Секрет обречённых

      Тони хотел перевернуться на другой бок, но ничего не вышло: Рудольф крепко обнимал его. Он повозил немного носом о шею вампира и снова устроился у него на груди. Рудольф, кажется, тоже проснулся и укрыл Тони получше.       В комнате было холодно, несмотря на закрытые окна. Тони закинул ногу на бедро Рудольфа и прижался к нему как можно плотнее; в ответ на такую наглость вампир навис над ним сверху.       — Утречка.       — Что? — он осторожно прикусил ему мочку уха. — Не-ет. Я думаю, уже давно за полдень.       Тони оставил поцелуй на щеке. Рудольф тихо засмеялся, взял в руки его лицо и тоже поцеловал — тот сразу же ответил.       Рудольф взялся за край кофты и слегка его отодвинул, неспешно погладил живот, опустился ниже, и осторожно, медленно поддел резинку белья. Тони издал тихий стон и повернул голову набок, зажмурился, не зная, куда деть руки. Рудольф гладил и сжимал его, двигаясь вверх-вниз.       — Что такое, малыш?       Он беззвучно смеялся, и Тони, сжимая простынь, тоже. Его глаза были прикрыты, а волосы растрёпаны. Рудольф снова наклонился к лицу и заставил смотреть в глаза.       — Умница, — похвалил он Тони, но тот фыркнул, безобидно пихнув его ладонью в грудь.       Рудольф приспустил пижамные штаны вместе с бельём до колен и погладил внутреннюю часть бедра. Тони чуть приподнялся на локтях, чтобы лучше видеть, что делает Рудольф, но тот взял его за бедра и толкнул от себя, заставив мальчика упасть обратно.       — Ну-ну, малыш. Веди себя хорошо и не мешай мне.       — Сэр, я хочу сказать, что вы малость наглеете, Сэр.       Рудольф шутливо шлёпнул его, но позже погладил по голове, любуясь ангельски-возмущённым выражением лица.       — Но тебе ведь нравится?       — Люблю мудаков, таких как вы, — шутливо ответил Тони.       — Я тебе за эти слова сейчас что-нибудь откушу, — облизнулся Рудольф и стал выцеловывать шею.       — Р-руди… — у Тони слезились глаза и горели щёки.       — Ну же, Тош. Будь хорошим мальчиком.       Он снял с него нижнее бельё и низ пижамы, раздвинул колени и погладил анус, проникая внутрь одним пальцем. Потом добавил второй и помог ему закинуть ноги себе на плечи.       — Вот так приятно? Тони… да ты весь горишь.       — Тебе кажется, это у тебя руки ледяные.       Тони вскрикнул и кончил себе на живот, а Рудольф, вытащив пальцы, кончил в кулак. Они вытерлись салфетками со стола и ещё половину часа пролежали под одеялом, пиная друг друга ногами и применяя запрещённые приёмы вроде щекотки.       Затем доски заскрипели. Тихо, медлительно. Тони натянул одежду и стал прислушиваться. Шаг за шагом… Затем в дверь постучали, и оба вскочили с постели: когда они засыпали, дом был пуст. Родители должны вернуться через сутки-двое. Дверь отворилась с противным скрипом. В комнату вошёл Грегори, и они с облегчением выдохнули. Первым в себя пришёл Рудольф:       — Что ты здесь делаешь и как сюда попал?       — Вы вчера забыли закрыть окно в зале, вот я и прилетел. А впрочем, вы доигрались. Рудольф, — он протянул брату конверт. — Папа знает, что ты общаешься со смертными. Он приглашает Тони, и тебя, к слову, тоже, на бал этой ночью. Если откажетесь — ты знаешь, что случится.       Тони пихнул Рудольфа в бок, задавая немой вопрос.       — Он убьёт тебя, а меня отошлёт подальше, — шепнул вампир.       Грегори кивнул, подтверждая слова брата.       — Это в лучшем случае, — сказал он. — Ну, так что? Вы согласны?       Рудольф и Тони обменялись взглядами. Им ничего не оставалось.       — Грег, ему нужна помощь. Он не знает наших правил, необходимо обеспечить ему безопасность.       — Да, хорошо. Но для начала решим вопрос с одеждой.

***

      На улице темнело. Тони стоял перед окном, застёгивая рубашку, а Рудольф наблюдал за ним со стороны. Тони смотрел, как ветки качаются на ветру. Он пытался расслабиться, не думать о плохом, но дурное предчувствие не отпускало, а дрожь в пальцах выдавала волнение. Рудольф подошёл, чтобы помочь справиться с пуговицами.       — Мой отец, он… строгий, но справедливый.       — Может, если бы я всё-таки притворился вампиром —       — Бессмысленно: перекрыть человеческий запах мы не сможем. К тому же, он приглашал человека, Тони. Для меня ты намного лучше любого вампира, да хоть их всех вместе взятых.       — А ты для меня лучше любого человека.       Рудольфу нравилось, когда Тони улыбался. Он переплёл их пальцы.       — Хочешь, я познакомлюсь с твоими родителями, когда они приедут? Чтобы честно было.       — Хочу, но с одним условием.       — Одеться нормально, что ли?       Тони прижал к своей шее два пальца и помотал головой. Рудольф понял намёк, и они оба рассмеялись. Стало легче.       Спустя тридцать минут вся троица покинула дом, который Тони запер на ключ.       Склеп стоял на краю заброшенного кладбища: в части еловой рощи, ещё не успевшей зарасти. Последний раз Тони был здесь около года назад. Небо оставалось ясным; сверху, в окружении звёзд, на них глядела луна. Они опустились на землю у входа. Анна спокойно поджидала их и как-то очень сочувствующе посмотрела на Тони. И она, и Рудольф, и Грегори оделись наряднее обычного. Приветствие их было недолгим — Анна заметила вдалеке других гостей и намекнула, что лучше бы отвести смертного подальше. Рудольф спорить не стал, но разве был смысл в её словах? Не сейчас, так позже все в клане будут наблюдать за ним.       Взяв Тони за руки с двух сторон, братья полетели вниз и остановились на полу. Они оказались в просторной зале, стены, пол и потолок которой когда-то были белокаменными, но сейчас приобрели сероватый оттенок. Потолки, поддерживаемые колоннами, высились донельзя; в два ряда вдоль стен тянулись гробы, на каждом оставлялись устойчивые, сложенные в двое, записки с именами; в конце зала расположился стол различных блюд, над которым трудились слуги. Гости понемногу слетались и немедля летели в одном направлении.       Тони засмотрелся — Рудольф позволил ему это, а затем повёл за руку вперёд и они вступили в очередь.       — Что бы ни случилось, — шепнул он Тони, — я сперва твой лучший друг, а потом кто-то ещё.       — Фрида и Фредерик? — на всякий случай переспросил тот шёпотом. Рудольф кивнул.       Подошло их время. Тони увидел статных мужчину и женщину, бледных, как и все вокруг, богато одетых по моде Викторианской эпохи. Их осанки были безупречными, а взгляд стальным. Тони поклонился так, как его выучили за день, а Рудольф продолжал стоять, вымолвив сухое:       — Отец. Матушка.       Затем Тони выпрямился и представился, положив ладонь на середину груди. Рудольф искоса посмотрел на него с гордостью. Глаза Фриды Сэквиллбэк округлились на доли секунды, пока она смотрела на сына; в них проскользили и жалость, и сожаление, но она быстро пришла в себя.       — Мы рады тебе в нашем фамильном склепе, — сказала она. — Рады вам обоим, сын.       — Я приму к сведенью.       Фредерик нахмурился. Он сцепил руки перед собой, но его голос оставался спокойным.       — Так вот тот, на кого ты променял нас. Своё семейство, — мрачно сказал он, лишь один-единственный раз удостоив мальчика вниманием.       — Разберёмся с этим позже, отец? Тони не влиял на мой выбор, я принял его самостоятельно.       — Мы просто хотим показать, дорогой, — сказала Фрида, — что готовы принять твоего юного друга даже… таким.       Рудольф взял Тони за руку и поцеловал ему пальцы, демонстрируя свои чувства. Никто из его родителей не повел и глазом.       — Тони больше, чем просто друг. И я не хочу, чтобы вы причинили ему хоть немного вреда. Я пошёл на уступки, но прошу вас, не выходите за рамки. Летим.       — Дорогой, мы —       Но Рудольф не дослушал и утянул его за собой подальше от родителей.       Гости делились небольшими кучками. На балу присутствовали вампиры разных возрастов и уровней, но Князя видно не было. На выступе одной из стен играли музыканты, а гости парами кружились по воздуху под самым потолком. Рудольф подвёл Тони к столу с деликатесами: здесь рядом с глазными яблоками в кровавом пунше лежали жареные щупальца, которые, на удивление, ещё оставались подвижными; были сладости помимо тыквенных конфет с пауками или шоколадных батончиков с карамелью, вязкой до такой степени, что сложно разомкнуть челюсти, но Тони не хотел разбираться, из чего они сделаны.        Неожиданно Рудольф остановился и повернулся к Тони лицом, подав одну руку, а вторую скрывая за спиной.       — Душа моя?       Тони хитро улыбнулся, но приглашение принял. Рудольф положил ему руку на талию, а второй переплёл их пальцы, и спустя секунду они танцевали вместе со всеми. Музыка сменялась, становилась иногда веселее, а иногда мрачнела. После четырёх танцев они взяли передышку, чтобы найти Анну и Грегори.       — Что тебе сказал отец? — тут же спросил старший.       — Они с матушкой пошли на просто отча-аянейший шаг, — саркастично протянул Рудольф и улыбнулся так, будто затеял злую шутку. — Даже позволили мне жить так, как я хочу.       — Повезло, — вздохнул Грегори.       Какое-то время все молчали, наблюдая за гостями. Потом Анна подскочила на месте и воскликнула:       — Совсем забыла, Тони! Летим за мной.       Оставив Грегори одного, они с Рудольфом последовали за ней. Анна привела их к гробику в конце заллы, на открытке которого надпись гласила «Тони Томпсон».       — Что всё это значит? — возмутился Рудольф.       — Не сердись, — ответила Анна. — Родители хотят, чтобы Тони остался с нами на этот день.       Тони открыл рот, чтобы ответить, но не успел.       — Да ему опасно находиться здесь даже одну ночь, о второй не может быть и речи! — рявкнул Рудольф.       — Дай им шанс, — попросила Анна.       — Ни за что! Грегори и так надавал им достаточно шансов!       — Рудольф…       — Я знал, что предательница — это ты.       И не успела она возразить, как он скрылся вместе с Тони.       Грегори присоединился к ним спустя пару минут, чтобы наблюдать за смертным в две пары глаз. Гости не уставали от танцев, так же как музыканты не уставали от музыки. Вампиры показушно игнорировали единственного человека в склепе, но часто посматривали в его сторону и шептались точно пятиклассники, обсуждающие изгоя. Наконец один юный вампир из группы, что находилась справа от входа, подлетел ближе. Он вежливо и пренебрежительно попросил Рудольфа на пару слов. Тот пытался отказаться — не вышло, — незнакомец явно нашёл болевую точку, и Рудольф, пообещав скоро вернуться, улетел.       Тони остался один на один с Грегори, который разговорчивостью не отличался, но предложил побродить немного, чтобы не заскучать.       — Почему Рудольф говорил с родителями о каком-то выборе? — спросил мальчик, когда они вышли в коридор.       Грегори огляделся.       — Потому что с тех пор, как он познакомился с тобой, он стал улетать каждую ночь, а то и вовсе по нескольким суткам дома не появляться, пропускать семейные праздники и ужины, спорить с отцом, когда тот предлагал ему кандидаток в невесты. Короче. Ты очень плохо влияешь на моего брата. А ещё ты смертный.       — А, понятно… Это у вас семейное? Влюбляться в смертных?       — Нет. Глупый вопрос.       Тони не стал спорить с этим утверждением. Он знал, что для Грегори это тяжелый вопрос, и уже жалел о нём. Внезапно откуда-то вылетела полная вампирша в причудливом белом парике и опустилась на пол рядом. У неё было платье скромнее, чем у матери Рудольфа, но богаче, чем у служанок.       — Не бойся её, это наша няня, но мы зовём её просто тетушкой, — сказал Грегори.       — Здравствуй, я Хельга.       — Тони Томпсон, — он добродушно протянул руку для знакомства, и няня стала единственной в этом склепе, кто ответила на человеческий жест.       — Грегори, уделишь мне минутку? Дело важное.       — Простите, тётушка, я не могу оставить здесь смертного ребёнка одного.       — Вот как? Что ж, ваш отец будет недоволен… — она опустила руку в одну из складок платья, а Грегори увидел краешек какого-то конверта.       — Ох, я понял, идёмте! Подожди здесь, хорошо? Я быстро.       И Тони ничего не осталось, кроме как согласиться. Он постоял немного, переступая с ноги на ногу, рассматривал стены и пол. Рудольф не знал, где сейчас Тони, но если тот кинется сейчас его искать, обязательно нарвётся на неприятности и потеряет Грегори.       Из темноты плавно вышла мужская фигура. Секундой позже стало понятно, кому она принадлежит.       — Подойди, мой мальчик.       Тони застыл. Любезная интонация в голосе Фредерика напрягала сильнее грубого тона. Он явно умел говорить вежливо и властно одновременно.       — Рудольф хочет видеть тебя, он в первой комнате слева. Можно пройти через этот коридор.       Тони был уверен, что не стоит уходить. Если бы Рудольф хотел, то прилетел бы сам. Он хотел возразить, но Фредерик не дал:       — Не бойся. В самом деле, чего ты? Там светло. И передай Рудольфу, что я передумал. Только скажи ему, он сам всё поймёт.       Он не смог даже придумать, что с ним случится, останься он на месте. Вроде как ему рады здесь — на деле, должно быть, родители искали способ вернуть сына домой. Ты плохо влияешь на моего брата. Возможно ли, что они захотят избавиться от причины своих проблем? Нужно удалить опухоль, пока ещё есть шанс на выздоровление и возврат к привычной жизни.       — Х-хорошо! Спасибо большое.       — О, не стоит…       У каменных стен есть начало — они вросли в вытоптанный земляной пол. Конца края им не видать — кто знает, быть может, они касаются небес?       Узкий коридор тянется прямо. Дорогу освещает факельный свет — потрескивание огня успокаивает, а игра причудливых теней напрягает. Шаг, шаг, шаг. Надпись чем-то грязно-красным на правой стене: «у лабиринта нет конца».       Слышно, как чья-то струна, будто у скрипки, рвётся, и Тони удивлённо вскидывает брови. Бежит вперёд — коридор всё тянется, не кончается. Одни и те же камни. Трава — это не трава, она под ногами хрустит, ломается как кости.       Скрипка играет, а Тони, запыхавшись, переходит на шаг. Музыка не имеет мелодии, она, похоже, принадлежит тому, кто играть совершенно не может. Она быстрая и странная, она над ним издевается. Тони приходит к развилке из двух дорог: одна чёрная, другая — белая; он выбирает первую.       Мурашки расползаются по коже: какая жалость, что он не надел что-то потеплее толстовки. Прикидывает: если подпрыгнуть, можно достать один факел и согреться. Но прыгнув, Тони понимает, как сильно он ошибается, потому что его роста не достаточно. Идёт дальше — всё кругом чёрное как в бездне, и даже огонь на стенах не отбрасывает теней и не даёт света. Возникает яркое ощущение, будто вот-вот он врежется со всей дури в тупик, разобьёт себе нос и придётся опять плутать по лабиринту, идти обратно, надеясь в одном из проходов найти своего вампира. Но тупика нет. И выхода нет, есть только поворот.       Тони попадает в комнату, где в простых деревянных рамках висят портреты его родителей. Рядом ещё один, он принадлежит бабушке. Уголки губ у родителей приподняты. На лице у бабули привычное выражение; она смотрит на Тони с фотографии так же, как смотрела в моменты, когда была в плохом настроении: строго сдвинув к переносице брови, высокомерно взирая сверху вниз. Почему-то фотография его успокаивает. Поздней весной, когда семья осознала потерю, все её снимки убрали подальше; они остались только в коробках на чердаке и в старых фотоальбомах в глубине книжного шкафа, но Тони не пытался их искать. Теперь, когда он снова увидел бабушку, он испытывал очень странные и противоречивые чувства.       Тони делает шаг ближе к стене и видит четвёртый портрет: стекло разбито на крупные осколки, рама испачкана в грязи. Она как лишний элемент. Фотографии нет места среди остальных, нет для неё даже ржавого гвоздя. Он смотрит, а скрипка будто смеётся: лицо у Тони на снимке бледное, как титановые белила; рот приоткрыт, застывший в немом крике; спутанные сальные волосы, ставшие для мелких насекомых новым домом, халтурно обрезаны; остекленевшие глаза смотрят прямо в душу, создавая выражение лица как у наивного ребёнка, задающего очередной вопрос и удивлённо наблюдающего за отцом, который с ним разговаривать не хочет. Руки трясутся. Он смахивает с рамы грязь, пытаясь в неё вставить фотографию, но та не хочет лезть. Тони кладёт её туда, откуда взял, но когда поднимает глаза на остальные портреты, вся комната меняет цвет на контрастный красный, а портреты приобретают скорее абстрактный стиль, который может понять кто угодно, но не Тони.       Скрипка его дразнит, будто зовёт за собой.       Шаг, шаг, шаг. Портреты провожают его косыми взглядами.       Он выбирает одну из четырёх развилок. Коридор лабиринта изгибается кривой линией и вытекает в подобие комнаты. Все люди в той комнате внешне ничем не отличимы друг от друга и от Тони: они просто копии, которые созданы по образу оригинала. Но так ли оригинал оригинален?       У Тони голова от этого кругом идёт. Он замирает и разглядывает двойников, потом щипает себя за руку и пытается подумать, кто мог незаметно подлить чего-нибудь в его стакан.       Один из двойников подходит слишком близко и долго рассматривает его. Тянет руку, но бледную и костлявую; берёт за плечи и долго трясёт — хватка его на удивление крепкая, а все попытки освободиться бесполезны. Потом Тони чувствует резкий, грубый толчок и падает боком на пол. Щеку саднит; открыв глаза, он понимает, что лежит где-то на чердаке в куче битого стекла. Садится и стряхивает с себя осколки, проводит по волосам, проверяя, нет ли в них чего, осматривается.       Всё в точности, как тогда, будто и не было никаких вампиров, и Рудольфа не было; и бабушка не пропала насовсем, а только вышла из дома, чтобы снять бельё с верёвок; будто после того, как упало окно в деревянной раме, он уснул и всё во сне ему приснилось. Он не верит своим глазам, но встаёт. Как и ожидалось: левая рука болезненно ноет, но двигать ею можно. Голова кружится и лоб испачкан в чём-то липком; дышится тяжело, но в том можно винить толстый слой чердачной пыли.       Света нет, но сквозь щели пробивается редкий солнечный луч — дойти бы до выключателя и не споткнуться об осколки. И когда Тони находит его, а лампочка в потолке загорается, всё действительно вторится с событиями детства.       По центру комнаты разлетелись большие и маленькие осколки, а рама слегка треснула. Крови много — особенно там, где лежит распластанный кошачий труп. Совсем рядом с местом, где очнулся Тони: какие-то жалкие сантиметры.       — Нет, нет, нет, нет, нет… — бубнит он и приседает на колени.       Этому коту было больше десяти лет, и он каждый день приносил какую-нибудь изуродованную зверушку, которую перед смертью долго мучил. А если оставался без добычи, то обыкновенно подворовывал еду со стола, прыгал на шторы или драл мебель. Бабушка ругала его за любую проделку, хватала за шкирку и вышвыривала из дома до вечера, приговаривая, что однажды выкинет насовсем, но всё равно любила его.       Тони отодвигает край рамы, который упал на кота, и его начинает мутить. Он вдруг обращает внимание, что и его руки, и штаны, и кеды с футболкой — всё запятнано кровью. Оно не удивительно, сознание стало подкидывает предшествующие воспоминания: Тони пошёл разгребать хлам на чердаке, кот пришёл десятью минутами позже; собрав в коробку ненужную макулатуру, он поскользнулся, и окно свалилось на него и кота, который вертелся под ногами. Тони закрыл руками голову, стекло разбилось вдребезги.       А кот всё смотрит на него. Ему расколошматило голову так, что вылезли мозги, а рот у него будто у вампира, который напился крови; брюхо чуть сплющило; конечности застыли навсегда в неестественной позе, глаза слегка выпучены. Тони старается отдышаться, но рвотный позыв становится всё сильнее. Найдя в себе силы и подавив приступ паники, он пытается придумать, что делать дальше: если всё так, как тогда, бабушка будет в саду сзади дома. Она не должна видеть его одежду такой, но как выстирать её, чтобы остаться незамеченным?       Он переводит дух и открывает люк, идёт в свою комнату и тихо ищет хоть что-то, чем можно вытереть лицо. Не найдя ничего подходящего, Тони стягивает футболку и вытирается ею; крови немного, она выступила в основном на руках и на лице, но на скуле будет синяк. Он переодевается в толстовку с длинными рукавами и джинсы, а грязную одежду складывает в мусорный пакет, утрамбовав который, завязывает. Кеды он выбросить не может, но и стирать их не нужно — Тони опустит ноги в бак с водой и дождётся окончания сушки. Помедлив, он раздумывает; что делать с трупом любимого кота его бабушки?       Сначала он приоткрывает дверь и слушает, вернулась она или нет; ничего не услышав, заходит в комнаты напротив и высматривает её из окна в саду: бабушка копается в клумбе с люпинами. Судя по всему, у Тони в запасе не более получаса. Оторвав ещё два пакета для мусора, он возвращается к коту и забирает его с собой. Этот город настолько мал, а местность настолько безлюдна, что ближайший бак для мусора находится в пятнадцати минутах ходьбы, но для Тони это слишком много. Взяв мешок и лопату, он покидает сад, перелезая через забор, и хоронит кота под дубом возле дороги.       Вернувшись в комнату, Тони вытирает кровь на чердаке. Ему бы умыться, но некогда. Душно — его всё ещё немного мутит, голова кружится и чудится скрип лестничных досок, но этого не может быть взаправду. Лабиринт заставляет его переживать события снова, но той, кто идёт к нему, давно нет. Её лицо осталось лишь в воспоминаниях и в фотоальбомах, что в книжном шкафу на первом этаже. Наконец Тони не выдерживает и падает лицом прямо на тряпку.       Он просыпается в одиночестве в одном из коридоров. Факелы начинают последовательно мигать, будто указывают дорогу. Делать нечего — оставаться здесь означает умереть от голода или издёвок лабиринта. Коридор постепенно расширяется. Он вовсе не устал, но сердце ноет: хочется найти Рудольфа и забыться в его объятиях, уйти отсюда и никогда больше не возвращаться. Скрипка опять заводит шуструю мелодию. Становится темно, но вдруг всё озаряется светом.       Кажется, ему удалось выбраться и каким-то чудом попасть домой. Он оглядывается, но Рудольфа нигде нет. Идёт вперёд по коридору и сворачивает на кухню: там пахнет чем-то особенным и мясным.       — На-на-на-на-а-на… — тихо и весело поёт пожилая женщина среднего роста с седым пучком из волос. — На-на-а-а…       Тони стоит на месте как вкопанный. Дряхлый кот со шрамом на левом глазу медленно плетется из коридора. Он бросает лживый взгляд на Тони, останавливаясь подле хозяйки. В кухне тепло от жара плиты и летнего солнца; в углу, над навесными шкафчиками с посудой, висят иконы и стоят в прозрачных блюдцах уже потушенные свечи; часы замерли на половине девятого и больше не идут от батареек, которые следовало бы сменить; у холодильника стоит железная миска, и в ней осталось немного кошачьей еды. Кухня выглядит так же, как год тому назад, до того, как женщина в платье ниже колен вдруг исчезла.       — Суп скоро будет готов, — говорит она отчего-то мягко.       — Замолчи, — шепчет Тони.       Мозг не помнит плохого, вспоминает он книгу, прочитанную месяцем назад. Лабиринт заставляет его почувствовать вину за то, что он ненавидел бабушку, когда та была ещё жива. Но бабушка никогда не улыбалась так, как сейчас: широко, искренне, сощурив глаза; А если и улыбалась — точно не ему. Больным детям, рождённым в «неправильном» браке, никогда не улыбнутся так же, как самому лучшему событию в жизни.       — Говори громче?       — Заткнись!       Она делает вид, что не слышит, и Тони затаивает дыхание, опустив глаза в пол, нервно сдирая заусенцы на пальцах. Она долго молчит, но это молчание тяготит мальчика, поскольку он не знает, чего следует ожидать дальше. Может, она уже наказывает его игнорированием, а может, она просто занята.       — Последи-ка за супом, — говорит бабушка. — Пойду соберу бельё, пока дождь не начался.       — Он не начнётся, — пытается убедить её Тони, поднимая голову, чтобы увидеть реакцию бабушки.       — Следи, кому сказала! Чего удумал! Закрой рот и делай то, что велят.       Она бросает полотенце на стол и скрывается за дверью, а Тони по-прежнему стоит, издалека наблюдая за кастрюлей. Становится даже слишком жарко.       Он медленно подходит ближе, потому что бульон уже кипит. Он убавляет огонь и поднимает крышку. «А-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха!» — смеётся над ним отрубленная голова без шеи. У неё вместо глаз кровавые дыры, а волосы обрублены под каре. Тони пытается дышать, но у него не выходит. Из кровавого варева медленно-медленно поднимается его бабуля, упираясь изрезанными руками о бортики кастрюли. «А-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха!»       Тони отступает, зная, что жестокий призрак его не отпустит. Кастрюля падает на пол, а её содержимое растекается густой лужей. Бабуля хватает его за шиворот, разворачивая к себе лицом. Встряхивает, сжимая рубашку сильнее, пачкая её кровью, но отчего-то чёрной. В ноздри ударяет затхлый запах гнили и гари.       — Поганый мальчишка… Сколько я ни старалась выбить из тебя всю дурь, а не вышло!       Бабуля тянет его за собой по коридору, оставляя бордовую полосу на полу. Кот довольно бежит за ними и Тони понимает, что его кошмары становятся явью. Он пытается вырвать руку, кричит и хватается за что попадётся.       — За всё нужно платить, Тошенька. За хорошее отношение, за доброту и заботу. И за грехи. Думал, если твоя старая карга умерла, так и не проучит за содомские извращения?       Перед ними, скрипя, открывается узкая дверь, и Тони резким толчком влетает в проём. Темнота съедает его, но не спасает от падения с лестницы, ведущей в подвал. Боль пронзает всё тело, глаза слезятся. Единственный источник света — щель между стеной и дверью, — схлопывается с громким скрипом.       Скрипка снова кричит, вопит пронзительно. Можно было бы подумать, что она зовёт на помощь, но нет — судя по всему, скрипка содействует лабиринту. Тони пытается двигаться дальше ползком, ощупывая дорогу руками. Неровный каменный рельеф то и дело кажется ему сушёной костью. Он постепенно привыкает к темноте, находит стену и пытается перевести дух, но камни под весом обрушиваются, и Тони снова падает.       Стены ведут его прямо, затем приходится повернуть налево, снова прямо и направо. Развилка из трёх дорожек выглядит неуместно, потому что каждый проход подписан: левый —«счастье», центральный — «выход», а правый смазан, табличка у него перекошена. Тони вздыхает с облегчением, идёт расслабившись и позабыв, что не слышит скрипку. В темноте приходится идти около пяти минут, прежде чем становится виден долгожданный свет.       Но, к сожалению, это свет факельный. Тони нервно усмехается хитрой уловке: это ж надо нарочно перепутать дорожки, чтобы выход оказался в другом проходе! В иной раз он бы посмеялся.       Но и «счастье» приводит его к развилке. Он смотрит на размашистый почерк в кавычках — то, что в кавычках — явная ирония. Единственный проход, который в теории может оказаться не просто тупиком или ложным проходом, — правый. Так что Тони ступает туда.       — Тони! Тони, нашёлся!        Наконец, после стольких скитаний, он находит Рудольфа. Он бежит по коридору, позабыв обо всём, выходит из прохода и заворачивает за угол. Всё закончилось. Слышен звук, с которым подошва ботинок ударяется о каменный пол.       — Рудольф! Руди, я тут! Я здесь!       Лабиринт больше не растягивается, не путает. Оттенки его насыщается, заменяя проклятую серость. Тони заходит в небольшую комнатку, по сути представляющую собой просторный тупик. Его шаги становятся всё медленнее от усталости.       Тони! Тони, нашёлся! Тони, нашёлся! Тони!.. Он падает на колени рядом с маленьким столиком, на котором стоит граммофон. Напряжение, страх и разочарование сливаются воедино во что-то, чего он, увы, сдерживать не может. В самый тяжёлый момент рядом нет того, кто всегда его поддерживал.       Из-за угла появляется нечёткий силуэт. Выглядит он как расплывчатый акварельный рисунок с двумя пятнами крови вместо глаз. Вот и всё. Тот, кто каждую ночь сторожил его у окна, пришёл, и теперь заберёт с собой куда-нибудь в просторы преисподней. У него нет лица, потому, что он не может сострадать, а значит лицо ни к чему. Он приближается. Потоки слёз не прекращаются, запуганный и загнанный в угол, прямо сейчас Тони станет его жертвой; может, поздним ужином или ранним завтраком. Монстр тянет к нему свои лапы, а Тони пятится под стол. Монстр ждёт. Он осматривает раны и вновь тянет когтистую лапу, чтобы разодрать мальчика ещё сильнее, как голодные собаки дерут озябшего уличного котёнка, долго мучают, издеваются, чтобы в конце концов убить.       Нечёткая морда становится всё страшнее, приобретает бабушкины черты лица. Комната наполняется шёпотом. Шёпот усыпляет, дурманит, но не успокаивает.       — Знаешь, почему вы с Рудольфом не можете быть вместе? — её голова проворачивается вокруг своей оси как совиная. — Ты просто маленький больной содомист, который не может включить мозг. Для того, чтобы вступить в здоровые отношения, нужно всего лишь любить. Ты — человеческий мальчик. Он — вампир. Между вампиром и человеком любви быть не может.       У Тони кружится голова, но монстр хватает его и поднимает на руки. Тащит обратно в темноту, чтобы там сотворить что-то себе соответствующее, адское. Мальчик отчаянно сопротивляется, но усталость играет роль, и монстр кажется слишком сильным для него. Тони пытается пихнуть его локтём в грудь, но ударяется головой о стену. Шаги тянутся бесконечно долго. Они как колыбельная — баюкают. Как анестезия не даёт почувствовать боль, так сон позволит ему умереть и больше не мучаться. Вот, что бывает, когда не можешь прийти к счастью и найти выход — идёшь направо, прямиком в лапы смерти.       Перед тем, как закрыть глаза, Тони слышит только треск бесконечных факельных огней и тяжёлое дыхание монстра. Обмякнув в его лапах, он вместо снов видит плотную черноту — она его поглощает, и становится всё равно.