Один из них должен погибнуть от руки другого

— Он может колдовать, Гермиона. Гарри расшагивал по ее кабинету, пропуская волосы сквозь пальцы. Он даже не успел обдумать сексуальную часть произошедшего вечером, потому что магическая его часть была много более критической. Ужасающей, на самом деле. Образ их в зеркале был выжжен под его веками, но прежде чем Гарри успевал почувствовать что-то кроме трепета и отчаянного стыда, изображение сменялось на Волдеморта, направляющего на него палочку. «Почему он вернул ее?» — задавался вопросом Гарри. Касался ли Волдеморт Гарри лишь потому, что хотел отвлечь его и украсть палочку? «Но зачем он тогда отдал ее обратно?» — Исключено. Эти браслеты сделаны безупречно. Я испытывала их на себе, они были испытаны на огромном количестве других… — Он их сделал! Он знает, как они работают! — возразил ей Гарри. Гермиона вздохнула. — Хорошо. Что за магию он сотворил? — Он превратил что-то в кресло, залатал дырки в ковре и превратил ручку в розу. Это не то, что ожидаешь услышать, когда думаешь о Темном Лорде Волдеморте, что вновь может творить магию. Тем не менее, Гермиона приняла все всерьёз. — Ты видел, как он делал это? — Только розу, — признался Гарри. Гермиона выглядела так, будто у нее камень с души упал. — Тогда всё не так уж плохо. Подобная мелочь для такого человека, как он, при большом количестве усилий… выполнима. Но кресло… Гарри, он не мог этого сделать. У тебя так много расставленной по всему дому мебели — я уверена он просто переставил ее. Ни одну вещь на Гриммо нельзя передвинуть, вообще. «Он использовал мою палочку», — почти сказал Гарри, но промолчал. — А если он возьмёт мою палочку… — Ты же не идиот, чтобы позволять ей валяться где ни попадя, — сказала Гермиона, перебирая несколько бумаг, на которыми она работала, прежде чем Гарри ввалился в ее кабинет. Гарри съёжился. — Но что если? — Он не должен быть способен на что-то больше, чем превращение ручки в розу. Я знаю, у него хорошо выходит запугивать, и даже представить не могу, что он говорит тебе, но подавители работают. На самом деле работают. Гарри знал, что это так, иначе Волдеморт не был бы пленником в его доме. Но Гарри был уверен, что они не работают так эффективно, как думают все вокруг.

***

— Я не хочу больше этим заниматься, — сказал Гарри, вернувшись из Министерства. — Заниматься чем? Волдеморт кинул на Гарри изучающий взгляд, сидя за своим столом — он не его! — Этим, — выразительно произнес Гарри. Он отчаянно надеялся, что его лицо не выглядело таким румяным, каким оно ему ощущалось. — Ты двадцатидвухлетний мужчина. «Этим»? Серьезно? — Я не хочу этого. Прекрати. Волдеморт сделал глоток чая, надев на лицо безэмоциональную маску. — Почему? — Мне это не нравится, — Гарри заставил себя выдержать взгляд Волдеморта, хотя ему ничего не хотелось больше, чем отвернуться. — Не лги Лорду Волдеморту. — Хватит говорить о себе в третьем лице! — раздраженно, но при этом нервно огрызнулся Гарри. На челюсти Волдеморта дёрнулась мышца. — Очень хорошо. Не лги мне. — Я не вру. Мне это не нравится. Мне некомфортно. — Это не значит, что ты не можешь получать от этого удовольствие. Наслаждение — очень сложная эмоция. Иногда оно сопровождается дискомфортом. Гарри на краткий миг прикрыл глаза. — Я не хочу этого, — повторил он. — А я не хочу быть отрезанным от своей магии и пленённым в твоём доме, Гарри Поттер. Что же нам с этим делать? Гарри слышал, что за этими словами кипела злость. У него от этого по спине пробежала дрожь, но он не отступил. — Ты должен был подумать об этом прежде, чем начать терроризировать целую страну, — выплюнул Гарри. — А ты должен был хоть немного поразмыслить, прежде чем забирать меня к себе домой, словно слишком большого домашнего питомца, — сказал Волдеморт, понизив голос. Гарри кричал, когда злился. Волдеморт же — наоборот. — Хватит врать, прежде всего, самому себе, если уж так настойчиво лжёшь мне.

***

Удивительно, но Волдеморт перестал пялиться на Гарри. Больше не было никаких прикосновений, никаких намеков. Гарри ожидал, что тот станет лишь противнее, но нет. Волдеморт продолжал делать Гарри завтраки, и, довольно часто, ужины. Они всё ещё разговаривали, будто ничего не произошло; Волдеморт был всё тот же, и, не считая того, что он называл кое-каких людей грязнокровками, или время от времени в красочных подробностях описывал, как бы он пытал некоторых министерских чиновников, сделавших ту или иную вещь, Гарри эти разговоры нравились. Он не мог ничего с собой поделать; язвительные замечания Волдеморта заставляли Гарри улыбаться; его высказывания, касающиеся последних узнаваемых из газет новостей, колебались от абсолютно незначительных до более важных и даже в какой-то степени просветительных. После стольких лет, именно благодаря Волдеморту Гарри наконец стал понимать что-то в политике. Потому что, в этом-то всё и дело: пусть Волдеморт мог увлечь Гермиону беседой, которая пройдёт мимо Гарри, но он также знал, как завладеть вниманием любых слушателей, которых бы ни выбрал. Во время третьего визита Уизли, Волдеморт каким-то образом ухитрился влезть в их с Роном разговор о магловском транспорте. Рон ни разу не говорил Волдеморту ни слова, лишь насторожено наблюдал за ним, но когда Гарри не смог объяснить ему, почему самолеты летают, а Волдеморт смог, Рон всё же решился задать пару вопросов. Вскоре Рон понял. Гермиона выглядела немного обескураженной: она много раз пыталась просветить Рона в этом вопросе, убедить его сесть на борт самолета в Китай, но у неё совсем не получалось. — Она не умеет изъяснять популярно, чтобы мог понять даже идиот, — рассказал Волдеморт Гарри, когда они остались одни. — Рон не идиот, и я тоже, — сказал Гарри, но без злости. — Возможно, вы и не глупы, но вы определено выглядите таковыми по сравнению с грязнокровкой. Она действует во власти иллюзии, будто все остальные способны понять всё, что может понять она, стоит только ей поделиться с ними наличествующей у нее информацией. Но дело не в этом. У меня значительный опыт общения с идиотами; ты встречался с некоторыми из моих Пожирателей? — В любом случае, откуда ты знаешь о самолетах? — Когда я был совсем ребёнком, задолго до Хогвартса, я хотел стать пилотом, чтобы путешествовать по миру. Коммерческие полеты тогда еще были в новинку и захватывали дух. Сердце Гарри пропустило удар. Он мог представить того мальчика: умного, бедного и запертого в приюте, отчаянно желающего вырваться наружу. В этом есть что-то столь свойственное обычным людям, столь приземлённое и такое прозаическое. Волдеморт тоже когда-то был ребёнком со своими мечтами, не включающими в себя массовые убийства. Волдеморт терпеливо слушал, когда Гарри возвращался домой после игры и возбужденно рассказывал все о матче Волдеморту. Гарри знал, что тому всё равно, но, так или иначе, это не отражалось на его лице. Когда пришло письмо от Дурсля, второе с тех пор, как Гарри покинул их обитель, Волдеморт прочитал его первым. Он не испытывал ни малейших угрызений совести, читая Гаррину почту в его отсутствие. Первое письмо, пришедшее примерно через пол года после окончания войны, было длинным, наполненным неуклюжими извинениями. Что-то о том, что Дадли приходилось заниматься терапией, после того, как он попал в неприятности, возникшие из-за алкоголя и уличных драк. Гарри в тот раз забросил его в мусорное ведро, будучи на пике своего самого беспросветного периода в жизни. Джинни тогда только бросила его, всё его окружение перестраивало свои жизни заново, и знание, что даже Дадли всё менял, выводило его. В новом письме извинений было даже больше. У Дадли появился сын, и он писал, что ужасно сожалеет о том, как они относились к Гарри. Что надеется, что у Гарри всё хорошо. Гарри вздохнул, сжигаемый завистью и злостью, и ответил. Поздравил с появлением ребёнка, заверил, что простил его, но в самом конце не удержался и бросил фразу, что выражает надежду, что Дадли держит сына подальше от своих родителей. — Зачем ты пишешь ему? — спросил Волдеморт, и что-то похожее на разочарование сверкнуло у него в глазах. Гарри пожал плечами. — Теперь он сможет оставить это позади. В любом случае, это не его вина. Как однажды сказал Дамблдор, хотя Дурсли пренебрегали мной и не смогли дать мне ничего хорошего, они также ударили и по Дадли, слишком избаловав его. Кроме того, это здорово, что он пытается стать лучше. Это… это стоит поощрять. — Ты идиот, — усмехнулся Волдеморт. — Неважно, — отмахнулся Гарри и запечатал конверт. Он мог бы отправить его по магловской почте, так же, как оно и пришло, но это большее усилие, чем Гарри был готов приложить ради своего кузена. Если у Дадли всё ещё были проблемы с совами, тогда он не сильно изменился. Так что Гарри отослал Мидаса, и пока он наблюдал за его полетом, ему становилось чуть-чуточку легче. Зиму сменяла весна, а Волдеморт свободно использовал магию прямо рядом с Гарри. И это потрясало. Ничего внушительного, но Гарри впадал в панику, когда видел плывущие в сторону раковины тарелки, которые повиновались небрежному взмаху закованного запястья Волдеморта. На лице Волдеморта проступало выражение больного удовольствия, когда он вглядывался Гарри в лицо, побуждая того что-нибудь сказать. Но Гарри молчал. Он игнорировал это, как игнорировал и все предзнаменования, что были до этого. Он просто крепче сжимал свою палочку, следил за ней внимательнее и отводил взгляд, когда вещи сами собой чинились или летели по воздуху, когда свечи оживали рядом с ним. И увидев Волдеморта, пытающегося трансфигурировать один из шкафов и потерпевшего поражение, он поспешил удалиться. Выражение чистого страдания на лице Волдеморта в тот момент, когда магия отказалась слушаться его… Гарри стало жаль его. «Он это заслужил, он никогда больше не должен использовать магию». Но Гарри всё равно жалел его. Свидетельство амбиций Волдеморта, его характера, обнаружил Гарри, когда спустился позавтракать две недели спустя и увидел шкаф расширенным, упрочненным и намного более изящным, чем раньше. Пользы от этого было немного… у Гарри весь дом был заставлен шкафами. Это было бессмысленно. Ничтожно. Просто показывало, что Волдеморт ни за что не признает себя побеждённым, независимо от того, о каком незначительном деле не шла речь.

***

Март ознаменовался двумя новыми нападениями подряд, как раз тогда, когда люди, казалось, решили расслабиться. Гарри, оцепенев, пялился на бумагу несколько минут, пока Волдеморт безразлично заваривал чай. — Я в ярости, — сказал Гарри, когда Волдеморт сел во главе стола. — Неужели? — спросил тот, кинув на него насмешливый взгляд. — Все, что я вижу, это отчаяние. Гарри открыл свой рот… — Не твори глупостей, — продолжил Волдеморт, забирая у Гарри газету и листая ее до тех пор, пока не находит рубрику Международных Отношений.