Один из них должен погибнуть от руки другого

«Фред, наверно, умер где-то в это время». Гарри кинул взгляд на часы и калачиком свернулся в постели. Колин. Лаванда. «Тонкс и Ремус, наверно, умерли где-то сейчас», — подумал он некоторое время спустя. Он мог как наяву видеть их в Большом зале, лежащих бок о бок с открытыми, невидящими глазами. Гарри чувствовал, будто его разрывает на части. Он помнил, как шёл мимо Большого зала, а воспоминания Снейпа еще были свежи в его голове, как он осознал все это. Он помнил, как остановился рядом с Невиллом и сказал ему убить змею, потому что нужно было думать о Деле. Это было единственное, что существовало для него. Единственное, что имело значение. Так почему же все удивились, когда ничего больше не было, когда Волдеморт исчез? — Это больно? — спрашивал Гарри Сириуса пять лет назад. — Вовсе нет. И он был прав. Умирать было совсем не больно. Именно жизнь всегда доставляла Гарри проблемы. В приступе отчаяния, он вспомнил о крестраже. «Нежеланный, закинутый подальше под лавочку, с трудом делающий каждый вдох». Гарри хотел помочь ему. — Ты не можешь помочь. Нам это не по силам, — Дамблдор. Чертов Дамблдор. Так много смертей, так много горя, потому что Дамблдор не счёл нужным попытаться помочь Тому Риддлу. Потому что Дамблдор был столь скрытен. Дамблдор любил давать людям вторые шансы. Он раздаривал их как конфеты. Бывшим Пожирателям Смерти, мелким преступникам вроде Мундунгуса, хитрым, расчетливым профессорам как Слизнорт. Но он не дал ни одного одиннадцатилетнему Тому Риддлу. «Был ли ты слишком ослеплён воспоминаниями о Гриндевальде? Или Тому уже нельзя было помочь? Был ли он неисправим уже тогда? Чувствовал ли ты что-то, отправляя меня на смерть, после того, как я был вынужден охотиться за крестражами по всей стране? Было ли тебе когда-нибудь дело до меня, до Сириуса, до кого угодно, кто не был важен для твоей миссии?» Гарри не помирился с директором. В некоторые дни Гарри ненавидел его. И ужасно скучал по нему в иные. Гарри хотелось бы знать, что сказал бы Дамблдор о его текущих жилищных договоренностях. У ног Дамблдора лежало много мертвецов. Но больше, намного, намного больше — у Волдеморта. Но Гарри и сам поучаствовал в этом в должной мере. Все те ученики, что пали в битве, выигрывая Гарри время на уничтожение Диадемы. Сириус. Гарри хочет умереть, печально это признавать, но он хочет умереть с тех пор, как адреналин Битвы выветрился, оставляя его опустошенным. Смерть живет с ним. Гарри встал и положил палочку в ящик тумбочки. Он глубоко вдохнул, а затем выдохнул. Он спустился по лестнице, прошёл по длинному, извилистому, темному коридору, постучал в деревянную дверь. Нет ответа. Гарри все равно вошёл, и обвивающая дверную ручку змея укусила его, когда он ее коснулся, оставляя две крошечных ранки на его руке своими острыми серебряными клыками. Она зашипела на него, и пять лет назад Гарри понял бы, что она сказала. Комната Волдеморта была роскошна. Не осталось ничего от той спальни, что он видел около десяти месяцев назад, когда отдавал ее Темному Лорду. Несколько свечей проливают на неё свой тусклый свет; на шторах из темно-зелёного бархата, плотных и тяжёлых, не было ни пылинки. Стоящий там же изысканно украшенный чёрный шифоньер блистал новизной. Здесь не было ни книг, ни портретов, а сверкающе-белые стены выглядели так, будто их выкрасили только вчера. Единственно, на тумбочке стояла фотография Беллатрисы, которую он, должно быть, украл из тех, что достал для Гарри. Кровать была прямо-таки королевская; на подпирающих четыре тяжёлых полога столбиках были вырезаны драконы. Простыни были темно-зелёными с примесью чёрного. Все шелковые. Волдеморт лежал поверх всего этого, верхнюю часть его тела поддерживало искусно вылепленное изголовье. — Ты мог сделать столько хорошего, — сетовал Гарри, пробегая пальцами по змеям, что перемещались по краю стола, которого он до этого никогда не видел. Он такой невероятно одарённый волшебник. — Я никому ничего не должен, — усмехнулся Волдеморт. — Никто не был добр ко мне. Гарри знал. Гарри знал, и он так сожалел об этом. Из-за того, что могло бы случиться. — Кроме тебя, — произнес Волдеморт, наклонив голову так же, как и тогда в лесу, когда Гарри явился, готовый умереть. — Ты добр ко мне. Может, тебе я и должен что-нибудь. Гарри думал, что все что ему нужно, это услышать это признание. Но ещё это было больно. — Я уничтожил твою душу, — сказал Гарри и почувствовал, как слёзы наворачиваются на его глазах. Разрушал ее, кусок за куском. Человеческую душу. Душу кого-то, кто так боялся смерти, что охотно расставался с ее частями, защищал их так яростно. Гарри был в жизни Волдеморта далеко не самым положительным персонажем. — Ты был марионеткой, выполняющей приказы. Ребёнком, играющим в войну. Когда пришло время, ты не смог произнести те слова. — Ты думаешь, что моя доброта делает меня слабым. Поэтому ты никогда не был ни к кому добр? — Ты слаб, — сказал Волдеморт, смотря на Гарри так страстно-глубоко, как никогда прежде. Потому как это был не один из тех его отточенных, обольстительных взглядов. Он не был рассчитан. Он был необработан, чист. — Но ты только мой. Лишь я могу тебя мучить. Играть с тобой. Заботиться о тебе. Только я. Что было бы, если бы Волдеморт знал, что Гарри его крестраж? Посадил ли он бы Гарри на цепь в темной пещере? Или держал бы его поблизости, как Нагини? Или он бы запер Гарри в серебряном, зелёном замке? — Никто не заботился обо мне, — произнес Гарри, и ему так чертовски больно от собственных слов. — Никто не готовил для меня. Молли готовила для всех них. Но никто не делал его любимые блюда изо дня в день. Всегда, когда Гарри вставал, его ждали чай и тосты, поджаренные ровно так, как он любит. Гарри даже не мог припомнить, когда ему последний раз приходилось делать что-нибудь по дому. Никто раньше не выслушивал его непрерывную болтовню. Гарри говорил, и говорил, и говорил, как никогда раньше, потому что раньше он всегда боялся наскучить им, потому что думал, что они не поймут, потому что думал, что не мог сказать ничего интересного. Он никогда никому не говорил о Дурслях, тете Мардж и ее собаках. Он рассказал Волдеморту все. Но если бы не Волдеморт, Гарри никогда бы не встретился с Дурслями. У него были бы мать и отец, Сириус и Ремус, что заботились бы о нем. Это причиняло боль, всё это, это ужасно сбивало с толку. Его невероятно тяготила эта двойственность собственных чувств. Он просто больше не хотел чувствовать всю эту боль снова. Магией клянусь не убивать Гарри Поттера. Но только это. Гарри жаждал той другой боли, что приносила успокоение его разуму, и Волдеморт знает это, знал ещё раньше чем сам Гарри. Гарри снял свою футболку, и тут же почувствовал, будто намного более утвердился в настоящем. Вина и горе отмежевались от него, в то время как стеснительность и опасения двинулись, дабы занять своё место, позволяя адреналину волной обрушиться на него. Волдеморт наблюдал за тем, как он снимал с себя всю одежду до тех пор, пока он не остался полностью обнажён. — Тебе придется умолять меня коснуться тебя, после того номера, что ты выкинул на кухне. Его нос уже зажил, но на переносице осталась размазанная капля крови. — После того, как ты настаивал, что не хочешь этого. Гарри прикрыл глаза. — Пожалуйста. Чувство унижения захлестнуло его, и да — оно смело все остальное. Это просто он и Волдеморт, в настоящем и в его голове. Прямо сейчас Волдеморт — единственное, что имеет значение. Разве так было не всегда, так или иначе? — Я зол, Гарри, — его голос стал так низок, что волосы на загривке встают дыбом. — Может быть, не стоит заниматься этим в данный момент. — Пожалуйста, — попросил он снова, открывая глаза. Гарри не переживёт эту ночь, запертый в своей голове один на один с мертвыми, виной и вопросами «что если». Он просто не может так больше. Волдеморт встал. Пульс Гарри подскочил ещё сильнее, хотя, ему казалось, это было невозможно. Было в Волдеморте что-то такое, что заставляло Гарри удерживать на нем все своё внимание. Волдеморт был неудержим, являл собой чистые уверенность и властность, а его внушительный рост лишь утверждал иллюзию, что против него невозможно бороться. Это была не просто иллюзия. Многие пытались бороться с этим человеком, покончить с ним. Никто не преуспел. Даже Дамблдор. И то, что Гарри видел его таким, словно давало ему позволение оставить борьбу, сообщить разуму, что это бесполезно. Просто отпустить. Принять это. — На колени. Он пал, дрожа, как марионетка, которой оборвали нити, как тот, кто ужасно устал и наконец получил разрешение на передышку. Он не был под Империусом, но ощущалось всё именно так. То, каким легким он ощущал своё тело, то, как напряжение и страхи покидали его. То, как он почитал единственно важным слушать этот глубокий, уверенный в себе голос. Волдеморт обошёл Гарри и встал у него за спиной. «Что он собирается делать?» — задался вопросом Гарри, не имея возможности его увидеть. «Что он делает?» — подумал он по прошествии нескольких долгих секунд, когда ничего не произошло. Предвкушение, неизвестность заставляют Гарри твердеть… что бы он ни чувствовал. После Волдеморт, должно быть, тоже оказался на коленях позади него, потому что на плечо Гарри опустилась рука и толкала его вперёд до тех пор, пока он полностью не перенёс вес на свои руки и колени. Ковёр очень мягкий, краем сознания заметил он. Пальцы Гарри буквально тонули в нем. — Не двигайся. Рука покинула его плечо, но оставила этот участок кожи, по сравнению со всем остальным, гореть огнём. Уже только от этого на него накатывало возбуждение. Гарри закрыл глаза, сердце гулко билось о рёбра. Волдеморт сплюнул — послышался характерный звук — и это поразило Гарри, поразила такая пошлость, от человека, который преподносит себя как Лорда. Он схватил Гарри за правое бедро с такой силой, что наверняка оставил синяки; в это же время один из пальцев Волдеморта легко проскользнул Гарри в рот. Гарри издал какой-то задушенный звук, вздрогнул… — Не двигайся, — повторил Волдеморт, а его хватка на бедре стала еще более крепкой. Это требование было почти невыполнимо, когда влажный палец стал надавливать, медленно проникая внутрь. Сдавленные звуки сорвались с приоткрытых губ Гарри. Он словно был в огне — так неожиданно горячо ему было. Дело было не просто в инородных чувствах, в том, как мышцы бунтовали против вторжения — все крылось в мысли, что это с ним делал Волдеморт. Он не дал Гарри времени привыкнуть, вскоре после этого проталкивая ещё один палец. И если один ощущался всего лишь странно, то проникновение двух было довольно неприятным, заставляя всё внутри гореть от растяжения. Гарри больше не мог сосредоточиться ни на чем ином — он чувствовал лишь те части тела, что соприкасались с Волдемортом. — Тебе снилось это, с крестражем? Сны Гарри в палатке были… ладно, они были такими, какими он хотел их видеть, Медальон угадывал его желания и пытался им угодить. А Гарри хотел любви в те темные, ужасные месяцы. Он хотел утешения, после того, как Рон ушёл, а Гермиона совсем перестала говорить. Том одаривал его длинными, глубокими поцелуями, обнимал Гарри, медленно дрочил ему, прежде чем взять его в рот. И иногда Гарри мог вернуть ему услугу, желая тоже доставить Тому удовольствие, но его разум никогда не вызывал в воображении нечто такое. — Нет, — выдохнул Гарри, а затем пальцы Волдеморта слегка коснулись чего-то, что послало волны яркого удовольствия вдоль его позвоночника, заставляя член дернуться. Это длилось лишь секунду, но заставило Гарри трястись много сильнее, чем то было раньше. Волдеморт не нежничал и не осторожничал. Он скорее был методичен. Гарри на краткий миг стало интересно, с кем тот делал это раньше. Но он не мог больше удерживать внимание на этих мыслях, слишком сосредоточенный на обжигающем растяжении, на том, как оно смешивалось с удовольствием, когда Волдеморт вновь касался его простаты. Гарри не мог быть уверен, но где-то через минуту у него закралось подозрение, что Волдеморт специально избегал ее, давая Гарри лишь слегка вкусить наслаждение, но не более. Затем он отнял свои пальцы, и это чувствовалось даже странно… Волдеморт снова сплюнул. Это заставило что-то в животе Гарри перевернуться. Член Волдеморта, твёрдый и горячий и большой, настойчиво прижался к Гарри. «Блядь, — подумал тот. — Блядь-блядь-блядь». Он испустил приглушённый крик, когда Волдеморт стал принуждать раскрыться его неподатливую плоть. Было больно. Все его мышцы, словно в насмешку, напряглись даже больше чем до этого, став очень твёрдыми. Гарри заставил себя оставаться неподвижным, крепко вцепившись пальцами в ворс ковра. Волдеморт толкался вперёд все глубже и глубже, до тех пор, пока не вошел полностью. Не останавливаясь, он двинулся назад, заставляя Гарри хныкать. «Он трахает меня», — пронеслась у Гарри в голове мысль, как если бы до него дошло только сейчас. Когда он неспешно, но непреклонно толкнулся обратно, локти Гарри подогнулись, он упал на пол и уложил голову между рук, прикусив губу и сильно зажмурив глаза, пытаясь не закричать. Но когда Волдеморт начал двигаться в определённом темпе, Гарри бездумно попытался отодвинуться. Пальцы обернулись вокруг его члена, и Гарри удивился, но он все еще был твёрд. И теперь у него закружилась голова от того, что он чувствовал одновременно и боль в заднице, и всё возрастающее наслаждение от умелых ласк Волдеморта. «Я так не смогу кончить», — подумал он, но боль гналась за удовольствием, и, в противоположность, тело Гарри содрогнулось. Он кончил несколько минут спустя, когда Волдеморт перестал трахать его, просто оставаясь в нем. Это был какой-то даже мучительный оргазм. За его закрытыми веками взрывались белые звёзды, тело сжалось и сильнее стиснуло член внутри него, принося ему больше боли. Он даже не смог узнать свой голос, когда из его рта вырвалась череда бессвязных звуков. Гарри не мог думать, совсем, у него не возникало никаких мыслей из-за сочетания боли и удовольствия, которое и было конечной целью всего этого. Он не думал о том, что было пять лет назад. Как сражённый Волдеморт безжизненно пал в Большом зале. Волдеморт, должно быть, помнил об этом, потому что был груб, когда стал двигаться вновь. Гарри инстинктивно дёрнулся вперёд, пытаясь вырваться… Волдеморт сильнее сжал его бедро, другой рукой надавил Гарри между лопаток, прижимая его к полу. Он опустился на Гарри так, что его грудь касалась его спины. — Можешь попросить меня остановиться, если хочешь, — его рот почти касался уха Гарри… Гарри продолжил молчать. — Хорошо, — Волдеморт отнял от Гарри свою верхнюю часть тела. — Ты знаешь, что заслужил это. Гарри знал. Он не мог быть уверен, как долго это продолжалось. Время просто остановилось. Возможно, что он упустил из памяти некоторые моменты, слишком сосредоточившись на том, чтобы просто оставаться неподвижным, оставаться неподвижным. Это единственное, что имело значение. Он даже не осознал, когда Волдеморт кончил, и понял, что всё закончилось, лишь лёжа на полу и трясясь с головы до ног, когда пот и слёзы смешались на его лице, и он тяжело дышал. Все его тело болело, особенно задница и поясница, но на него накатывало лишь смутное чувство облегчения. И ещё — боль утраты, потому что Волдеморт наверняка выставит его за дверь, а Гарри не вынесет одиночество. Волдеморт повернул его лицом вверх, и даже это крохотное движение вновь разожгло в нем боль. А затем он взлетел. Нет, не так. Он поднялся вверх у Волдеморта на руках. Словно он ничего не весил. Гарри и сам чувствовал себя невесомым, прижимаясь к его груди, держась за его шею. Даже лёжа на холодных шелковых простынях, Гарри не отпускал его, уложив свой лоб Волдеморту на плечо. «Ты не можешь держать его рядом, если он этого не хочет». Гарри не мог заставить Волдеморта делать что-либо. «Ты не можешь заставить его любить тебя. Ты не должен хотеть этого». Его накрыла другая холодная простыня. — Спи, — последовала команда, и вот так просто Гарри провалился в беспамятство.

***

Он ещё не успел полностью прийти в сознание, когда его затопил дискомфорт. Гарри застонал и покрутился в постели. Простыни соскользнули с его живота. Он чувствовал себя странно; он чувствовал… шелк? Гарри открыл глаза, нащупал свои очки на прикроватной тумбочке… Наконец, они оказались у него на лице, и он сообразил, что находится у Волдеморта в комнате. Он вспомнил. «Пиздец». Жар охватил его грудь и лицо, и как ему после этого вообще смотреть Волдеморту в глаза? Он увидел свою палочку здесь же на тумбочке, и это заставило его почувствовать облегчение, он схватил ее… Только он оставил палочку в своей комнате, запертую в выдвижном ящике, не желая находиться с ней вблизи Волдеморта в том состоянии, в котором он находился. Гарри подскочил с кровати. Его ноги почти подогнулись под ним, и всё что пониже спины тоже противилось любому его движению. Волдеморт спокойно посмотрел на него с другой стороны кровати, все еще одетый в ту же мантию, что и прошлой ночью. — Доброе утро. Он выглядел очень уж бодрым, а его улыбка наводила ужас. Прежде чем Гарри успел почувствовать что-либо из того, что ему полагалось чувствовать насчёт того, что произошло между ними, он увидел руки Волдеморта, безучастно лежащие на коленях. Рукава были закатаны… А наручники отсутствовали. Ужас охватил каждую клетку тела Гарри. Чистый, неподдельный ужас. Темный Лорд, наконец, свободен.