Это могли быть мы, но все еще можем.

Что просто не будет, Олег знал сразу. Что будет настолько непросто - едва ли ожидал. Дело не в недоверии, прощении или напрочь слетевшей крыше Разумовского - дело во всём и сразу. Серёжа ни в чём не виноват, и Олег прикладывает титанические усилия, чтобы на него не срываться. Он старается заслужить его доверие, завоевать его расположение, и по началу Волков даже думает, что у него это получается. Серёжа так похож на детдомовского пацана, каким и был когда-то: недоверчивый, затравленный... К тому пацану Олег тогда сумел найти подход, и думает, что и теперь справится. И всё идёт неплохо. Серёжа рисует. Серёжа сам спускается в гостиную. Серёжа сидит близко, на расстоянии вытянутой руки. Отвечает на безобидные бытовые вопросы. Мнётся, но отвечает на вопросы о самочувствии. Не выкидывает ничего странного или неадекватного, не ругается сам с собой, не пытается покинуть дом или нарушить другие правила, установленные Олегом. Исправно пьёт свои лекарства. Казалось бы, отличный тихий сосед, беспроблемный... Если не считать истерик и того, что успокоившись он неизменно сбегает к себе и некоторое время старается вообще не попадаться Олегу на глаза. Но на этом все успехи заканчиваются. Серёжа ни о чем не спрашивает. Не интересуется ни своей дальнейшей судьбой, ни планами Олега. Вообще не заговаривает первым. И рисунки не то чтобы прячет, но и не показывает, только просит новый альбом, когда кончаются листы. Держит дистанцию. И временами Олегу кажется, что самого Серёжу такое положение более чем устраивает. Не устраивает оно Олега. Каждая осторожная попытка узнать что-то о Сером заканчивается Серёжиной истерикой. Любое упоминание, любая ошибка в том, как Олег к нему обращается - заканчивается слезами. Серёжа остро реагирует, Серёжа оправдывается, Серёжа просит прощения. Олег злится от собственного бессилия. Убедить Серёжу, что сердятся не на него, становится всё сложнее, остается только наблюдать, как он закрывается обратно, реже выходит из комнаты просто так или на вечерний просмотр очередного фильма с регулярно пополняемой коллекции DVD, дольше думает над ответами, взвешивая слова. И, как вишенка на торте - в очередной истерике откровенно уворачивается от объятий, избегает прикосновения, отворачивается, отводит взгляд. И остается только отступить, устало потирая переносицу и глядя на Серёжу, забившегося в угол дивана, сжавшегося там в трясущийся комок, рыдающий почти беззвучно. Волкову нестерпимо хочется просто встряхнуть Разумовского за плечи, хорошенько, чтобы зубы лязгнули (и теоретически, это он может), наорать на него (а вот это не выйдет даже теоретически), добиться ответа, что опять, черт возьми, не так. Чем он, Олег, заслужил недоверие, что он сделал не так, почему Серёжа начал от него шарахаться. Это ему, Олегу, стоило бы дергаться на каждый шорох, это в него выпустили пять пуль, изрешетив, почти убив. Он Разумовского и пальцем не тронул... Да, отталкивал от себя, да, не позволял на себе виснуть, не слушал сбивчивых монологов и оправданий, но ведь не потому, что сердился на него, да и было это только в самом начале, когда сам ещё не разобрался, как с таким, больным и сломанным, Разумовским взаимодействовать вообще. Теперь же, после переезда, Волков только и делал, что старался позаботиться, делал всё, чтобы Серёже было комфортно. Старался. Делал всё, что мог. Олег не хочет срываться на Серёже, но нервы у него самого уже на пределе. И, чтобы не ухудшать и так хреновую ситуацию - Волков просто сбегает. Курить, на улицу. Одну, затем еще одну. Забирается в машину, то ли собираясь внепланово поехать в город, то ли спрятаться от необходимости возвращаться в дом и как-то смотреть на Разумовского, который теперь его то ли боится, то ли просто не хочет, чтобы его трогали. Чтобы Олег его трогал. Даже если это просто объятия, просто жест заботы, просто чтобы помочь успокоиться. Горло сжимает спазм, сухой кашель душит, не дает нормально вдохнуть, и болью тянет в груди. Конечно, Волков не думал, что возможно как раньше. Конечно, не надеялся, что после всего... Что Разумовский его всё ещё... Додумать мысль невозможно. Нет нет и нет, не ради этого он примчался спасать его снова. И уж точно не рассчитывал на то, что в благодарность за очередное спасение и заботу Серый снова подпустит его ближе. И даже умудрялся не замечать, не обращать внимания, не зацикливаться на том, как каждый раз, успокоившись, Разумовский ускользал из объятий. Волков не позволял себе ничего лишнего, никаких двусмысленных взглядов, никаких слишком интимных прикосновений, нет нет и нет. И теперь... на него со всей очевидностью обрушилось понимание, что даже такие, даже невинные, дружеские объятия с ним Серёже неприятны. Это не было концом света. Это даже не было крушением каких-то надежд и иллюзий, и так было ясно как день, что ни о каких отношениях речи идти не могло, пока Разумовский находится в таком уязвимом состоянии, пока он не в себе, пока он так зависим от лекарств и от своего спасителя и надсмотрщика в одном лице. Просто... просто он и сам не в порядке, признается Волков себе. Просто он устал. Просто он не спит нормально с тех пор, как сбежал из итальянской больницы, всё на снотворном и обезболивающем. Просто да, да, черт возьми, он в глубине души всё-таки допускал мысль о том, что когда-нибудь, однажды, когда им удастся поставить отлетевшую кукуху Серого на место, они не начнут с начала, нет, но попытаются продолжить. Ведь помнил же Разумовский его номер наизусть. Ведь не менял его столько лет Волков. Когда Олег, внешне уже спокойный, возвращается в дом, гостиная пуста. На втором этаже обнаруживается закрытая дверь. Волков стоит перед ней еще пару минут, вслушиваясь в тишину по ту сторону, пока не различает какие-то шорохи. Значит, Разумовский не сбежал, можно выдохнуть. Постучать, спросить - оказывается слишком сложным. Остро ощущается закрытая дверь - как проведенная Серёжей граница, и Волков не смеет её переступить.