Секрет обречённых

      Вся троица вернулась на вечеринку. Рудольф тут же устроился вместе с Тони на диване, а Мэнни пообещал принести стакан воды.       — Расскажи мне, что случилось?       Тони молчал и Рудольф не стал допытываться. Затем прибежал Мэнни, устроился по другую сторону от друга и задал тот же вопрос, но Тони оставался неприклонен, предпочитая менять тему.       Зал наполовину опустел, но даже оставшегося народу было много. Играла заурядная музыка, а уставшие люди лениво танцевали ей в такт. Когда Мэнни надоело сидеть без дела, он растворился в разношёрстной толпе, оставив странную парочку вдвоём на диване.       — Помнишь, вчера ты обещал пойти со мной кое-куда? Пошли?       — Ну и куда же?       —Я прочёл в одной книге, сегодня ночью цветение в лесу.       — В какой же книге, позволь узнать?       — Я… я нашёл на чердаке бабушкин гримуар.       Рудольф от удивления выпучил глаза и даже не спросил, когда Тони успел порыться на чердаке.       — Хмм… Она поселилась рядом со старым кладбищем, вела гримуар, сошла с ума и в конце концов пропала без вести. Твоя бабуля случайно не была некромантом?       Тони задумался.       — Может, и у меня есть Дар?       Рудольф рассмеялся.       — Глупости. Думаю, я бы почувствовал.       Они покинули помещение через главный ход. До леса пришлось идти пешком, потому что в хэллоуин на улицах полно детишек и их родителей, выпрашивающих сладости. Начался довольно неловкий диалог о вечеринке; Рудольф спрашивал про многих из тех, с кем успел познакомиться за ночь, разве что, про Мэнни не сказал ни слова, но Тони заметил это. После того как они обсудили костюмы пришедших, разговор странным и непонятным образом перетёк в спор о конце света. Тони был уверен, что однажды вампиры захотят захватить весь мир, но люди будут этому сопротивляться. Рудольф был с этим крайне не согласен. Во-первых, начнётся перенаселение из-за того, что все станут бессмертными. Во-вторых, вампирам станет нечего есть и они станут заметно слабее. В-третьих, вампиры бы не стали даровать бессмертие всем желающим.       Рудольф слишком хорошо знал своего друга, чтобы не уметь разговорить его и так и не узнать, что случилось на игре: Тони сам не заметил, как рассказал ему обо всех ощущениях. Рудольф решил уточнить, чем именно болела бабуля Тони, и тот опять задумался.       — У неё всё очень сложно… вроде бы шизофрения, хотя я уверен, что она была неосторожна, а не больна. То есть, я думаю, когда она говорила о вампирах, мы решили, что ей голову снесло.       — Но если она не была больна, то как умерла? — Рудольф спохватился, что задал болезненный вопрос. — Прости. Я просто… язык у меня без костей, можешь не отвечать.       Тони отмахнулся.       — Всё в порядке. Так, наверное, со всеми сумасшедшими: однажды она ушла — это наша вина, мы не уследили, — и не вернулась. Я ведь не врач, может, она правда болела? Но она не была очень старой. На момент, когда мы потеряли её, ей было шестьдесят семь. Это был конец октября, и если бы она протянула ещё чуть меньше месяца, ей исполнилось бы шестьдесят восемь.       — Мне очень жаль, — сказал Рудольф и сочувствующе сжал его ладонь.       — Мы с ней не были даже малость близки.       Тони спрятал руки в карманы, будто таким образом он мог почувствовать себя в безопасности. Идти стало немного неудобнее, ведь Рудольфу тоже пришлось сунуть руку в карман к другу.       — Она меня не любила. Может, просто думала, что любила, но это было совсем не так. Для неё это чувство было будто тяготящей обязанностью. За едой она часто говорила мне, как бы здорово было, если б я изменился. Нет, она, конечно, говорила, что всё равно любит меня, несмотря на то, что я ошибка родителей. Но её любовь была похожа на тех крыс, которых постоянно таскал наш ободранный кот: на страшных, изуродованных крыс…       — В чём она выражала свою любовь?       — Мне было пять, когда я впервые остался у неё на все летние каникулы. После того, как уехали родители, мы сели на кухне пить чай. До этого я приезжал к ней ненадолго и с родителями, она казалась мне доброй. Она стала спрашивать как у меня дела, нравится ли мне в садике и всё в таком духе. И я рассказал ей то же, что рассказывал и родителям. У меня в садике был очень близкий друг, с которым мы обменялись пластиковыми кольцами и строили наполеоновские планы. Хотя, конечно, не знаю, насколько друзья в таком возрасте могут быть близкими, но мы иногда целовались в щёчку.       Она это не оценила. Что-то в тот день сильно изменилось в наших отношениях, а добрую бабушку я видел только в компании родителей. Она сказала, что меня дома не любят, потому что мало бьют. Позже она сама занялась правильным, как ей казалось, воспитанием. А иногда она выбирала другие методы для наказания: нужно было простоять какое-то время на рассыпанной гречке или горохе.       — Так ты у нас всё-таки по мальчикам? — Рудольф ободряюще толкнул его в бок локтём и расплылся в улыбке. Но потом вдруг сам помрачнел и добавил: — А меня в детстве отец бил редко. Родители рано отдали меня и Грегори в частную школу для мальчиков, и вот там воспитатели вымещали на нас злость, даже если мы, заправляя кровать, оставляли складки. Грегори, кстати, там и умер. Он сильно заболел и не вставал с кровати.       — И как ты пережил потерю брата?       — Никак. Я убеждал себя, что легко переживу. В моё время люди дохли как мухи. Я пытался просто не думать об этом, но стало только хуже. После похорон я не мог думать ни о чём, кроме того старика в бордовой мантии, с которым говорил мой отец в конце церемонии. Это Николас. Мы держим его поблизости, он помогает нам, а мы — ему. Наш фамильный некромант.       — А мы так и не смогли похоронить бабушку. Иногда я радуюсь этому: похороны я бы точно не вынес. Но чаще у меня бывает ощущение, будто она умерла, но покоя так и не нашла. И теперь она приходит за мной по ночам, чтобы я знал, что она всегда будет рядом.       Освещённая улица с фонарными столбами кончилась, пришлось нащупать телефон в кармане.       Она всегда будет рядом, мрачно подумал Тони. Она уже знает, какое наказание я понесу за свой грех.              Казалось, за ними наблюдает множество пар глаз, что скрывается в темноте. Рядом ухнула сова, а Тони не отпускал руки Рудольфа. Все деревья давно оголели, вытянув к небу острые ветки. Листья приминались под ногами.       — Ты не замёрз?              Рудольф слабо чувствовал тепло Тони. Он мимолётно повернул голову, но по-прежнему смотрел вперёд, на тропу. Под ногами то и дело хрустело что-то, звуки автомобилей с трассы становились тише с каждым шагом.       — Предлагаешь вернуться? Послушай, я очень хочу понять, что такого в этих цветах. Не зря же они в книге ведьмы.       — Тогда я думаю, мы пришли.       Тони обратил внимание на сплетение веток двух больших кустов. Лезть через них напролом было бы очень плохой идеей. Рудольф нащупал рукой доску, прибитую к дереву, которое стояло рядом, и поманил Тони за собой. Выше располагались точно такие же деревяшки, по ним пришлось карабкаться как по лестнице. Рудольф добрался до толстой ветки и спрыгнул, а потом едва успел поймать этого горе-экстремала с суицидальными наклонностями.       Ноги коснулись травы. Она здесь была гуще и темнее, чем во всём остальном лесу, несмотря на желтеющую осень. Это был огромный круг, вдоволь усыпанный цветами, обрамлённый высокими дубами уже без листвы, которые росли очень плотно друг к другу. Рудольф с упоением любовался лунным серпом, чьим светом залило всю поляну.       Этот свет отражали цветы. Тони вдруг осознал, что никогда не видел подобных. Он сорвал один, выключив фонарик, который оказался не нужным. Стебель толстый и гладкий. Такой же тёмный, как и вся трава. У этого цветка имелось два листа, с грубыми жилками, по краям острыми, но мягкими; пять фиолетовых лепестков, блестящих, будто пыльных, по краям чернеющих; в центре находилась ярко-жёлтая и маслянистая пыльца. Густая, когда Тони наклонил цветок к низу, она потекла, отдалённо напоминая мёд.       — Это невероятно! Рудольф!       Тони собрал охапку цветов и уселся на землю, позвав друга с невероятным восхищением.       — Как думаешь, как они называются?       Тот лишь пожал плечами.       — Не знаю. Это не я нашёл книгу какой-то ведьмы.       Рудольф последовал его примеру и тоже присел. Цветы стали пачкать одежду и руки Тони, а он игрался с ними, с любопытством ребёнка изучая каждый.       — Давай сплетём тебе венок? — спросил Рудольф, наклонив голову на бок по-птичьи. На его лице было спокойно-довольное выражение сытого кота.       — Плохая идея, я же все волосы перепачкаю. Да и вообще… стебли толстые. Не выйдет.       — Потом ты всё равно сходишь в душ. Я очень давно не держал в руках распустившиеся цветы и не помню, как это делается. А ты?       — Ну, это очень просто. Берёшь три цветка, вот этот должен быть посередине, а с этими вот так. Потом ещё один. И ещё… Ой!       — У тебя так здорово получается! — ухмыльнулся Рудольф, примостившись сбоку. — Не оторваться.       Рудольф смотрел то на Тони, то на цветы в его руках. Тот хмыкнул, поняв уловку вампира, но продолжил плести.       — Боже, Руди! — внезапно вздрогнув, он привлёк к себе его внимание. — Я как будто с девчонкой на свидании сижу.       — Эй! Ты же вроде по мальчикам? Я намного лучше любой девчонки.       Тони тихо засмеялся, продолжая плетение. Рудольф деланно надулся и закатил глаза.       — А разве я говорил, что ты хуже? — он попытался завязать концы стеблей, но это оказалось непросто. — Знаешь, что? Я думаю, он будет круче смотреться на тебе.       Рудольф не двигался, пока Тони возлагал венок ему на голову. Его кучерявые волосы примялись под весом, и одна густая прядь, упавшая на левый глаз, измазалась в смолянистой пыльце. Руки у Тони перепачкались в фиолетовом пигменте и он пытался обо что-нибудь их вытереть.        — Уходишь от вопроса, — любезно напомнил Рудольф.       — А чего ты докопался? Ты сам такой же натуральности, как сок в магазине.       — Я гранатовый сок. Натуральный, но на половину.       — На десять процентов?       — На пятнадцать.       — Я был прав, когда по-гейски шутил в твою сторону.       Они сидели в гуще цветов так близко, что, когда Рудольф подался вперёд, сразу смог почувствовать губы Тони. Целовал он осторожно. У Тони на щеках пылал румянец, и, по мнению Рудольфа, так он выглядел ещё привлекательнее. Это было неожиданно, но быстро.       Когда оба отстранились, он не сводил с Тони глаз. Затаив дыхание, Рудольф ожидал следующего момента, но тишина, напряжённая и страшная, растянулась настолько, что казалась вечностью: у Тони долго не было нужных слов, поэтому он уткнулся носом в шею друга и обнял его. Рудольф прижал его к себе в ответ.       — Сэр, — тихо произнёс Тони лишь для него. — Сэр, вы как обычно… Творите со мной что вздумается.       Он улыбался. Наглец улыбался до сладких ямочек, сощурив глаза и нагло взирая на Рудольфа. Тот медленно и тяжело выдохнул, опустив руку на поясницу, но смотрел точно на губы.       — И в какой момент наша дружба стала настолько крепкой, сэр? А я знал, — хохотнул Тони, — что стоит мне расслабиться, как вы возьмёте меня в каком-нибудь тёмном переулке.       — Ну согласись, это лучше, чем с Мэнни.       — Лучше, но ты вроде сказал, что я тебе не нравлюсь.       — Ради всего святого, Тони. Я так сказал, чтобы отомстить.       — Ты прав, как я могу кому-то не нравиться?        Тони, кажется, окончательно замёрз, а потому крупно дрожал в объятиях — Рудольф предложил ему вернуться. Дубы сменились на ели, изменился и воздух, а дом — дом оставался прежним. Он встретил их одиноким молчанием, от которого становилось ещё неуютнее.       Часы на кухне показывали без двадцати три. Оба по очереди приняли душ. Он взял Тони за руку, повел по коридору. Лестничные доски скрипели под ногами, откуда-то дул сквозняк. Что-то маленькое жужжало у самого уха — какой-то мотыль, не успевший умереть от холода. Дверь в спальню тихо закрылась. Темнота понемногу рассеивалась лишь у открытого нараспашку окна, где на ветру колыхалась штора. Повернув ручку, Рудольф закрыл окно. Тони по-прежнему старался согреться, растирая руками предплечья.       — Горе ты, иди ко мне.       Он сгрёб Тони в охапку и тот охотно поддался, подстроился, обнимая Рудольфа в ответ.        Наконец он задёрнул шторы, словно ограждаясь от всего внешнего мира. Тони ждал его, присев на кровать в любимой пижаме, весь умытый и причёсанный. Рудольф обожал его и в таком виде, и в любом другом, даже в самом неприглядном. Он присел рядом и переплёл их пальцы, положив руку к себе на колени, заставив Тони чуть податься ближе.       — Давай встречаться? — спросил он с надеждой и долей страха, несмотря на то, что положительный ответ был очевиден.       Тони откинулся на спину, не размыкая их рук. Он подложил одну ладонь под голову и повернулся к Рудольфу, которого едва видел в темноте. После всего, что произошло за вечер, кровать казалась ему ещё мягче, чем была на самом деле. Рудольф всё ещё ждал. У него имелся маленький козырь: способность видеть Тони в темноте, возможность любоваться его полусмущённой ухмылкой в тот момент, когда Тони заметить его напряжение не смог бы.       — Давай, — наконец выдохнул тот.       Рудольф улыбнулся в поцелуй, а потом навис над ним. Зарылся пальцами в любимые русые волосы с запахом ванили, зацеловывая лоб, виски, щёки и шею; забрался под кофту, оглаживая живот и грудь; снова наклонился к лицу, чтобы поцеловать в висок. В ответ Тони потянулся, чтобы чмокнуть его в нос. Рудольф нежил его ласками, заставляя стонать от удовольствия и звать по имени. Он забрался под резинку штанов, медленно оглаживая бёдра, шептал что-то на ухо. Потом прислонил ладонь к щеке и погладил её большим пальцем, надавливая осторожно.       Тони прикрыл глаза, стараясь выровнять тяжёлое дыхание. Рудольф помог ему раздеться до гола и сам разделся, усадил к себе на колени, удерживая зрительный контакт. Вдоволь насладившись замешательством, он опять повалил Тони на кровать и прислонил к его губам два пальца. Тот оказался неопытен, поэтому лишь недоумённо уставился на Рудольфа.       — Облизни, — посоветовал он, а после вытащил их.       Рудольф стал осторожно подготавливать его, не забыв спросить не больно ли ему. Тони убеждал, что всё хорошо, стонал, слегка сминая простыни и извиваясь на кровати.       — Ты мой самый красивый… — шептал Рудольф, целуя бёдра и ягодицы.       Наконец Тони дёрнулся, кончив с его именем на губах, а затем обмяк на руках, стараясь отдышаться. Рудольф вытер его и себя салфетками. Они заснули как и всегда — в переплетении ног, друг напротив друга. Усталость одолела, и сны пришли с удивительной быстротой.       Никто из них не потрудился спуститься в зал и открыть конверт в руках Грегори.