что если совсем не есть, то это всё закончится. А если ещё и не пить, то неделя, максимум — десять дней, и он больше не будет мучить Волкова своим нелепым существованием, перестанет портить ему жизнь. Олег смотрит, и он с трудом проглатывает, запивает чаем, подцепляет с тарелки ещё. Это кажется пыткой. Когда наконец Волков кивает и разрешает не доедать, Разумовский с облегчением выдыхает, опрокидывает в рот таблетки, запивает. После, Олег провожает его в душ и, как и обещал, приносит чистое постельное бельё. Помогает справиться с пододеяльником, натягивает на матрас простыню, пока сам Серёжа облачает подушку в наволочку. Пледы остаются на постели цветным ворохом, Волков даже не думает их отбирать. Серёжа этому рад — с ними уютнее. На ночь дверь вновь оказывается заперта на ключ.