Это могли быть мы, но все еще можем.

Новогоднего чуда не будет. Не то, чтобы Олег на это сильно надеялся, конечно. Но звеняще, кристально-четко ему теперь становится ясно, что сами собой проблемы не рассосутся, что мало пичкать Серёжу таблетками и избегать всего, что его расстраивает, в разговорах, мало держать дистанцию и уважать личное пространство, мало проявлять внимание и заботу так, как Волков умеет, при этом старательно балансируя на установленных Серёжей и самим собой границах. Надо, черт возьми, собрать яйца в кулак и проговорить словами через рот, пока Разумовский, пусть и в несколько урезанной версии, не придумал ещё большую дичь, чем уже озвучил. Поговорить, как же. Ещё бы связки не подвели, особенно если говорить придется долго. Мысль написать письмо Олег отметает как малодушную, вместо этого наводя себе огромную кружку чая с мёдом. Убирает осколки в гостиной, тщательно, чтобы Серёжа босыми ногами не наступил. Бросает взгляд на оставшиеся украшения, задавив порыв выбросить всё к чертям вместе с ёлкой, и прихватив чай ещё и для Разумовского, поднимается на второй этаж. Прежде, чем войти, он стучится в закрытую дверь и выжидает примерно с полминуты, но никакой реакции не следует. Серёжа обнаруживается на кровати, в уютном гнезде из пледов, сжавшийся и почти беззвучно рыдающий. Видеть его таким - больно. Олег ставит обе кружки на прикроватную тумбочку и пододвигает стул от письменого стола ближе к кровати, оставляя ту последним оплотом Серёжиной неприкосновенной территории, раз уж в комнату вошел без приглашения. Садится, набирает воздуху, чтобы начать говорить, и давится им, потому что Серёжа начинает говорить первым. - Прости, я снова всё испортил, - это Олег уже слышал, да. Голос Разумовского дрожит и звучит совсем несчастным. И дальше тот начинает нести такую ахинею, что Олег судорожно кашляет и тянется за чаем, жалея, что в кружке не ром. - Не надо было забирать меня... Ни в первый раз, ни во второй. Я ужасен. Я чудовище, Олег. Зачем ты со мной возишься? Я так перед тобой виноват, я разрушаю твою жизнь, из-за меня ты сейчас не живешь, а добровольно заточил себя с человеком, который тебя почти убил... - он всхлипывает и сжимается ещё сильнее. А Волков разрывается между двумя желаниями - прижать Серёжу к себе покрепче и держать так, пока не успокоится, или хорошенько встряхнуть. Но вместо этого всё-таки делает то, зачем пришел. - Серёг, бред не неси, - он делает небольшой глоток и ставит кружку на свое колено, наклоняясь вперед так, чтобы глаза оказались напротив зареванных васильковых озер. Кажется, таких же огромных, как в детстве. И таких же ярких. И Серёжа сидит так же, как после драки с хулиганьём, сгорбившись и обняв себя под коленями, о которые, шмыгая, вытирает мокрый нос. Только вот Серёжа уже давно не ребенок, да и обидчиков, которым можно пойти и за него навалять, нет. Самого себя не ударить, как стоило бы, да и на Разумовского у него рука не поднимется, даже после Италии. Особенно - на такого. - Я там, где хотел быть с детдома. В нашем доме, рядом с тобой, - короткие фразы даются с трудом, горло першит и перехватывает спазмом, и чтобы убрать это неприятное ощущение, Волков снова прикладывается к чаю, благо что ошарашенный Серёжа молчит и растерянно моргает, переваривая полученную информацию. - Я забрал тебя, потому что не мог не забрать, - продолжает ровно, стараясь не сипеть совсем уж сильно. - Не из жалости. Не чтобы отомстить. Не чтобы наказать. Чтобы защитить, как делал всегда, - последнее слово выходит совсем уж тихо, и в ход снова идет чай. Олег не отводит взгляда от притихшего Разумовского, наблюдая за тем, как на его лице сменяются эмоции. - И мне наплевать, на сколько частей ты рассыпался, каждая из них - это ты. Ты мне дорог, целиком и весь. Серёж, ты тут не лишний, ты не занимаешь место моего Серого, ты - его часть, важная и ценная, - Серёжа смотрит на него с недоверием, и даже открывает рот, чтобы возразить, но Волков поднимает ладонь. - Не перебивай, потом скажешь всё, что об этом думаешь. Серёж, ты ценен. Тебе не надо заслуживать мою заботу, не надо соответствовать тому, что ты там придумал себе о моих ожиданиях. И ты ничего мне за это не должен. Тебе достаточно просто быть. Ты молодец, ты справляешься. А я рядом, чтобы тебе помочь. Потому, что я сам так хочу, - завершает он слишком длинный для его состояния монолог и почти допивает чай. Говорить о таком - сложно. Страшно, как Серёжа отреагирует. Непрогнозируемо. Олегу кажется, что у того сейчас вместо логики - генератор случайных чисел. Молчание между ними кажется почти осязаемым. Разумовский, во время монолога глядевший во все глаза, теперь утыкается лбом в свои коленки и продолжает молчать, то ли обдумывая услышанное, то ли подбирая слова для ответа, то ли просто пытаясь справиться с эмоциями, - Олег не знает, но он терпеливый, он подождет. В конце концов, они никуда не спешат. Можно договорить и завтра. И послезавтра. И в любой другой день, когда Серёжа будет готов. Главное Олег уже сказал. Ну, почти сказал. Почти прямо. Серёжа умный, поймет.