Это могли быть мы, но все еще можем.

Потребность поговорить, очевидно, назрела и уже давно, но Олег не то чтобы хорошо понимал, как этот разговор построить. Где заканчивается Серый и начинается его болезнь? Как говорить с человеком, который в тебя стрелял, но которого при этом ты не можешь винить, потому что он в тот момент не контролировал себя? И при том еще, что доверять ему ты не можешь. Потому что просто не знаешь, да и он сам знает едва ли, когда потеряет контроль в следующий раз. Весь переезд Волков не мог до конца расслабиться, отделаться от необходимости каждую минуту ожидать, что Серый снова переключится в то состояние, в каком был в Венеции. Да, смена дозировок и препаратов была обговорена с его врачами, но они не гарантировали, что теперь Серый будет безопасен. И это тоже был риск. На ночь тот принимал таблетки, которые его вырубали, но вдруг бы те перестали действовать? В первый вечер, заперев дверь снаружи, а свою - изнутри, Олег принял снотворное сам. Выспаться было необходимо, критически важно. Потому что оттягивать разговор дальше было уже невозможно. Пора было знакомиться. Именно знакомиться - с той новой субличностью Разумовского, которую, очевидно, ему не показали в Венеции, и которая, судя по поведению, уже некоторое время занимает ведущую роль. Необходимо было понять, чего от нее можно ожидать, чего она хочет и... есть ли еще внутри тот Разумовский, которого Волков знал, или теперь так и будет Серый-из-Венеции, который в него стрелял и пока больше не появлялся, и этот новый, тихий и заливающий всё слезами. Об этом даже думать было тяжело, больно и страшно. Близкий, важный и дорогой сердцу человек буквально развалился на части, ни одна из которых уже не была им прежним, и мысль о том, что этого уже не исправить никакими таблетками, сжимала сердце в ледяные тиски. С завтраком Олег расстарался, то ли чтобы потянуть время, собираясь с мыслями, то ли чтобы настроить своего... подопечного... на более позитивный лад, то ли всё сразу. В итоге, на столе разместилась тарелка, на которой под крышкой на стопке блинов таяло сливочное масло, вокруг собрались блюдца со сметаной, сгущенкой и вареньем. Отдельно на тарелке были выложены сырная нарезка и ветчина. Оставив завариваться чай, Волков наконец отправился будить и выпускать Разумовского. Тот был уже привычно тих, печален и укутан сразу во все пледы. Судя по уже причесанным и собранным волосам, проснуться успел сам. Впрочем, и не удивительно, сам Олег встал несколько позже обычного, да и на возню с завтраком время потратил. В сопровождении Олега Серый проследовал в ванную, после так же тихо и без разговоров спустился на кухню. Без резких движений, без попыток оказаться за спиной, держа руки на виду. Если бы не бесконечная тоска во взгляде, Олег бы подумал, что это делается с наигранной покорностью. Заподозрил бы в попытке усыпить бдительность. Но приходилось признать - тот действительно старается не нарушать установленных для него правил, едва ли не боится где-то налажать. Когда завтрак подходит к концу, Волков разливает по чашкам оставшийся чай, убирает пустую посуду и возвращается на свое место. Смотрит изучающе на Серого. Подмечает, как тот обнимает чашку руками, как опускает голову, глядя в стол. Как сутулит плечи - не как обычно согнувшись за ноутбуком, а по-новому, будто места пытается занять поменьше и стать не таким заметным. Он наблюдал это в подвале. В машине. На кухнях перевалочных квартир. И вот теперь. Осознание того, что знакомого ему Разумовского он, скорее всего, и не видел с их ссоры, после освобождения его из тюрьмы взаимодействуя то с одной субличностью, то вот теперь с другой, ножом проворачивается внутри. Должен был понять раньше, ан нет, сначала вел себя как дурак влюбленный, теперь - как дурак, зацикленный на случившемся и том, что Серый болен, и видящий только болезнь, за этим не видя того, кто находился на расстоянии вытянутой руки. - Пока мы ехали, - начинает Волков медленно, продолжая следить за Разумовским. - Ты упомянул о третьем. Расскажи мне о нем, - он старается говорить мягко, не желая напугать или спровоцировать очередную истерику. Отпивает чай и ждет ответа, не торопит. Видит, как Серый начинает нервничать, как крепче сжимает чашку, ловит его взгляд, испуганный, затравленный. И Олег вспоминает. Он тогда только попал в детдом, еще толком не успел ни с кем познакомиться, да и не стремился особо. Смех в коридоре, выкрики и оскорбления. Кого-то, очевидно, шпыняют. И после - он видел этот взгляд, испуганный, затравленный, недоверчивый. Когда отдавал маленькому зареванному Разумовскому его рисунок. Тот словно ждал от него, что и еще не знакомый мальчишка будет обижать, унижать, издеваться. Словно не ждал ничего хорошего. Словно не верил, что может быть иначе. Словно ему уже заранее было больно от того, что тот, кто его еще совсем не знает, готов присоединиться к обидчикам. Это потом Серёжа привыкнет, что Волков не враг. Постепенно, шаг за шагом. Поверит, что Олегу нравятся его рисунки, что тот не будет смеяться над интересом к искусству, напротив - будет слушать и даже запоминать, а после - столь же увлеченно рассказывать Разумовскому о своих увлечениях, когда тот поинтересуется, что за картинка у Олега на футболке. Это потом Серёжа, в очередной раз нарвавшись, когда Олега нет рядом, шмыгая носом будет просить научить его драться. Но тогда, в самый первый момент, он смотрел на Волкова вот так же, как и сейчас. - Я говорил о себе, - говорит почти неслышно, и чай в его чашке едва не выплескивается, так дрожат руки. Олегу кажется, что сейчас будет еще одна истерика, и он старается, изо всех сил старается говорить мягко. Он и сам это понял, но услышать подтверждение, что Серого здесь действительно нет - тяжело. - Я уже догадался, - кивает Волков. - Расскажешь о себе? Я Олег, ты меня знаешь, а мне как к тебе обращаться? У тебя есть имя? - Они зовут меня Тряпкой, - Волков хмурится от этого тихого голоса и в первый момент думает, что ему послышалось. Просит повторить, и по бледным щекам начинают течь слезы. Рыжий смотрит виновато, будто сам выбрал себе столь неблагозвучное имя, и повторяет дрожащим голосом. - Я - Тряпка. Впрочем, чего-то такого и стоило ожидать, думает Волков. Разумовский терпеть не мог разводить нюни, стыдился своих слез ещё в детстве, когда другие мальчишки его доводили. Или, когда снились кошмары и он прятался от них под одеялом Олега - после старался делать вид, что это не он промочил другу подушку и край пододеяльника, вытирая мокрые глаза. Хотя Волков бы никогда над ним не посмеялся, не бросил бы обидное "ревешь, как девчонка", вовсе нет. - Так не пойдет, - Олег старается говорить мягко. Эта субличность не виновата, что в нее Серый вытеснил всё, что в себе ненавидит больше всего. Всё, с чем не научился справляться. - Ты будешь не против, если я буду звать тебя... Серёжа? - он смотрит внимательно, почти ласково. Эта субличность точно не тот, кто в него стрелял. Его Волкову было бы не за что винить. И он, как и тот рыжий мальчишка почти двадцать лет назад, был тем, кого хотелось поддержать. Защитить. В конце концов, это часть его Серого, пусть и та, которую сам Разумовский в себе терпеть не мог. - Серёжа, - тихо повторяет тот, словно пробуя это имя на вкус, и неуверенно кивает. Будто сомневается, что теперь, когда Олег узнал правду, всё ещё имеет право на нормальное имя. - Вот и договорились, Серёж, - Волков допивает свой чай, больше ничего не спрашивая, наблюдая только, как постепенно Серёжа успокаивается, а в голове намечает себе план дальнейших действий. Хочется спросить, как давно тот здесь. Хочется спросить, кто еще есть в рыжей голове. Хочется узнать, может ли он уступить место Серому, но... это было бы жестоким напоминанием - ты здесь не нужен, тебе здесь не рады, тебя так же не любят, как и те, кто назвал тебя Тряпкой, просто лицемерно позволили называться не этой кличкой. - И давай договоримся вот о чем, - продолжает Олег всё тем же тоном, стараясь говорить мягко. - Чтобы у нас с тобой не было проблем, ты будешь соблюдать некоторые правила.